50 Оттенков Кайсаг

Исаги видит странные сны. Очень странные сны. «Извините, я, кажется, вселенной ошибся.» Это первое, что приходит ему на ум, когда он открывает глаза. Ну потому что очень уж слабо верится в то, что, благополучно засыпая зимним вечером в теплой и — спасибо Кайзеру, что оказался не прочь услужить ему подушкой — мягкой кровати, каким-то чудом оказаться там, где он сейчас был: в спину не слишком приятно впивается, судя по всему, камень и лишь какая-то ткань, на скорую руку скомканная в импровизации подушки, бережно укрывает от твёрдости его голову; волосы, да и в целом всё, насквозь мокрое, но это доставляет дискомфорт только потому, что, видимо, рубашка липнет к телу очень неприятно, точно пиявке уподобившись, в то время, как температура воздуха вокруг более, чем располагает к тому, чтобы в воду окунуться — так невероятно жарко, что если он сейчас вернётся обратно в кровать и застанет открытое окно, он Кайзеру об этом даже слов- нет, взгляда недовольного не выдаст; факт того, что совсем рядом шумит море, почему-то, даётся ему сложнее всего в принятии, но, под аккомпанемент громкой чайки, что, вероятно, и есть тем, что сейчас закрывает глаза от попадания прямых лучей солнца, Исаги мирится с тем фактом, что он сейчас на море и, похоже, довольно далеко от какого-либо пляжа, ведь людей не слышно вовсе. Рефлекторно облизывает сухие губы. — Проснулась, спящая красавица — Голос смутно зна- Да ладно, он с самой первой секунды понял, кто именно сейчас над ним ворковал. Только вот, почему он здесь? Нет, вопрос, скорее, почему они вдвоём здесь. Йоичи открывает глаза, которые резво мечутся в сторону внешнего раздражителя, и полностью подрывается, игнорируя, только сейчас замеченную, боль в бедре. — Губки пересохли? Давай поцелую. — Михаэль.? — Он зажимает рот рукой, словно на, одиноко стоящем посреди водной глади, клочке земли есть ещё кто-то, кто мог бы услышать это, и в неподдельном шоке округляет глаза. Первое, за что цепляется взгляд — его, Господи, уши. Нежные, полупрозрачные и наверняка хрупкие перепонки, как в тех красиво нарисованных изображениях русалок, что он иногда видел в интернете, соединяются между собой, образовывая, изящно-угловатую, ушную раковину; Затем переводит взгляд за его спину и видит. хвост. Словно рыбий, с бирюзовыми, переливающимися фиолетовым и золотистым, самоцветами чешуек, что бережно собирают на себе, тоже драгоценно блестящие, капли солёной воды, хвост мерно покачивается, выглядывая из воды ровно настолько, чтоб можно было в деталях рассмотреть плавник. — А говорил, имя моё не помнишь~ — Он оживляется так, словно выиграл большой приз в лотерее, и руками отталкивается от берега, перетекая на спину. Хвост разносит брызги и Йоичи, почему-то, на подсознательном уровне понимает, что делает он это не совсем нарочно, когда радостно кружится в воде, а затем и вовсе ныряет, скрываясь из виду среди морской пены. Стоп. — Куда ты?! — Он наклоняется над водной гладью, когда, поднятые слишком активными действиями, волны стихают, и блондин в эту же секунду коварно выплывает, мокро соприкасаясь с ним губами. Йоичи вздрагивает от неожиданности и выпрямляется, собираясь возмутиться, но слишком сильно теряется, когда, отстраняясь, слышит громкий хлюпающий звук. Бесстыдный Кайзер не пожалел на поцелуй ни слюны, ни, судя по жжению на покусанных губах, морской воды. — Так намного лучше. — Пропевает довольно Кайзер, вслед за ним подтягиваясь на руках выше для ещё одного поцелуя. — А-то у тебя правда такие сухие губы, сладкий~ — Исаги, кажется, нагло обманывают, когда Михаэль притворно возвращается на своё прежнее место — уместив локти на берегу, всё ещё по пояс в воде, а потом снова резко поддаётся вперёд и ещё раз целует. Просто лёгкое касание губами, которое, почему-то, пьянит его больше, чем любое пиво. — Нингё. — Вырывается совсем тихо, когда он закрывает рот рукой, полностью и этот жалкий шёпот заглушая. Но, видимо, абсолютно зря он это делает, потому что Кайзер вдруг коротенько мычит вопросительное «мм~?» и невинно хлопает своими пушистыми ресничками. Его — неужели они всегда настолько манили прикоснуться? — волосы, из, наверняка, чистого золота отлитые, блестящим атласом покачиваются, поддаваясь лёгкому движению его головы набок в немом вопросе, а потом и вовсе развиваются по ветру, дорогим шёлком приковывая к себе взгляд. — Как оскорбительно! — Если бы Йоичи не знал его так хорошо, как есть в самом деле, то ни за что бы не догадался, что его оскорблённое личико — притворство и не более того. Но, откуда он вообще знает, кто такие нингё? — Тебе головушку напекло, или ты правда нахал? — А Кайзер всё продолжает театр одного актера, деловито складывая локти на шершавой поверхности камня. Теперь уже Исаги вопросительно вскидывает брови. — Ты говоришь «нет»? — Да-да, он искренне готов признать, — только себе, этому высокомерию во плоти он чёрта с два скажет — что в данный момент создание представшее перед ним с этими неизменно-обольстительными глазами совсем не похож на тех страшных, приносящих лишь войну да другие бедствия, тварей, о которых ему рассказывали на уроках в школе, но как тогда можно ещё назвать- — А ты снова хочешь это оспорить, достопочтенный? — Он с нескрываемым вызовом щурит глаза, выражая лёгкую насмешку через приподнятую бровь. — Ты не видел меня? — Михаэль в этот раз уже прикладывает усилия, взбираясь на сушу и громко шлёпая хвостом рядом. — Чт-что ты делаешь?! — Как бы там ни было — идея взобраться на, нагретый солнцем даже для него самого слишком сильно, камень, когда у тебя нижняя половина тела имеет поразительно сходство с рыбой, кажется, как минимум, удовольствием сомнительным. — Успокойся. — Цыдит он, затыкая ему рот одним лишь жестом руки. А потом обаятельно, невероятно сладко и пленительно улыбается, легонько — что есть для него удивительным, учитывая размер и, наверняка, вес — покачивает хвостом, что притягательно блестит на солнце. Да и сам он, надо полагать, из солнца сотканный — весь такой из себя светящийся, блестящий мокрой кожей, неизменно бледной, и переливающийся самой красивой радугой, что ему доводилось видеть хоть раз в жизни, своими чешуйками. Белокурые, немного, словно, выжженные на солнце, пряди, верно, пропитались тёплыми лучами от луковиц до самых, чуть закрученных к концам, кончиков, что смешивали в себе тепло раскалённого воздуха и холод моря. Его пальцы, пропахшие каждой клеточкой рыбой и чем-то ещё, сладостно-неописуемым, навечно вобрали в себя приятную жгучесть солёной воды, желанную прохладу летней звёздной ночи, игривость шумящих, резвящихся вокруг острых скал и о них же разбивающихся с силой, волн и лёгкости беззаботно насвистывающего свои мелодии ветра. Голубые, тоже, очевидно, в себе ещё один океан поместившие, радужки, по-хищнему ласково и доброжелательно в собственные омуты затягивающие, тоже налившиеся заревом звёздным и поцелованные луной, глаза. — Ты. — Ага, я~ — Его губы тянутся изящной улыбкой и, он готов поклясться, даже разговаривай Йоичи на всех языках в мире — нигде не нашлось бы слова, что смогло бы описать, сколь сильно она, эта улыбка, чарующая. — Подлый ундин, собирающийся утащить тебя на дно~ — Мечтай. — Блондин теряет прежний энтузиазм и снова фальшиво печалится. — Как ты можешь быть таким чёрствым ко мне? — Он хлопает глазами, нарочито невинно надув губы, и медленно сползает обратно в воду. Правда, погружается обратно в море он не так уж и плавно, вместо этого предпочитая напоследок окатить и Исаги, опрометчиво не отошедшего назад, водой. Йоичи вдруг становится абсолютно плевать на то, почему и каким образом он сейчас видит то, что видит, потому лишь хмыкает и, потешаясь явным выражением озадаченности на чужом лице, буднично укладывает руку на его мокрые волосы. — Хочу уши твои потрогать. — Мир сводится к лицу напротив, когда Кайзер от этого жеста рдеет. Но Йоичи прямо сейчас слишком хочется потрогать его уши, потому он через некоторое время переспрашивает. — Можно? — Кайзер снова резко расплывается в улыбке, поддаваясь вперёд. Он хватает его за — а он и не заметил изначально — босые ноги, обхватывая лодыжки, и тянет на себя, заставляя от неожиданности вскрикнуть. — Не переживайте, капитан, я не утаскиваю на дно людей, которые мне нравятся~ — Сладко шепчет ему на ухо, когда, наплевав на его штаны, заставляет Исаги сесть на край и опустить ноги в воду. А потом кладёт на них голову. — А минутой раннее ты говорил мне другое. — Замечает с ехидством — ему нужно правда меньше общаться с этим нахальным немцем — Исаги, укладывая руку на его блондинистую макушку вновь. На этот раз уже смело зарывается в копну волос и продолжает. — Память совсем короткая, рыбка? — Он надеется, что не покраснел вплоть до того момента, пока сам Михаэль не розовеет на глазах. Он ошарашенно застывает, даже не мысля о том, чтобы скрыть своё, отягощенное озадаченностью, лицо и глупо хлопает глазами, поднимая на него вопросительный взгляд. — Что ты сказал.? — Он вдруг, в полной мере осознав это, восторженно — нет, правда так, словно ему только что самую счастливую новость в его жизни преподнесли — улыбается, во все глаза его рассматривая. Его, вновь поднимающий пушистые волны, хвост очень красноречиво это подтверждает, когда активно мечется из стороны в сторону. — Скажи ещё раз. — Детское озорство непонятным образом смешивается в этих блестящих глазах с, более привычным, ехидством и самодовольством, но первого в его взгляде сейчас точно больше, хотя бы потому что на лице всё ещё сияет эта лучезарная ухмылочка. — Р-р. — Он вдруг тушуется и мнется, потому как, неудачно проснувшееся именно в этот момент, смущение во всю приказывает ему прикусить язык и больше ни за что в жизни не открывать свой дурной рот. Улыбка на его лице гаснет и он с небывалым скепсисом приподнимает брови. — Ты тренируешь дикцию сейчас, или что ты делаешь? — Михаэль смотрит на него снизу вверх, всё ещё подбородком прижимаясь к бедру, и японец на его раздражение не реагирует никак. Слишком увязает в своём внутреннем конфликте на тему того, стоит ли прикусить язык, или же лучше правда сказать. Кайзер, кажется, соображает, что к чему, и второй вариант видится Йоичи в разы заманчивее, когда на него обращают невинный, умоляющий взгляд. Не нравится кнут? Он уступит и даст пряник. В этом весь Кайзер к нему по отношению, если честно. — Почему ты такой симпатичный, придурок? — Он выдыхает шёпотом, но чужие уши, видимо, не просто так такие выдающиеся внешне — Михаэль его даже так без труда слышит. — Спасибо, конечно, но я всё ещё жду, пока ты повторишь. — Он хитро улыбается, но быстро возвращается к своей наигранной невинности. — Ну же~ не будь таким грубым и выполни мою небольшую просьбу. — Он накручивает прядь волос на палец и кокетливо строит ему глазки. А потом, так и не добившись результата, немного — проблема только в том, что искренне — печалится и поджимает губы, опуская голову. Огоньки в его глазах меркнут и это заставляет сердце в протесте сжаться. — Ну и не надо мне ничего~ — Обиженно выдыхает, поудобнее устраиваясь на его коленях и показательно отворачиваясь от него, чтоб взглянуть на море. Солнце плавно, словно желая остаться за этим незамеченным, плывёт всё ниже к горизонту, лаская водную гладь золотыми лучами. В его волосы снова, разве что, намного ласковее, чем до этого, вплетаются чужие пальцы. Исаги трепетно гладит его по голове. — Рыбка. — Ему это стоит титанических усилий, но смотреть на настолько опечаленное лицо и понимать, что это он причина, слишком неприятно, чтоб у Йоичи вообще был выбор. Кайзер снова дёргается и требовательно поддаётся чуть вперёд, намекая, застывшему на мгновение в своих размышлениях, Исаги о том, что он может — «должен» подошло бы больше — продолжить свои ласки. — Ещё. ещё раз скажи. — Он одобрительно покачивает хвостом вновь и — Йоичи будет наглым лжецом, если скажет, что не считает это до невозможности милым — жмурится от удовольствия, стоит чужим рукам мимолётно погладить чувствительные точки за ушами. А потом и сами уши трогает, несмело касаясь пальцами лишь края уха. — Милая рыбка. — Шепчет он, выводя кончиком пальца символы на его коже. Нежных перепонок всё ещё боится коснуться, потому остаётся массировать один участок. — Если ты правда так думаешь~ — Он выглядит до невозможности удовлетворённо и — Исаги хорошо умеет, но не любит обманывать себя — очень мило льнёт к его рукам. — Мне не будет больно, если ты просто не будешь их сжимать. — Михаэль, как и всегда, слышит его мысли и окончательно закрывает глаза в немом блаженстве, когда брюнет, с неописуемой осторожностью, надо сказать, скользит пальцем ниже, соприкасаясь с прохладной, гладкой плевой. Он просыпается — это был всего лишь сон. Неудивительно, на самом-то деле. Разве что, немного-много тоскливо. — Что тебе снилось~? — Привычный тон дополняет хрипотца и Йоичи чувствует бегущие по спине мурашки. Михаэль растягивает губы в елейной улыбке, когда его шёпот затекает в уши тягучей карамелью. — А тебе зачем? — Он собирается повернуться на другой бок, уперев лоб в горячую батарею, но, во-первых, спина верно подсказывает, что та отнюдь не такая тёплая, — или тогда просто ещё не было так холодно? — как была, когда он только-только засыпал, и, во-вторых, его, максимально любовно, мягко притягивают для объятий, от которых он физически не может отказаться — лишь неумолимо плавится в тёплых руках. — Сначала я пытался напоить тебя, потому что ты просил воды и облизывал губы, — Исаги прокручивает произошедшее недавно и правда вспоминает чувство утоления жажды. Ну да, если блондин «пытался» — значит у него получилось. Он показательно проводит кончиком указательного пальца по его губам и хихикает, когда Йоичи на это, уже по привычке, послушно приоткрывает рот. Словно поцелуя ждёт. Впрочем, он в любом случае его получает. — потом ты оттолкнул меня и бормотал что-то. Я даже успел подумать, что тебе снится кошмар. — Передумал? — Откуда бы немцу знать, что ему там снилось? — С тем, как ты потом улыбнулся сквозь сон, могу с уверенностью сказать, что да, передумал. — Кивает он. Ему, наверняка, было необычайно весело наблюдать за этим, потому как Михаэль снова фыркает, вспоминая что-то, явно произошедшее в недалёком прошлом. — Но это ещё далеко не всё, мой дорогой Йоичи. — Он почти мурлычет и немножко крепче стискивает его в своих объятиях, неумышленно прижимая к собственной груди. А сердце у самого-то стучит активнее. — Я слышу биение твоего сердца прямо сейчас, Кайзер. — И не сказать, что этот факт его не радует. Йоичи охотно сползает совсем немного вниз, чтоб ухом прижаться точно к тому месту, где так громко сходит с ума его сердце, и закидывает на него ноги. — А вот об этом я и расскажу. — Блондин вовсе не возражает и наоборот — руками хватает его под, сложенные на его бёдрах, колени, подтягивая его ноги ещё ближе. Исаги достаточно гибкий и Кайзер хорошо осознаёт, что подобная поза не причинит ему какого-либо дискомфорта. Он позволяет, как обычно, обнять себя за предплечье. — Ты заставил меня смутиться, малыш Йоичи. — Японца подобное заявление немало интриговало бы, не будь он так хорошо знаком с этим человеком — Кайзер, как бы он не пытался строить из себя невесть что, на самом деле прикрывал краснеющие уши волосами каждый раз, стоило Йоичи сказать банальное «я люблю тебя», не говоря уже о искренних комплиментах и проявлении своих чувств. Но он был с ним знаком, причём довольно давно, чтоб преспокойно закрыть глаза, по-прежнему слушая чужой голос. — Да неужели? И что такого ужасного я сделал, ваше высочество? — Плевать, что ему будет стыдно за сказанный им сейчас бред, когда он окончательно проснётся — тогда он просто спихнет это всё на то, что ещё не отошёл от сна, а Кайзер, в надежде и на следующее утро получить дозу любви и внимания, учтиво сделает вид, что верит ему и, немного подразнив, цепляться перестанет. — Ты начал ко мне приставать. — Нарочито стеснительно начал он, вопреки своему кроткому тону бесстыдно блуждая руками по его спине. Его ладонь скользит по позвоночнику вниз, изредка останавливаясь для круговых движений, и ползёт дальше. — Прекрати. — Михаэль разочарованно цокает языком, когда его рука, как по волшебству, замирает в нескольких сантиметрах от резинки чужих штанов. Что-что, а вот ручонки Кайзер распускает только имея на руках — или губах, тут уж как получится — подтверждение тому, что всё Йоичи устраивает. Только Йоичи, потому что никто другой его на рукоблудие не толкал никогда. — Ты не хочешь брать на себя ответственность за то, что со мной сделал? — Теперь Йоичи сам безбожно краснеет, на что Кайзер спешит успокоить его собственным смехом и вернуть руку повыше. — Шучу~ — Он снова хитро щурится и, видимо, норовит подразнить его ещё немного, но вспоминает о том, с чего всё началось и возвращается к этому. — У тебя глупые шутки. — Бурчит он, лениво бросая на него беглый взгляд. Потом снова закрывает глаза, тщетно пытаясь не уснуть снова — получается из рук вон плохо, потому что Кайзер слишком хорошо знает, как сделать приятно. — Да? А часом ранее ты говорил мне другое, малыш Йоичи. — Исаги повторно окидывает его взглядом и застаёт момент, когда и сам Михаэль прикрывает глаза, по-прежнему улыбаясь. — Зато ты милый. — Ладони с предплечья скользят к щекам и он с удовольствием на них совсем немного надавливает, ощущая мягкость. Да-да, пусть при взгляде и не подумаешь о таком, но у Кайзера запредельно приятные на ощупь щёки. — Ага, это я от тебя сегодня уже успел услышать. — Он улыбается пошире, лениво приоткрывая глаза тоже. Когда руки Йоичи снова перетекают к его предплечью, немец вновь спокойно закрывает глаза и быстро проваливается в сон. Следом и Йоичи засыпает. Снов уже не видит, но неуловимые поглаживания от этого только лучше ощущаются, поэтому он не жалеет об отсутствии сновидений. Позже, вечером того же дня, когда Кайзер с такой дотошностью пытается сохранять свою безупречную репутацию интеллигента непорочной, что даже не грубит человеку, который с завидной напористостью уговаривает его сняться в рекламе женского, чёрт возьми, нижнего белья, Исаги не удерживается от того, чтобы полапать его, пусть и не такие впечатляющие, как во сне, но не менее от этого манящие своей чувствительностью, уши. ••• » — Что происходит?» В ушах свистит и завывает ветер, царапая, пытаясь ухватиться за плечи, остановить. Воздух свежий, с лёгким запахом дыма, что почти перебивается ароматом хвои и деревьев в целом. Лес. Укрытый, бережно спрятанный в черноте шелковистых волос ночи, затерявшийся меж складками пышной юбки тумана, лес. Деревья могучими стражами молчаливо охраняют эту землю, отпугивая всех своими точёными фигурами, что в тёмное время суток верно обращаются в приводящие в ужас очертания самых страшных существ с длинными, костлявыми конечностями. Под ногами хрустят громко, будто прося помощи у, завывающих где-то там, глубоко-глубоко в непроглядной чаще, волков, ветки, жалостливо, смиренно опавшие листья шелестят, переговариваясь тихо меж собой, и блестят, изредка ловя свет луны, что всё же пробивается сквозь густую крону, хлюпают, рыдая, когда и те проблески исчезают, и злостно разлетаются брызгами и каплями уносятся по ветру дальше, в надежде хоть там лучик лунный поймать, большие лужи. Его тянут за запястье и он бежит по веткам, листьям и лужам, уносясь вместе с ветром всё дальше от завывания волков. На нём лёгкая юката, которую рвёт, волнует, дразнит ветер, чтоб забраться под уязвимый хлопок и лизнуть желанную, влажную кожу, мелкими иглами вонзаясь в тонкий эпидермис, предупреждая о том, что дальше — лишь мгла и холод лесной ночи с очертаниями деревьев-пугал, лишь выжженная земля, о которой местные жители сочиняют легенды, лишь клацающие пасти волков. На нём дзори, промокшие и лишь чудом, загаданным под падающей звездой желанием, или, может, проданной дьяволу душой, ещё не слетели с ног, не растерялись кусочками о ветки, не дали упасть прямо в небольшое озеро, что ошибочно прозвали лужей, и не стёрлись в порошок о листья. Когда вой со спины смешивается с гневными окликами людей где-то там же, деревья на мгновение правда оживают и тянут раскидистые ветви-лапы к нему, а шёпот листьев переходит в какофонию громких, кажется — проклятий, должно быть страшно. Должно пробить дрожью не только холода, но и страха, должно сбиться окончательно дыхание, должно потерять рассудок сердце, должны подогнуться ноги, должна кровь отхлынуть от лица. Должно что-то на подкорке щёлкнуть «конец», но тёплая ладонь, накрепко приклеенная к его запястью, выкованная железными кандалами на руке, крепчайшей клятвой высеченная меж голубоватых вен, заставляет щёлкнуть лишь «всё в порядке». — Ты боишься? — Больше нет. Конечно, кто ж ещё может так бессовестно хватать его за руку, если не Кайзер? Кому бы он позволил это сделать, если не Кайзеру? — Что происходит? — У него сиплый голос. Глотку царапают тысячью раскаленных докрасна иголок, поливают жидким то-ли азотом, то-ли золотом, и сдирают слизистую изнутри заточенной под нож чайной ложкой. — Ты спал всё это время, или как? — Он, вообще-то, так и делал. Просто спал в объятиях — почти того же — Кайзера, считая сонно овец. Картинка меняется. Вообще всё меняется: в затылок больше не разбиваются крики людей, заунывный плач веток, оскал голодных волков, или шум шагов; ночь вяжет волосы в косу, вплетая между серебряную ленту лунного света, что отражается от всё тех же, только больше не надрывных, не отчаянных больше луж; туман бледнеет, стелится по зелёной траве и вовсе испаряется, опадая каплями росы; заканчивается лес, напоследок гладит макушку веткой и дарит на прощание поцелуй с запахом хвои, выпуская с объятий; появляется тропинка, старательно протоптанная с дотошной аккуратностью, что после ливня не имеет, увы, никакого смысла; то тут, то там взрастают, цветут мягким свечением низенькие фонари, даруя глазам долгожданный свет. Меняется всё, только рука остаётся на запястье. Когда шум стихает, появляется свет, он слышит, как в такт чужим шагам звенят, ликуют точно колокольчики и видит. видит шесть пушистых хвостов. Кайзер всё тот же — неизменно улыбается хитрой лисицей, щурится довольно, острит взглядом, плавно ступает по земле уверенной походкой, пока пряди лишь рассыпаются по воздуху драгоценным шёлком, но другой — на нем парящее кимоно, полыхающее цветами, что искусно вышиты золотыми нитями, на нем рукава, на два шага позади развивающиеся горделивым знаменем, на нём нефритовой твёрдостью заколка невероятной схожести с настоящей бабочкой, что держит незамысловатую, утонченную причёску целой и ничуть не поддаётся ветру, не выпуская и прядки, на нём вереницы, паутины серебряных цепочек, нанизанные на них колокольчики и такие же искрящиеся под ласковыми пальцами луны кольца, на нём необъятные облака-хвосты, что уподобляются густой пене, на нём неоспоримым знаком величества острые лисьи уши. — Они сказали, что сожгут меня и развеют прах по ветру~ — Михаэль смеётся. Мелодия разливается по поляне, куда они вышли, щекочет уши. Он рукой скользит ниже, позвякивают тому в подтверждение мириады серебряных браслетов на его запястье, и путает их пальцы одним неразборчивым узлом. — Ты, я надеюсь, больше не пойдёшь в то жалкое городишко? — Не знаю. — Он ничего не знает. Не понимает в корне происходящего и, в самом деле, не желает этого делать. Желает только остаться в этом месте на подольше. — Вау~ Дальше, в том месте, где пушистое покрывало травы подходит к концу, растекается озеро. Необъятное, кристально чистое, настолько спокойное, что даже хрупкие лотосы не трепещут на ветру, озеро талого снега, родниковой воды и утренней росы. Над ним розовой тучей свесилась грузно раскидистая сакура, собой скромно любуясь в отражении и в благодарность рассыпающая рядом хлопья-лепестки, что путаются, мешаются с лотосами. Вода настолько прозрачная, что без усилий можно разглядеть гладкие камни, небольших рыбок — юрких карпов, пестрых узорами и цветами, и узлы корней всё того же лотоса. Дальше, за озером, возвышается, утопает в цветах вокруг, небольшая хижина. Дальше, за небольшим холмом, необъятным океаном рассыпаются цветы. Они всюду, куда не взгляни. Кажется, вся земля за рубежом аккуратных гор обросла густым слоем нежно-фиолетовых и белых цветов. Кажется, словно холма — грань, разделяющая реальности. Кажется, что за ними нет ничего, кроме сказочных цветов и ласкового ветра. И небо такое же бескрайнее — звёзды рассыпались искрящейся солью по сатину небосвода. И Исаги взглядом их считает, чтобы не потеряться — всяко проще, чем не теряться в этих глазах. Так красиво. а Кайзер снова смеётся. Тоже красиво. — Что такое, Йоичи-кун~ — Странно, но ничуть не раздражающе. То есть нет, раздражающе, но не намного больше, чем приевшееся «малыш Йоичи». Разве что, непривычно. — Ты был здесь так много раз, но всё ещё восторгаешься? Хочешь попросить у меня чего-то, поэтому собираешься льстить? — Он поворачивает голову в его сторону легко настолько, что волосы даже не колышутся под этим движением. Михаэль сталкивается с ним носом и щурится. — Больно ты мне сдался. — Короткий поцелуй, еле имеющее право называться таковым, соединение губ — чистый такой же, как озеро дальше, вызов, читающийся в его глазах без труда даже в сумраке поляны. Надёжные руки, в которых он резко оказывается и уже глубокое сплетение языков, в котором на минуту длинной в вечность тонут оба — такой же утонченный, как сам Кайзер, ответ. — Ты только что сбежал из дому со мной. Сдался, имею наглость полагать~ — Даже так, да? Если с Кайзером, то он и не против вовсе. — У меня болят ноги. — А, впрочем, наплевать. — Люди такие слабые существа. — Почти скучающе произносит, за что ладонь рефлекторно хлопает его по макушке. У него волосы такие же мягкие, как и всегда. — Зато ты у нас великий и могущественный~ — Он театрально взмахивает руками и даже кивает, имитируя лёгкий поклон. — . и глупые, к тому же. — Попытка заткнуть его, уже привычно, усугубила ситуацию и увенчалась провалом. — Если ты знаешь, что я «великий и могущественный», то почему продолжаешь вести себя так грубо? Не боишься, что съем? — Первая фраза произносится вполне серьёзно, а вот другая вновь больше похожа на издевательство и не более. А ещё Кайзер нагло лжёт, играя равнодушие — всё равно ведь на руки резко поднимает. — Я не против~ — Должно быть, всё во вселенной имеет разгадку, потому что даже у головоломки «заткнуть Кайзера» есть решение — Йоичи шепчет ему на ухо. Не на то, правда, что обычно, но так, наверное, тоже можно. — Удивлён, что ты всё ещё жив, с таким-то острым языком и слабым тельцем. — Он больше не смеётся и это подсказывает, что Исаги выиграл эту схватку. И он правда считает, что вышел окончательным победителем вплоть до того момента, как Михаэль бесшумно — правда, только игривые колокольчики тонко трепещут неуловимым звоном — ступает по пирсу. Он оседает на дерево пером даже несмотря на то, что Йоичи всё ещё у него на руках. — Что такое, солнце? — Патоки в его голосе ещё больше, чем обычно, и на секунду кажется, что он задохнётся прямо сейчас от того, насколько жгучим на мгновение сделался воздух. — Не называй меня так. — Он почти лежит в его руках и достаточно смотреть прямо, чтобы видеть звёзды. Исаги вытягивает руку вверх. Пытается дотянуться, поймать хотя бы одну искру в свои ладони, стереть хотя бы немного кончиками пальцев лунной пыли. — Их так много. — Да~ — Звучит задумчиво и хочется увидеть эмоцию на лице, потому он переводит взгляд. — Не дакай, если не знаешь! — А он ведь и правда на небо не смотрит — голубые радушки светятся, пылают языками пламени и искрятся блестящим инеем в темноте. Но он не смотрит на звёзды — он заглядывает в его глаза. — Я смотрю. — Он наклоняется ближе. — У тебя в глазах звёзды. Я вижу~ — Кайзер смотрит ещё пристальнее. Ещё внимательнее, теплее, мягче смотрит. — Просто подними голову. — Рука опускается обратно — падает на лицо, когда он краснеет, чтоб скрыть глупый румянец — Как скажешь~ — Снова мелодичный звон колокольчиков. Ветер распускает блудливые руки, оглаживая лицо, и нагло забирается под одежду. Треплет волосы игриво, кокетничает с всё теми же колокольчиками и уносится дальше, зарываясь напоследок в пышную макушку сакуры, что на прощание делится несколькими лепестками. Водная гладь осторожно качает, убаюкивает встревоженные цветы лотоса, переливаясь серебром по луне, что спокойно наблюдает минуту умиротворения. Она переговаривается со звёздами, но в их сторону помалкивает. Только одобрительно освещает поляну, обрывками, мягкими линиями света ложится на кожу. Трава рядом шепчется ещё некоторое время, а потом всё снова стихает. Он растворяется в спокойствии и умиротворении. Йоичи тонет в его руках, в спасительной, родной тишине и в звёздах. Йоичи гладят чужие руки, свежий ветер и свет луны. Йоичи вдыхает запах молодой полыни, цветочную дымку, что принёс с собой ветер, чуть горьковатый аромат сакуры и призрачное ощущение знакомого парфюма Кайзера. Так хорошо… А Кайзер красивый. Такой неземной, сошедший с величайшей картины, что никогда и близко стоять не будет с этой вашей Мона Лизой, — она уже давно основалась по центру галереи его сердца и трепетно охранялась им там же. У него дорогим шёлком расстилаются, огибают шею и ласкаются к плечам волосы, стекающие из позолоты в синие бриллианты, которых не было даже у Рейчел Меллон. У Михаэля блестят, переливаются морозной стужей и голубоватым инеем, глаза, рассыпая по коже мурашки также неаккуратно, как ночь по своим волосам рассыпает блёстки звёзд. Его точёные черты лица почти режутся, когда их точно по контуру чертит свет луны, из-за чего он даже удивляется, когда проводит по его скуле рукой и не чувствует боли. — Давай убежим? — В раскосых глазах селится надежда. Кайзер держит его за руку. — Прямо сейчас. Чтоб никогда больше не возвращаться. — Решительность гаснет, стихает в мерцающих радужках, когда Йоичи внимательно смотрит, но не тревожит хрупкое спокойствие и словом. Исаги с придыханием наблюдает, как острые уши жалостливо жмутся к его голове. Уловка, или искренняя грусть — эту загадку он сознательно предпочитает не разгадывать. — Конечно. — Михаэль поднимает его руку и ластится к ней носом. — Хочу посмотреть с тобой весь мир. — Я тоже хочу. — В глубине чёрных зрачков, в самых закромах его, ранимой на самом деле до жути, души селится грусть. Хочется спросить, почему но. Он просыпается. За окном отбивает мелодию дождь. Пахнет кофе совсем рядом и откуда-то сбоку доносится приглушённое жужжание работающего телевизора. Понятно только, что говорит женщина, смысл произнесенных ею слов — ещё одна непостижимая для Йоичи загадка. Суббота на удивление холодная, но Исаги наплевать на это — на нём чужой зелёный свитер и, тоже не с его полочки в шкафу взятые, носки, которые он без особого труда — потому что у Кайзера непомерно длинные ноги, должно быть — натянул почти до колен. В квартире тоже достаточно прохладно, но его заботливо накрыли ещё одним одеялом, пока он спал, и озаботились тем, чтобы не было холодно, объятиями. Только тот факт, что он, скорее, сидит на чужих коленях, немножко настораживает. Нет-нет, то, что он сейчас, почему-то, находится в гостиной, хотя засыпал определённо в комнате, доходит до него почти сразу же, стоит только услышать рядом шелест книги: читать рядышком мог исключительно Кайзер, а он чисто принципиально в большинстве случаев выбирал местом для этого увлекательного занятия отнюдь не спальню — там он только в редких случаях самому Йоичи читал перед сном, потому что очень этому высокомерию во плоти льстит тот факт, что японцу импонирует его голос, но, всё же, вопросы касательно того, как, когда и почему он, засыпая лёжа на боку, вжимаясь спиной в батарею, оказался здесь, положив голову на чужое плечо и обнимая подушку, невольно посещают голову. — Кайзер..? — Пятничный вечер, как обычно, прошёл у них довольно насыщено и легли они поздно, что и было причиной тому, что сейчас язык совсем не хочет подчиняться, а Йоичи всё ещё кажется, что он и не спал вовсе. Его ласково гладят по голове и Исаги, жаждущий ласки, льнёт к рукам ближе. — Проснулся? — Одеяло на нём будничным жестом поправляют. Кайзер пил кофе только что, поэтому неудивительно, что он прерывается, чтобы отложить его на журнальный столик рядом. Надо будет его протереть, кстати. — Почему я тут? — Судя по хитрой улыбке на его губах — он хорошо осведомлён, каким образом произошла такая кардинальная смена локаций. Михаэль целует его в лоб и висок. — Не смотри на меня так, будто я виноват, малыш Йоичи. — Он щурится. Дождь за окном стучит громче, а девушка на мгновение стихает. — Ты сам ко мне пришёл. — Я не помню. — Смирится с тем, что он, выходит, лунатик, оказывается легче, чем он мог бы предположить и Исаги просто поудобнее устраивается, вытягивая руки из-под подушки и обнимая ими его шею. Йоичи медленно моргает, разглядывая воплощение веселья на лице напротив. — Жаль~ — Кайзер прикрывает глаза и изящно заправляет прядь волос за ухо. Притягательно. — А я ждал извинений. — Я что-то сделал? — Ноги после вчерашней тренировки — в этот раз Ноа переплюнул самого себя в жестокости по отношению к подопечным — гудят всё ещё и Йоичи не держится от того, чтобы поморщиться, когда притягивает их ближе к груди, чтоб спрятать под одеялом. Михаэль внимательно за этим следит и посмеивается, спешно поправляя свою оплошность и поплотнее натягивая одеяло на ноги. И всё-таки, вопрос, в чём сам японец оплошал в этот раз, стоит очень остро. — Ах, позволь тебе напомнить~ — Немец всегда коварно пользуется тем, что он туго соображает, когда сонный, и в этот раз тоже не воротит нос от того, чтобы подразнить его и остаться за это безнаказанным — за мягкий поцелуй его быстренько прощают. — Сначала ты поднялся и подошёл к шкафу, что-то бубня, потом стал перебирать вещи, игнорируя меня, а позже вдруг уселся ко мне на колени. Ты меня напугал, знаешь ли. — Извини. — Теперь по телевизору стальной тон женщины сменяется щебетом мужского голоса. Исаги отдалённо испытывает, не сказать, что угрызения, скорее шевеления совести, потому касается губами его шеи, для этого даже продвинувшись ближе! Старался, старался. — Я тебя прощаю. — Почти пропевает он, снова треплет его по голове и сгребает в охапку, подтягивая ближе. — Ты такой очаровашка~ — Будь у него побольше сил в данный момент — он бы наигранно закатил глаза и улыбнулся, но запасов энергии не так много и, выбирая между, он делает только второе. Он бы также вернулся ко сну, но знает, что за такими вот комплементами всегда следует череда поцелуев, объятий и прочих приятностей, в наслаждении которыми он не то чтобы планирует себе отказывать. Михаэль обнимает его покрепче и правда несколько раз целует лицо. — Люблю тебя. — Фу, как слащаво. — Кайзер фыркает, когда вопреки своим словам японец тоже коротко его целует в уголок челюсти. Просто потому, что он так удачно подворачивается почти под губами, ничего более. — Я тебя тоже. — Йоичи находит носом его шею и, видимо, считает это достаточно удобным положением потому что абсолютно безмятежно закрывает глаза. Вспоминается сон. — Снилось что-то грустное? — Михаэль в целом удовлетворён таким положением и не возражает, когда Исаги тоже обнимает его крепче. -"Хочу посмотреть с тобой весь мир.» — Он произносит это вслух точно неосознанно, но, в любом случае, делает это. Цитировать самого себя довольно странно, но он не жалуется, потому что Кайзер вдруг выглядит удивлённо. По телевизору снова тишина. Блондин озадаченно смотрит на него ещё некоторое время, а потом душит в объятиях ещё сильнее. — Я тоже, малыш Йоичи. — А вот это попривычнее. Такое «приевшееся», но такое родное. — До весны немного. Полетишь со мной в Японию на ханами? — Знал бы ещё Кайзер, что это такое вообще. — Да, обязательно. — Он снова соглашается, не зная. — Не дакай, если не знаешь. — Исаги фыркает, потому что внезапно находит это поистине забавным, а немец только улыбается, явно разделяя его взгляд. — С тобой — всё равно куда. — Кайзер безнадёжный романтик по утрам, а Йоичи не то чтобы против. И ещё немного поспать у него на руках не против. ••• Угольные тени, ходящие по холодному мрамору, прячущиеся в тёмных углах и затаившиеся за пыльной мебелью на чердаке от озноба лунного свечения, пробивающегося сквозь тяжесть багровых штор, близятся иллюзорными шагами, но разлетаются летучими мышами, так и не вынырнув из-за угла. За окном пронзительно свестит ветер, хлестая по щекам каменных Горгон, высеченных из благородного камня в захороненной пеплом древности, протяжно завывают одичавшие в своей жажде плоти волки, пытающиеся поймать добычу в этой мёртвой, промозглой земле и натужно скрипит лес вороньим карканьем. Ливень шипит и разбивает крупными каплями в трещины напряжённые до оглушительного звона о́кна, ударяет по крыше, раскалывая вековые свинцовые кровли, грохочет могущественный гром, разрезая густые нависающие тучи вспышками яркого света ломаными линиями молний. Просторные коридоры в своём пустынном безмолвии увешаны грузными люстрами незажённых свечей, собравших в себе пыль многих столетий и увековечивших много того, что когда-то укрылось во тьме от глаз бесчисленности портретов на каменных стенах, пока те следили за проходящими мимо, ступающими по бархату ковров также, как они когда-то в древние времена. Запах многолетнего Мерло, разливающегося темно-красным по бокалам, отдаёт дымкой удушливых сигар и сушеными табачными листьями, во вкусе прослеживается металлическими нотками кровь, что органично мешается с остальной красной жидкостью. Многочисленные канделябры по углам необъятного зала и на небольших балконах разливают по помещению огни, отбрасывают долгие тени и рождают играющие на стенах силуэты, выцветающие, гаснущие под светом основной, трепещущей заревом, люстры. Величественный орга́н играет тяжёлые ноты, наполняющие зал мрачным молчанием, рядом надрывно всхлипывают скрипки, тонко вплетаются в мелодию серебряными нитями виолы. Зал пестрит сущностями, лишь жалко напоминающими людей в искусно исписанных масках и пышно надутых нарядах. Отовсюду уши то режет неприятным, сиплым хохотом, то ласкает чей-то красивый смех. Звон разбитого бокала значит смерть. — Посмотрите, неужто человек? — Песта заливается хрипловатым гоготом и этот звук лезвием ножа вытесняет звучание музыки из барабанных перепонок. Свечи будто в миг тухнут, замолкают в ожидании продолжения музыканты, а толпа сгущается, стекаясь чёрными каплями к углу зала, где у его ног расползается алое пятно. — Похоже, я так и не сумею дождаться десерта~ — Контраст сладкого шёпота с тем, как кровожадно скалятся покореженные зубы отрезвляет почти также, как резко разбивается очередная крупная капля о крышу. Лишь немного резче открывается дверь — мыльными пятнами вплывают ещё несколько желающих посмотреть на диковинку в виде человека в Вальпургиеву ночь. Один шаг назад — максимум, который он может себе позволить в тот момент, когда в спину бьёт жар недалёкой свечи. — Что такое, милый? — Ведьма тоже склоняет елейно голову набок, шелестя соломенными волосами, и в лицемерно ложном беспокойстве кривит брови. Только надолго фальши не хватает и перформанс обрывается едким смехом, ковыряющии перепонки. — Как сунуться в обитель вампира в разгар праздника нечисти, так смелости хватает, а отвечать за свои поступки — уже страшно? Хах, какие люди забавные бывают. — Костлявая рука другой твари ловит её бокал вина выверенным жестом и только вновь открывшаяся дверь портит идеальность их плана «разодрать Исаги Йоичи в клочья». Двумя уверенными, тихими шагами, внезапный гость, что, как минимум, оттягивает экзекуцию, в следствии — его погибель, на несколько секунд, пересекает порог и Йоичи вдруг хорошо узнает эти шаги. Знакомым в той же степени звуком является тихое шуршание ткани, как если кто-то отряхивает дорогой шёлк от мнимой пыли, а позже поправляет и без того идеально сидящий пиджак. Тихий смешок отбивает любые сомнения — Кайзер. — Ой, вот и хозяин нарисовался! — Чума хлопает в ладоши, но воодушевление на её мертвенно белом лице смывает стылым льдом голубого взгляда. На узнаваемых губах блещет улыбка, отдающая загробным холодом и опасной угрозой — где-то точно вспыхнет лесной пожар сегодня. — Кто бы что не говорил, а дворняга останется дворнягой, сколько не дрессируй. — Выдыхает нарочито устало, плавно перетекая ближе к толпе, что расступается и, видно испуганно, рассеивается — стоящие поодаль тщетно надеются на то, что отойти в противоположный угол зала достаточно для того, чтоб избежать его, безо всяких сомнений, гнева. — Не кажется ли вам, что если здесь человек, то я об этом осведомлён? — Твари замолкают и те, что стоят ближе, виновато стелятся кроткой ланью. Смехотворная попытка, думается Исаги. — Или, может быть, вы сомневаетесь в моей силе? — Он склоняет голову набок точно также, как это несколько мгновений назад сделала ведьма и красноречиво обводит взглядом именно её, что видно лишь уголком глаза, ведь блондин останавливается возле. Кайзер плюётся смертельным ядом одним коротким взглядом и хищной полуулыбкой, но нечисть приходит в плохо скрываемую панику, что шепотками разлетается по залу, именно в тот момент, что его рука легко опускается на плечо Йоичи. — Скука смертная, правда? — На него он смотрит по-другому: с искренним интересом, еле уловимым озорством и предназначенной только ему уверенностью в том, что ничего плохого сейчас не произойдёт. — Не знаю насчёт «скука», но со «смертной» ты попал в яблочко. — Хмыкает с собственной шуточки, указывая одними глазами на кучку нежити вдали, что с минуту назад были первыми в очереди на то, чтоб испробовать его плоти. И правда рядом с ним вдруг становится до одури спокойно — настолько, что он расслабленно опирается на его плечо, скрестив руки на груди. Михаэль, кстати, фыркает тоже. — Обижаешь. — Он наигранно разочаровывается и намеревается продолжить этот забавный диалог, но со стороны слышит то, что, определённо точно, не должен был в интересах собравшийся в зале дряни. — Этот грязный человек уже давно сгнил бы и никто о нем не вспомнил, почему он его защищает? — Блондин позволяет улыбочке сползти с лица полностью. Он в ярости, должно быть. Исаги чувствует странное удовлетворение от этого, должно быть. — Ты хочешь, чтобы я вырвал тебе твой поганый язык? — Интересуется вполне серьёзно. — Либо мне просто зашить твой дрянной рот серебряной иглой? — Кайзер соприкасается с ним плечами. — Это — мой человек. — Я не. — Выметайтесь отсюда все. — Он берёт его за руку ровно в тот момент, что за большим окном снова вспыхивает молния. Волки завывают громче и протяжнее. Горьче в своём отчаянье. — Сейчас же. — Куда ты меня ведёшь? — Интересуется искренне и не противиться тому, что его тянут ближе к двери. Михаэль не остаётся убедиться в том, что все последовали приказу, ему это ни к чему — и без того ведь известно, что ни у кого не хватит смелости ослушаться. — Я говорил тебе не показываться, а ты что сделал? — Он серьёзно хмурится, но не поворачивается, продолжая тянуть его за собой вдоль коридоров. Позади раздаётся скрип двери ещё раз, торопливые шаги и гневный шёпот, но звуки тают, стоит свернуть за угол. Только свист ветра, напоминающий хлыст плётки, карканье обезумевших ворон и шум дождя. Они быстро минуют коридоры: поначалу Исаги следит за их передвижением, выстраивая в голове предположительный план здания, но заворачивая за угол в седьмой раз за последнюю минуту, не видит в этом деле хоть какой-то надежды на успех и переключается на своего, выходит, спасителя. У Кайзера аккуратно собраны в строгий хвост волосы, темно-алый пиджак и неизменно прямая спина. Дальше под ногами появляется винтовая лестница из такого же холодного камня, что и стены здесь. — А сам-то? — Перебирая в голове только что произошедшее, он цепляется за одну деталь и находит её достаточно забавной, чтоб подразнить. Правда, платит тем, что чуть не падает, слишком погружаясь в размышления. — Будь аккуратнее. — Но Кайзер всё ещё надёжно держит его руку в своей, по обыкновению холодной, ладони, потому столкнуться с каменной плиткой, или рассечь лоб о острый стык ступеньки, не доводится. — Так что ты хотел сказать? — Твой человек, да? — Он ускоряет шаг и ровняется только ради того, чтоб жарко выдохнуть ему в ухо. А блондин неизменно покрывается мурашками, но улыбается, не отвлекаясь от ступеней под ногами. Важное уточнение — под ногами Йоичи. — Сейчас снова упадешь. — А он это и делает ровно в ту секунду, что последний звук мягко покидает его губы. — А раньше сказать нельзя было? — Но он, естественно, снова не преуспевает в падении. В этот раз ошибка его всё-таки чему-то учит и Исаги чтит кривоватую лестницу вниманием. Только, они уже поднялись. Дверь деревянная открывается в разы легче, чем та, что была в зале, а внутри оказывается роскошная спальня. Весьма. похоже на него? : посередине потрескивает уютно камин, обогревая комнату, — только сейчас понимается, что ему было не слишком комфортно от температуры в остальной части здания — рядом с ним два визуально мягких кресла, на которых лежит по одной вязанной подушке; на столике между лежит несколько книг, аккуратной стопкой сложенные на краю, поверх которых лежат очки; под ногами посередине комнаты растягивается пушистый ковёр, в котором утопают пальцы ног, измученные после длительного подъёма по лестнице; в другом углу расплывается большая двуспальная кровать, прикрытая наполовину алой вуалью, из-за чего мысли сравнить комнату с притоном появляются так стремительно, что титанических усилий стоит подавить желание свои предположения озвучить; Дальше вдоль стены идёт небольшое окно, компенсирующее свои размеры шириной подоконника, явно умышленно обитого тоже чем-то мягким и согревающим, что вкупе с горсткой подушек и аккуратно оставленным там же пледом не даёт ему право не признать этот уголок ещё одним полноценным спальным место; взгляд движется по всё той же стене дальше, натыкаясь на массивный шкаф. — Насмотрелся? — Видимо, на пороге он стоит достаточно долго, потому что Михаэль уже успевает повесить пиджак на спинку небольшого дивана из того же материала, что и кресла, который стоит напротив шкафа, на котором его разведку и оборвали. Кайзер тянет его ближе, одновременно закрывая наконец дверь, и прижимает к книжной полке, удачно спрятавшейся за его спиной, тоже возле дивана. — Вполне. — Исаги охотно переплетает с ним пальцы, но всё-таки лишает улыбку и ошарашенно ойкает, чувствуя на шее клыки. — Вот именно, что только мой. — Его точно кусают — вспышка неприятных ощущений хоть и намного меньшая, чем должна была быть по идее, но всё ещё есть; и точно до крови, — он чувствует стекающую от шеи каплю, что затекает за ворот рубашки и катится по ключице, в конце которой её и ловят языком. — Щекотно. — Кайзер не боится растянуть или и вовсе порвать его одежду, когда оттягивает воротник, с целью дотянуться кончиком языка до желаемой кожи, на которой осталась алая дорожка от только что появившегося укуса. Он прослеживает языком путь капли, слизывая сначала её, а потом убирая с кожи и липкую полоску, и целует укусы, слизывая свежие красные бусины. — Ты такой вкусный~ — Он сыто облизывается, выпрямляясь. Его взгляд, всё ещё устремлённый на уязвимую кожу шеи и блондин неосознанно позволяет прочитать в себе желание получить ещё: Михаэль имеет привычку останавливаться на предложенном и не сметь просить большего от Йоичи, отвлекаясь от своего желания тем, что кусает губы и попеременно сжимая и разжимая пальцы. — Ты можешь сделать так ещё раз, если хочешь. — Вероятно, именно неуверенность в его голосе заставляет Кайзера поднять наконец на него взгляд с немым неверием. Он, видимо, ждёт каких-то комментариев своего поступка, а Йоичи, убедившись в том, что проблемы в самих словах нет, продолжает уже увереннее. — За то, что спас меня от этой плесени. — Блондин улыбается на такое уже абсолютно искренне и без слов припадает к его шее снова, чувственно выцеловывая тонкую кожицу и особенно влажно проходясь языком по уже имеющемуся укусу и месту над уголком челюсти, где, как он и предполагал, и смыкаются его острые зубы во второй раз. Исаги чувствует, как по шее вниз течёт капля вновь, но осознаёт, что это не кровь, а его слюна. — Слюни подбери, пожалуйста. — Фыркает, беспощадно взьерошивая его идеальную причёску рукой, что без проблем поддевает резинку, снимая её. Японец ведёт плечом, призывая его отстраниться, но делает это отнюдь не потому, что ему неприятно или он по другим причинам хочет это прекратить — просто желает посмотреть, как волосы медленно рассыпаются по его плечам позолотой, щекоча синими кончиками шею. — Ну и зачем ты это делаешь? — Он мог бы произнести это пренебрежительно, сделав вид, что ему вовсе безразлична причина, но ему правда любопытно. — Потому что ты симпатичный, мне нравится смотреть. — Его руки утопают в белокурых волосах и меньшее, что может сделать Йоичи в ответ на то, что его так трепетно поглаживают по плечам и опять целуют в шею — невесомо массажировать корни волос и кожу головы, плавными движениями спускаясь к вискам. — Очень лестно. — Михаэль лижется к ключицам и ластится к шее, а Исаги в этом просто тает и не особо хочет прекратить: не тогда, когда сердце учащённо бьётся, отдаваясь в ушах и вызывая ирациональный страх того, что оно просто не выдержит и разорвётся; не тогда, когда мурашки разбегаются по коже туда-сюда, посылая к кончикам пальцев еле заметную дрожь; не тогда, когда тело ощущается лёгкими одуванчиками, между которыми разливается приятное тепло мягкой летней ночи; не тогда, когда глаза в блаженстве закрываются сами, а он периодически открывает их лишь ради того, чтоб не поддаться мнимой сонливости, хотя изначально и не был по ощущениям столь уставшим, чтоб засыпать в его руках. Не тогда, когда изнутри вырывается тихо: — Поцелуй меня. — Исаги невероятно жарко становится в ту же секунду, что Кайзер отстраняется и заглядывает в его глаза сквозь полуприкрытые веки: пушистые ресницы томно скрывают немного туманный взгляд, трепещут хрупкими крыльями бабочек и бросают длинные тени на его щёки; губы блестят слюной, но он ошибочно полагает, что это выглядит недостаточно соблазнительно и голова напротив не кружится уже от этого, потому кровь, кажется, кипит в венах, раскалённая тем, сколь обжигающе то, что Кайзер плавно проводит кончиком языка по своим алым губам, не сводя с него этого своего пронзительного взгляда, а по завершении небольшого акта совращения развязно улыбается. — Даже «пожалуйста» не скажешь? Как грубо~ — Он наклоняется ближе достаточно, чтоб лёгкими хватать уже не воздух слегка пыльный, отдающий дымкой от камина, и пахнущий страницами старых книг, а раскалённый жар, резкий аромат вина и фантомный — крови, и искры чужого напряжения. Михаэль, может, предпринимает напрасную попытку отбелить образ бесстыдника, потому невинно складывает руки за спиной, но этого ничуть не хватает, чтоб перекрыть горящее в глазах желание. Тоже смертельно хочет этого чёртового поцелуя, но, вероятно, умрёт в муках на месте, если откажется от подразнивания, даже коль в ущерб себе любимому. — Ты получил свою награду, будь так добр исполнить моё желание. — Он хватает его за волосы на затылке в подобии на грубость просто потому, что это так умопомрачительно горячо, что Исаги не хватит ни одной вечности, чтоб успокоить бешено колотящееся в грудной клетке сердце — точно хочет вырваться наружу и сбежать далеко. — Могу сделать тебе маленькое исключение за красивые глазки. — Обжигает ухо шёпотом, задевая клыками чувствительную мочку и царапая её. Зубы не сжимает — его всё ещё крепко удерживают за волосы, что, на самом деле, не идёт ни в какое сравнение с тем, что человек напротив заставляет его испытывать: Кайзер теряет голову, в его грудной клетке самозабвенно разгорается обещанный лесной пожар, в который он же с пылкой страстью подливает бензина сам; в его голове звенит блаженная, словно черепная коробка под действием наркотиков налитая жидким азотом, пустота, позволяющая просто раствориться в этом тягучем удовольствии — как-то всё равно даже, что есть все шансы потеряться в бездонных радужках, если отключить мозги; на кончиках пальцев напряжение оголенных проводов, которыми ощущается его кожа, скапливается иллюзорными иглами, вспыхивает в его же глазах искрами бенгальских огней в новогоднюю ночь. — Целоваться принято губами, если ты не знал. — Легко оттягивают от себя, когда блондин топится в этих чувствах чистого восторга слишком сильно для человека, от которого небезосновательно ждут инициативы. Михаэль напоследок всё же капризно кусает нежную кожу, однако быстро отмахиваясь от секундного разочарования, вызванного отобранной возможностью ещё немного посопеть ему в ухо. — Какой капризный~ — Щурится абсолютно безукоризненно, когда другой рукой его нетерпеливо дёргают за воротник на себя. — Ты правда умрёшь, если заткнешься, или что? — Деловито кивая в сторону, чтоб поправить спадающую на глаза чёлку, бубнит Йоичи. Колючая провокация в его взгляде — последний шаг за черту терпения, прямо к могилке его ментального спокойствия. Михаэль не может больше терпеть и внезапно приземляется руками на его бёдра. — Правда. — Наигранно серьёзно кивает, легонько, почти по-детски улыбаясь. Кайзер холодными руками поднимается чуть выше, оглаживает бока, плавно пробегаясь по ним пальцами сквозь ткань рубашки. В его глазах — игривые синие языки пламени и водящие вокруг этого костра страсти хоровод, черти. Михаэль приближается ещё сильнее, но останавливается на том, что бегло облизывает его нижнюю губы и. всё. — Кайзер, я просил поцелуй, а не приватный танец. — Что там по поводу шуток про притон он говорил.? Исаги притягивает его ближе снова и теперь ждать не собирается — сам впивается в его губы. В ушах шумит то-ли дождь, то-ли биение его сердца, — Кайзер не уверен, когда они больно стукаются зубами и Йоичи даже так на секунду не останавливается. Вампирам не нужен воздух, но Михаэль безбожно задыхается. Йоичи полностью концентрируется на том, чтоб, вопреки красным щекам, устроить в его рту бесстыдное сумасшедшие, когда широко проходится шершавым языком по гладкому нёбу и скользит по ровному — не берём в счёт клыки, конечно — ряду зубов. Кайзер чувствует себя удивительно спокойно, отдавая ситуацию в его руки. Они сплетают языки, между губами пошло хлюпает, и стукаются зубами снова. Исаги углубляет поцелуй, а потом снова скользит назад, еле касаясь его влажных губ. Так грязно. Кайзер заглядывает под тёмные ресницы: случайно и неумышленно. Увидев, оторвать взгляд не может — Йоичи смотрит. Смотрит пристально своими невозможными глазами из-под трепыхающих ресниц, взглядом посылая разряды тока и переворачивая внутри всё, что точно нельзя. Смотрит жадно, затягивая образ перед глазами в бескрайнюю черноту своих вдруг расширенных зрачков, вбирая в себя каждую деталь его лица, как пытаясь запомнить каждый мазок на драгоценнейшей картине. Но им так нравится. Ладонь с воротника пропадает тоже как-то совсем не нарочно, в его руке оказывается спонтанно. Кайзер не смеет стиснуть сильнее пальцы — Йоичи сам надёжно сжимает его кисть. Йоичи заставляет конечности плавится воском, переплетая их пальцы чудаковатыми узлами, желая слиться воедино, должно быть. Йоичи забирается в его сердце, проникая этим доверительным жестом далеко-далеко в душу, что загорается тёплым огнём камина за спиной, чуть сильнее сжимая руку. — Ты красивый, ты знаешь? — Они отстраняются окончательно на несколько мгновений. Йоичи дышит дёргано, прерывисто — у него в такт быстро вздымающейся груди трепещут ресницы. Его губы блестящие, припухшие и порозовевшие. — Теперь знаю. — Исаги обжигает его взглядом полным неимоверного желания просто целоваться до блядской дрожи в коленках, когда снова скользит своим языком вдоль его, переплетая их. Кайзеру вовсе не стыдно, что он плывёт от обычного поцелуя как школьник в пубертате, когда глаза грозятся закатиться от удовольствия. Невероятно, невообразимо, невозможно, неописуемо. Просто потому, что Йоичи. — Какой же ты.- Он не произносит вслух просящееся слова исключительно потому, что никаких фраз, ни на каких языках мира, не хватит, чтоб описать степень его очарования Йоичи. — Мой человек. — Эти слова оседают на языке запредельной сладостью, словно он только что вырвал ту самую победу, что снилась всю жизнь в снах и давала надежду в худшее время. Кайзер выиграл не жизнь — ему досталось куда больше вселенной в этих поцелуях. — Ты тоже. — Ниточка слюны, тянущаяся между их губами — внешняя оболочка из ментальной связи, потому что Исаги вновь не нуждается в словах, чтоб понимать ход его мыслей. Настолько хорошо понимать, что зарываться другой рукой в его волосы и легко царапать тупыми ногтями затылок до того, как желание в его голове до конца принимает облик. Они целуются до иступления. Они целуются пылко, мокро до пошлого хлюпанья меж горячих языков, страстно до напрочь сбитого сердечного ритма, надрывного пульса и рваного дыхания, и чувственно до красных щёк, заставляющей пальцы ног поджиматься щемящей нежности, коварной мелкой дрожи и приятного покалывания на кончиках пальцев. — Больше ни за что, ни в коем случае так не делай. — Он говорит не строго, не злобно или поучительно, нет. Михаэль шепчет это на ухо, как робкую, слезливую почти что, просьбу. — Будто я похож на человека, который по доброй воле стал бы. — Пожимает плечами, поглаживая его по голове снова. Корешки книг врезаются в лопатки уже вполне ощутимо болезненно, но так наплевать, стоит снова вцепиться друг другу в губы с ещё одним голодным поцелуем. Блондин глаза прикрывает в вполне оправданном опасении сойти с ума в ближайшее время — Исаги слишком умело вертит им, как хочет, и дурманит собой голову по одной лишь прихоти, отчего ну не может Михаэль не теряться в его глазах. Кайзер боится за сохранность собственного тела, потому что кажется, что его сейчас вывернет изнанкой наружу от щекочущих лёгкие и живот бабочек. Дождь продолжает отбивать одному ему известную мелодию, ветер всё также протяжно свистит, а карканье ворон слышится ещё громче, когда под пятками шуршит шелк бесчисленных простынь. Он рассыпается по постели безвольной лужей и чувствует осязаемое умиротворение, но что-то издалека мешает ему отпустить себя и отдохнуть. — Как ребёнок, честное слово. — Строгость, скатывающаяся в усталую обречённость, знакомым полушёпотом на секунду прогоняет лёгкое головокружение и тошноту. Его очень осторожно опускают на кровать. — Кайзер? — Он сонно моргает, фокусируя взгляд на чужом лице. Тусклый свет лампы недалеко от кровати освещает комнату мягкими полутонами, вторя вкрадчивому шёпоту. — Проснулся? — Какой-либо намёк на недовольство сам собой стирается с той же резкостью, что осознание его пробуждения доходит до него, потому он садится рядом и смотрит исключительно заботливо, нежно и вполне довольно. — Мне снился сон с твоим участием. — Он, по правде говоря, всё ещё не слишком трезв, потому открыто краснеет ещё больше и вскидывает мечтательный взгляд к потолку. — Я так и думал. — Его ответ более, чем очевиден. Конечно, Кайзер ведь та ещё всезнайка. Исаги осознаёт, что ему чертовски жарко только в момент, когда немец хватается за края его, распахнутой с явным трудом, куртки. — Тогда, будь добр помочь мне со своей одеждой. — Ладно. — Слова, пусть язык тоже заплетается, даются ему в разы легче, чем действия — руки ни в какую не слушаются и даже для того, чтоб просто приподняться на локтях, ему требуется несколько больше усилий и времени. Блондин раза два точно порывается помочь ему, хотя, вроде как, сам изначально был тем, кто обратился к нему с просьбой, но Исаги упрямо бурчит, что сделает всё сам. — Пожалуйста. — Угу, спасибо. — Хмыкает в ответ Михаэль, когда Йоичи всё-таки преуспевает в раздевании и вяло тянет ему свою, изрядно поднадоевшую за эти две с половиной минуты, куртку. Блондин с завидным мастерством кидает её на стул чуть ли не в противоположном углу, попадая точно в цель. — Михаэль. — Он скрещивает ноги и, подпирая щёку рукой, поворачивается через плечо. Быстро, правда, переключает вдумчивый взгляд на стену, но всё ещё сосредотачивается на нём. — Что? — Свободная рука легко гладит его по голове и Кайзер, пусть и не выглядит особо заинтересованным, старается внимательно слушать. — Поцелуешь меня? — Блондин смешно моргает несколько раз, а потом опускает взгляд обратно к нему и, будто пытаясь сдержать смех, широко улыбается, нервно сжимая зубы. — Что, прости? Можешь повторить? — Он полностью садится на кровать, подминая ноги под себя и повернувшись к нему лицом. Исаги коротко постукивает указательным пальцем по нижней губе и повторяется по слогам, уже мысленно пытаясь вспомнить слово на немецком. — По-це-луй. Хочу поцелуй. — Он разочарованно хмурится и явно капризно прикрывает глаза, растягивает руки в стороны вполне требовательно. — Пожалуй откажусь от этого заманчивого предложения. — Фыркает этот гад, вынуждая открыть глаза. Как это так, не хочет он? Сброд да и только. — Почему? — Он не слишком ловко, но переворачивается на бок, хватаясь за уголок подушки. — Потому что ты выпил и от тебя несёт алкоголем, полагаю? — Он даже притворяется, что некоторое время размышляет над ответом, подонок. — Я почищу зубы. — Он не ждёт ответа и вознамеривается подняться, но лишь с горем пополам принимает горизонтальное положение на кровати. — Боже~ — Он определённо находит ситуацию забавной, потому Исаги и готовится мысленно к тому, что его снова будут дразнить, но Кайзер только одним мягким толчком — скорее просит, чем требует — опуститься на кровать, другой рукой придерживая за затылок. — Ты так хочешь поцеловать кого-то? — Он наклоняется к его лицу не слишком близко, но Йоичи может с этим справится — сам тянет руки с крепкими объятиями. — Не «кого-то», а тебя. — Это наконец ввергает неизменно самоуверенного Михаэля в ступор и Исаги этим пользуется, за его шею подтягиваясь наверх, чтоб коснуться губами его губ. — Только разочек~ — Скорее себе говорит, хоть и смотрит исключительно ему в глаза, по-лисьи улыбаясь. Поцелуй на то, что во сне, не похож: более тёплый, не обжигающий, вечерне ленивый и домашний. Просто мягкое соединение губ и уютное переплетение языков ненадолго. — Нарушаешь. — Фыркает, отстраняясь, когда сам Михаэль тянется за вторым поцелуем. — Это не было обещанием. — Они целуются ещё раз. Кайзеру не нравится вкус алкоголя на языке, но точно импонируют мягкие поцелуи в уголок рта и щёки после, потому он расслабленно прикрывает глаза, скользя языком самую малость активнее. — Один один, получается? — В следующих раз он смыкает губы уже с характерным звуком, окончательно возвращаясь на кровать. — Мечтай. — Блондин снова его целует. Нависает сверху, щекоча лоб спадающими волосами, трепещит ресницами и переплетает их пальцы. — Я сдаюсь, ладно? — Кайзер удовлетворённо хмыкает и подставляет щёку. — Что? — Я выиграл, моя награда? — Исаги смеётся и правда целует, не брезгуя взъерошить его волосы. — Будешь сам потом расчёсывать. — Буду. — Йоичи тянет его на себя, но если сравнивать, то преимущество явно на стороне Кайзера: мало того, что он единственный, кто в данный момент кристально трезв, так и в целом физически превосходит его. — У меня, вообще-то, ещё работа есть, пьяница. — Немец выглядит так, словно сопротивляться крепкой хватке ему ничего не стоит даже в тот момент, когда Исаги с особым усердием на него вешается, скрещивает лодыжки за спиной и обнимает за шею. — Пожалуйста? — Ещё несколько поцелуев заставляют его сердце-таки оттаять. — Правда ребёнок. — Вздыхает деланно устало, опираясь на один локоть, чтоб свободной рукой подтянуть подушку ближе и скользнуть на кровать рядом. — Как-то не очень долго ломаешься. — Он незамедлительно оказывается рядом, занимая привычное месте у него под боком. Тепло потому что! — Ты гад, малыш Йоичи. — Кайзер определённо не зол, что читается в том, как он буднично поправляет на чужом плече одеяло, но Исаги всё равно испытывает желание ещё на немного продлить этот шуточный перефлирт-недоспор. — Ты знал об этом, когда предлагал мне встречаться. — Йоичи по обычаю кладёт голову на его плечо и, когда Михаэль обнимает его, сплетает их пальцы у себя на животе. — Но тогда мне не было так неприятно, потому что я понятия не имел, что ты можешь быть очаровашкой~ — Исаги в то же время продолжает захватывать всё больше его тела — в этот раз нагло закидывает на него ноги. — Не говори глупостей. — Японцу, признать честно, немножечко наплевать на его сладкие речи и обольстительные улыбки, потому что алкоголь, мягкая кровать, удобная поза и идеальная температура чужого тела расслабляют лучше любых существующих наркотиков и Йоичи уже через минуту плавает на грани реальности, из последних сил хватаясь за мир, чтоб ещё на чуть-чуть остаться в уютных объятиях и поглаживаниях. И роза под щекой, вбитая далеко под бледный эпидермис, кажется вдруг самой удобной подушкой мира, и знакомый запах корицы с чем-то всё ещё неопределённым, который так ярко кружит голову только Йоичи и только потому, что он единственный, кому позволено так нагло утыкаться носом Кайзеру в шею, и рука заботливо, так тепло и любовно, что рыдать маленьким ребёнком хочется, перебирающая пряди его волос в таком ненавязчивом массаже, и согревающая ладони грудь, мерно вздымающаяся под его, бесстыдно уложенными туда, пальцами, и редкий шёпот в его макушку отдающий приятным жаром — всё ощущается так, что невозможно не почувствовать сонливость. ••• — Йоичи. — Сквозь толщу воды слышится голос. Что-то знакомое, должно быть. Хотя странно, он, вроде, заснул в кровати, потому и шикать на него никто сейчас не должен был. В открытые опрометчиво глаза бьёт яркое июльское — он не уверен, но по температуре точно оно — солнце и руки спешно прячут роговицы от пагубного влияния ультрафиолета. А почему, кстати, «фиолет»? Он что, фиолетов- — Йоичи~ — Тембр почти что Кайзера, только немного звонче и приторнее. И пальцы такие же тонкие и изящные, погружая в его волосы самые кончики, чтоб круговыми движениями ободрить и оторвать наконец ото сна. Кайзер так всегда делал, да. Его касается точно женщина, тоже да- Стоп, подождите. А почему? Его от солнца вдруг немного закрывают, нависая белокурой макушкой сверху. И это девушка. Поразительно схожая с тем, кто вчера вечером снисходительно услужил ему подушкой, девушка, с такими же ярко голубыми глазами цвета неба над головой, блестящими, почти белыми под палящим солнцем, волосами и лисьей, только для него немного мягче, улыбкой. На ней ещё милая шляпка, край которой в нескольких местах проколот, чтоб продеть через отверстие серебряную цепь, на которой позвякивают разные брелоки, и простенькая заколка, держащая часть волос, задорно переливающаяся бликами на солнце. А, и волосы. Волосы точно такой же, вплоть до сантиметра такой же длины, как у неповторимого оригинала, но одна особенность очень привлекает его внимание: волнистые. У того Кайзера, что делит с ним квартиру уже больше полутора лет, на самом деле, слегка волнистые волосы тоже. Ну то есть, они особо не кудрявые, просто концы по утрам неизменно закручиваются, но Михаэль с дотошностью выпрямляет их каждый раз. А тут они прямо. прямо волнистые. — Кайзер? — Его голос тоже непривычно тонкий. — Солнечный удар схватила? — Она посмеивается и в целом очень явно забавляется, присаживаясь на корточки возле. — Конечно, «Кайзер?». — Она искусно изображает в голосе ту же растерянность, что настигла самого Исаги. — Или ты кого-то другого ждала? — Может быть. — Хмыкает беззлобно, просто будучи занятым разглядыванием видения. Они находятся на пологом холме. У Йоичи правда были все шансы укрыться от настырного света в тени раскидистых веток могучего дерева, под которым он имел честь оказаться, просто так сложилось, что, пусть и до заката ещё далеко, но солнце уже не — или ещё не, этого знать наверняка он не может, просто оставляет дело интуиции — в зените и гонит тень назад, в противоположную сторону. Насыщенно зелёная трава шелестит мягким шёпотом и своей мягкостью и свежестью манит закрыть глаза и спать сладостно дальше, унося от сомнительной реальности всё больше. Только если проигнорировать солнце, жару, даже ветер иногда слишком сильный и редкое карканье ворон проигнорировать, он вполне мог, то вот игнорировать Кайзера, в независимости от его гендера и пола, — самая страшная ошибка, которую может сделать человек. — Я уже закончила. — Оповещает уже более монотонно, тоже разглядывая округу. С холма, правда, особо и сил к этому прикладывать не надо. Ми- а как её зовут? Ну, в том смысле, что с «Кайзер» всё понятно — сама ж ведь согласилась с тем, что правда она. А вот имя. Исаги не очень в этом разбирается, всё-таки в Японии рос и до относительно недавнего времени не знал даже о существовании таких имён, но что-то — интуиция, да — подсказывает, что знакомое «Михаэль» в данной ситуации не очень применимо. — Кайзер, как тебя зовут? — Стыдно невозможно. Он наблюдает стремительный калейдоскоп эмоций — в основном, разные оттенки удивления — сквозь пальцы и становится, кажись, только хуже — он впервые не уверен в том, насколько сильно ненавидит Кайзер, когда тот с него смеётся, потому что уж лучше так, чем то, что она с искренним беспокойством касается его лба ладонью. — Нет, без шуток, поднимайся. — Руки чужие, конечно, этому способствуют, но он почти сам принимает вертикальное положение, как и велено. — Я в порядке, просто. — Щебет птиц и заливающее глаза солнце, шуршание густой кроны и налитой цветом травы. — А если и правда солнечный удар? Я говорила тебе не лежать на солнце, а ты что сделала? — А, он, значит, девушка тоже? Она, вернее тогда уж. В любом случае, тыльная сторона ладони с узнаваемой татуировкой накрывает лоб, а ткань её одежды шуршит, когда она плюёт на риск запачкать светлые шорты травой и с корточек опускается на колен, наклоняясь ближе. Но Йоичи всё ещё не ответили на вопрос, потому онА уж было открывает рот, как еЁ вероломно перебивают: — Мишель. — Красиво. — Словно сам с собой разговаривает, правда. Беспокойство не слишком охотно, но все равно соскальзывает с её лица и она грациозно поднимается на ноги. — Вовремя поправилась, дорогая. — Мишель этими словами довольна, хоть Исаги и не преследовал цели быть услышанным. Блондинка хватает его за руку весьма крепкой для своей внешности хваткой — ну то есть, она просто не выглядит, как человек, способный одной рукой вытянуть его тушу — и мягкой поступью шелестит по траве ногами, волоча его следом за дерево, где от глаз и скрывается спасительная тень. — А что ты закончила? — Догадывается наконец-то и это узнать. В этот раз девушка к такому любопытству относится терпимее и просто мягко опускается на траву, хлопая себя по коленкам. — Нет, ну тебе правда память отшибло, что-ли? — Йоичи не очень понимает, зачем она калечит собственные бёдра вплоть до того момента, как сама Кайзер не осознаёт рассеянность на чужом лице. — Ложись. — С радостью. — Кивает сразу же, опуская голову на любезно предоставленные колени. На автомате получается, потому что он правда «с радостью». В тени земля порядком холоднее, немного сырая даже, невероятно спасает от жары. Свежесть травы и еле уловимый запах каких-то цветов, может — трав, вдыхаются с воздухом подозрительно глубоко в лёгкие и оседают чем-то полусладким в глотке. — Ты была не в духе, поэтому я снисходительно решила, что соберу травы сама, помнишь? — Не, не помнит. Но всё равно лениво кивает, оправдываясь тем, что её «помнишь» вышло слишком уж печально. Нужно меньше перед сном смотреть с Михаэлем мелодрамы, вот и всё тут. — Отчасти. — Небольшая, явно ручной работы, — даже неудивительно будет, если окажется, что это Кайзер смастерил. -а, да, — корзинка замечается только в тот момент, что блондинка выпрямляет руку, позволяя плетёной ручке выскользнуть из изгиба локтя к запястью, и приминает траву возле. — А сейчас ты что делать будешь? — А вот увидишь~ — Она уже в его сторону не смотрит — увлечённо бегает взглядом по содержимому корзинки, но всё равно посылает хитрую улыбку точно ему. — Ну ладно. — Просто соглашается. Впрочем, что ещё он может сделать, вот правда? — Сходим на рынок сегодня? — Мишель на чём-то, вроде как, сосредоточена, но Исаги немного ошибается, добавляя мысленно «очень», потому что сразу после окончания мысли, она вполне осознанно начинает диалог. — Не знаю. — Смотрит на аккуратную черту леса вдалеке, на окраине которого уютно греется под солнцем небольшая хижина. — Значит нет. — Подытоживает, безобидно фыркая. Похоже, она сама не горела желанием появляться на этом рынке. — Ну и хорошо. — Кайзер откидывает голову на ствол дерева, на который опирается спиной, легко цепляясь волосами за шершавую, сухую-сухую кору. — Ноги моей больше у чёртовой Лоре́нс не будет.! — Её злостный шёпот нет-нет, а всё-таки заставляет хихикнуть. — Неужели ты правда настолько её ненавидишь? — Перекатить вату, коей является его тело сейчас, не составляет никакого труда, потому он беспрепятственно разглядывает нахмуренные брови. И снова смеётся, потому что суровое выражение лица Кайзер смягчается и делается вместо этого по-детски обиженным под его взглядом. — Терпеть не могу. — Правда ребёнок — тихо бурчит себе под нос, дует губы и чуть склоняет голову вниз. Руки тянутся пригладить взъерошенные от ветра волосы сами собой, но Йоичи и будучи в сознании, скорее всего, сделал бы также, просто сейчас был слишком зациклен на самой идее, чтоб успеть обогнать подсознание в её реализации. — Тогда правда, лучше не пойдём. — Она наконец медленно, будто так и должно было изначально быть, подтягивает уголки губ обратно, в лёгкую проуулыбку сытой лисицы, потому что Исаги снисходительно обнимает ладонями щёки. Мягкие. Щёки в смысле — ладони у Исаги особой мягкостью не отличаются. — Я почти закончила. — И снова искорки вовлечённости и странного воодушевления, стоит взгляду вернуться к рукам. Исаги, наверное, при должном усердии, смог бы увидеть то, чем так заняты её пальцы, но наблюдать такое ребячливое предвкушение, неприкрытый восторг — ну, очевидно более привлекательная перспектива, чем потешить гаденькое любопытство. — Быстро ты. — В зависимости от того, что вообще она задумала, конечно, но факт того, что Мишель закончила мастерить то таинственное нечто менее чем за двадцать минут, в любом случае что-то да говорит о мастерстве девушки. Ещё одно «в любом случае»: он в любом случае предпочитает раздумьям возможность детальнее рассмотреть саму Кайзер. Кайзер, которая. Которая точно тот же человек, с которым он разговаривал вчера вечером, засыпая, просто немножко более женственный внешне, чем до этого. С тем же хитрым прищуром, умелыми во всём, в чём только можно, руками, мягкими волосами и красивой улыбочкой, это точно тот же Кайзер, совсем лишь немного изменённый внешне. Как бы долго или коротко блондинка не справлялась, а они, вероятно, провели здесь много времени, потому что солнце неожиданно оказывается уже далеко не в зените — закат рыжеватыми, малиновыми разводами красит небо и прощально гладит лицо тёплыми лучами. — Давай, пойдём домой. — Говорит, легко поглаживая по плечу. Исаги поднимается, подминает под себя ноги и становится вдруг беспокойно — она ведь так воодушевленно делала что-то только что, как они могут просто уйти, не дав ей закончить! Кстати, теперь-то правда можно и взглянуть на то, чем Мишель была так занята, наверное. Только. в руках у неё уже пусто? Правда пусто. — Тебе идёт. — На голове легко оказывается что-то. Исаги кончиками пальцев находит в этом «чём-то» венок из полевых цветов и стынет на секунду — это мило. — Ты чего? — Просто ты милая. — Его губы и тут такие же покусанные, как обычно, но Кайзер, кажется, нравится — сама наклоняется, потому что и тут, блин, шпала огромная, и призывно вытягивает губы трубочкой. — Нечестно. — Целуют её специально не в подставленные губы, а во всё те же мягкие щёки, на что Мишель, очевидно притворно, расстраивается. — Извини. — Фыркает, но изобразить сожаление актерского мастерства не хватает, потому спектакль остаётся с одним актёром. Точнее, остался бы, если бы и тот не бросил сцену в угоду новому поцелую. Уже в губы. — Только потому, что ты хорошо выглядишь в великодушно сделанном мною венке, дорогая. — Кайзер поднимается, подхватывая корзинку, и неожиданно и его за руку тянет. — Я сейчас упаду. — Мишель сжимает пальцы сильнее, правда надёжнее удерживая на ногах. — Хочешь, чтобы я тебя понесла? — Она отряхивает одежду невозможно небрежно и это не может не вызвать улыбки. Обычно, так Кайзер делает когда думает, что его никто не видит и тайно взволнован чем-то. Только по правилам это две руки, а не, как сейчас, одна — другая всё ещё согревает его собственную ладонь, всё-таки. — Если скажу, что хочу, правда понесёшь меня? — Блондинка, шагая впереди, бесцеремонно манипулирует его перемещением в пространстве снова — на этот раз дёргает на себя, вынуждая с ней поравняться. — Нет, я пошути- — Кайзер! — Ага, это и впрямь Кайзер. Определённо точно он, смазливый гад, терроризирующий его даже во снах. Но общий смех мягко намекает, что реальность его чувств к этому подонку, увы, далека от ненависти. Мишель прерывает его размышления тем, что снова оказывается впереди — больно уж ноги длинные — и несколькими шагами позднее снова тянет её на себя. — Не отставай. — Дразнится, лиса напыщенная. — Это ты иди медленнее. — И так они точно взаимодействуют обычно. Протоптанная вдоль полянки тропа от холма до притаившейся на углу хижины местами извилистая, но в целом вполне комфортная для прохождения. Солнце уже на четверть скрылось за острой линией горизонта и макушками пушистых деревьев, а птицы по-прежнему насвистывают далёкие мелодии — пусть поле раскидистое, но не настолько большое, чтоб можно было не слышать щебета сидящих на деревьях птиц на окраине. Его неожиданно целуют в щёку. — Что? — Кайзер выглядит его непониманием до глубины души обиженной. — Ты и это забыла? — В её глазах снова недоверие смешанное с беспокойством и какой-то плаксивой почти обидой. — Я просто не уверена.! — Даже стыдно как-то, честно. Мишель почти больно хватает за щёки и нарочно грубо вжимается губами в щёку ещё раз. — Знак. — Она пальцем слепо указывает куда-то себе за спину, не исключено, что на указатель на обочине. Похоже, ранее здесь было что-то более оживлённое, чем не слишком ухоженное поле. — Мы договорились целоваться, когда проходим мимо этого знака. — И Кайзер снова требовательно постукивает пальцем по своим губам. — Теперь довольна? — Снова. Снова сладко-сладко улыбается, сощурив почти по-детски глаза. — Вполне. — В руки Йоичи падает та самая плетёная корзинка и запах трав щекочет нос. Он не держится и отворачивает голову, чихая. Кайзер, похоже, понимает это по-своему. — Ой, не надо. — Она смеётся и шуточно закатывает глаза. — Нет там чертополоха, не надо тут корчить из себя мученицу. — К нему в руки ещё и чужая ладонь падает. В её голубых глазах рукоплещут чертята и бесы, но почему-то единственным человеком, которого именуют демоном, является он сам: — Моя чертовка. — Я не- — Рефлекторно подстёгивает что-то уйти в отрицание и без того очевидного факта, что «нет, он, вроде как, всё ещё человек», но блондинка и тут упрямится вести себя вменяемо — перебивает, зараза такая. — Ага, аллергия на чертополох у неё, знаем, слышали. — Отмахивается, словно не верит вовсе. Хотя, Йоичи не нужно много об этом знать — достаточно просто Кайзера достаточно хорошо знать, чтоб наверняка сказать, что верит, только очевидно дразнится. — В любом случае, подержи, пока взрослые со всем разберутся. — Да, сейчас тоже дразнится. Но Исаги стоит. Не потому даже, что не понимает особо, с чем вообще она так воинственно бороться готова, — хотя это тоже, ладно — а просто потому, что периодически находит в таких вот ребяческих шалостях этого человека что-то такое же тёплое, как июльское солнце. Да, то самое, он теперь уверен, июльское солнце. — Что ты делаешь? — Спрашивает всё-таки. Помимо тропинки, поляной особо никто, кроме бесчисленных насекомых, не занимался, потому там, где полоса дорожки находит свою границу, начинается высокая, точно ему по пояс, трава, выжженная пол палящими лучами, потому и шелестящая ещё больше. — Подожди минутку! — Она отходит от тропинки на несколько шагов, но всё равно полностью скрывается из виду, наклоняясь. Исаги доверяется интуиции, когда по её, неспешному слишком даже для человека, который не боится стать домом для насекомых, возвращению вытягивает руку с корзинкой. — Неа, это тоже тебе. — В её глазах подозрительно глубоко искрится довольство, когда она аккуратно, торжественно обоими руками, протягивает ему цветок, название которого он, хоть убейте, не вспомнит. Но цветы эти ему нравятся, правда. — Спасибо. — Он перекладывает доверенные ему травы в ту же руку, что и бережно держит меж пальцев хрупкий цветок в ту же секунду, что Мишель за корзинкой тянется. — Ты сама на это согласилась. — Свободную кисть обжигает прикосновением и Исаги может говорить что угодно, притворяться кем угодно, но всё равно охотно берёт её за руку. Солнце опускается всё ниже, почти полностью укрываясь в пышных причёсках берёз и колючках ёлок, небо всё дальше переходит в светло-фиолетовый, в траве стрекочут сверчки, а Кайзер легко шагает впереди, воодушевленно продолжая щебетать обо всём, что в голову взбредёт. — А ещё я пока травы собирала, косичку твою дражайшую встретила. — Блондинка поворачивается через плечо с точной такой же улыбкой, что и слышится в её словах последние несколько минут — она, должно быть, очень чем-то довольна. Хотя, наверное его Кайзер тоже был бы такой прогулке рад. Надо будет его на свидание позвать. — Курону? — Исаги встречается с ней взглядом один разочек, просто для того, чтоб заглянуть в кристальные радужки, а потом возвращает чуткий взгляд к уязвимому бутону в своей руке. — Ага, её. Тебе привет передавала. — Её пальцы сжимаются чуть сильнее, но она уповает на то, что сможет перекрыть этот провал фальшивым смехом. Волнуется, может, злиться. но точно не радуется уже, как изначально пытается показать. — У них там, кажется, людишки ещё больше на нас с тобой озлобились. — Ясно. Теперь Йоичи прозрачно понятна причина волнения девушки — Мишель переживает за его реакцию, да? — Ну и бог с ними. — Пожимает плечами, снова небрежно отводя взгляд. — А правда! — Вот, так определённо лучше: Кайзер снова улыбается искренне, больше не зыркая искоса в поиске негативных эмоций на его лице. Они подходят к дому и тот выглядит на первый взгляд совсем необжито: потрескавшаяся на деревянных ставнях и двери, местами выцветшая краска; обросшие мхом ступеньки, ведущие чуть вниз как раз к входу в дом; неаккуратный куст сирени, который вроде и посажен кем-то, но совсем неухоженный, на ветру постукивающий по пыльному окну; несколько заметно проржавевших колокольчиков над дверью и навесом; поселившаяся рядышком небольшая грядка, тоже видно сорняками поросшая — Подожди. — Она поправляет на его голове венок, расцепляет руки и подходит к двери, что-то там себе под нос бормоча. И не зря совсем, как оказывается, Михаэль его фэнтези то тупое смотреть вчера потянул — если ему из-за этого такое снится, он готов хоть каждый вечер это криво сделанное кино пересматривать: Перед ним вдруг настоящая магия разворачивается. Кайзер что-то бубнит себе под нос, выводит кончиком пальца на двери какие-то неуловимые символы и дом перевоплощается на глазах. Стены переливаются светом, искрятся и плывут, стекла звенят и рассыпаются, а дверь сама по себе очень резко открывается, как от сквозняка. И вот, дом уже не такой и заброшенный, в самом деле. — Земля вызывает Йоичи, приём~ — Она размахивает небрежно рукой перед его лицом, фыркая на манер на редкость капризной кошки, и только забирает из его рук многострадальную корзинку, разворачиваясь на небольшом каблуке своих сапог. Её белокурые, почти платиновые волосы подхватывает и бережно гладит ветер снова, а она засовывает другую руку в карман. И, всё-таки, нет. Он определённо знает её, но она другая. Она совсем немножко не та Кайзер, — тот, которого он так хорошо знает, определённо в дальних уголках души желает также сбросить маску высокомерия и беззаботно напевать что-то себе под нос, спускаясь по лестнице и обязательно внимательно смотря вниз, правда. Но нацепленная когда-то с грузом ответственности корона не даёт ему этого. Михаэль, обычно, позволяет себе такое только в редкие моменты и, он горд собой сейчас до мурашек, рядом с ним, с Исаги, когда, а вот здесь уже не так радостно, просто очень-очень уставший, но Мишель, кажется, делает это и в вполне удовлетворительном расположении духа. Сейчас оно у неё такое, удовлетворительное — отличное, он бы даже сказал, потому она и останавливается на третьей ступеньке, поворачиваясь через плечо с улыбкой во все тридцать два. — Дамочка, вам особое приглашение полагается? — Абсолютно беззлобно выгибает светлую бровь, словно правда собирается слушать его остроумный ответ. Кайзер, разве что, в какой-то момент становится от этого скучновато и она включает актрису. Изображает высшую степень удивления. Может, он бы даже поверил, не зная Мишель до этого. — Ах, точно! Извините мне мое невежество, госпожа, как я могла забыть о помощи такой благородной леди. — А вот сожаление она корчит уже не так виртуозно. Оно и неудивительно — такие вещи и в настоящей жизни даются ей сложновато, потому то, что она сыграть нормально не может, не такая уж неожиданность. И да, в итоге, она всё-таки подаёт ему руку. И да, в итоге, он всё-таки руку эту принимает. И магия для него продолжается: дверь скрипит и точно переносит их в отдельную вселенную. Маленький на первый взгляд домишко внутри оказывается огромным домом. Да, скрипучий пол, да, местами потрескавшаяся краска на стенах, да, пыль, но. Но те же, забитые от пола до потолка книжными стеллажами стены. Книги пыльные, чрезвычайно древние, но их так много. Любых размеров, цвета и даже расположения в пространстве: несколько книжек замечены в свободном парении в воздухе. Огромная стопка, видимо, самых важных и часто используемых книг складируется возле большого, беззастенчиво захламлённого стола из красного дерева, рядом с которым аккуратно теснится канделябр с почти догоревшими свечами. Но поближе к входу в дом бесконечные полочки с разными колбочками занимательных форм и ярким содержимым, мешочки с какими-то символами и ещё несколько точно сплетённых вручную корзинок. Некоторые больше, другие совсем миниатюрные, с аккуратными бантиками из ленты на ручке. Кристаллы, отсвечивающие то приглушённым алым, то холодным фиолетовым, то тёмно-синим, почти как его собственные волосы и глаза, колбочками с наклеенными на них этикетки написанные то аккуратным почерком, то. его почерком, да. Даже глаза в банке! Правда, не как в триллере, глубоко обожаемом его Михаэлем — настоящие, медленно моргающие в формалине, а слепленные то-ли из глины, то-ли ещё с чего, нанизанные на красную нить. Мило. Над полками, там, где это возможно, пучками сохнут цветы и те же травы, свисая в большинстве своём бутонами вниз, с потолка просто свисают бесконечные живые цветы, — и опять некоторые левитируют — местами вынуждая наклоняться, чтоб макушкой не натыкаться на хрупкие соцветия и глиняные горшки. На столе в том же беспорядке маскируется черная кошка, свернувшаяся клубочком, греющаяся последними лучами из небольшого окошка под потолком. Мишель воздушной поступью плывёт к столу, оставляет на одном из стульев свою ношу и не брезгует провести широко ладонью по спине своей, очевидно, любимицы — он впервые видит, чтоб Кайзер так легко демонстрировал любовь к животным, даже не оправдывая себя чем-либо, как делает это обычно. — Плам~ — Она поднимает кошку на руки и притягивает к собственному лицу, почти касаясь розового носа. И, самое главное, зверушка, несмотря на внезапное пробуждение, совсем не против того, что её тискают. Только фыркает деловито, мол «делаю тебе одолжение». — Ты скучала по мне, милая~? Исаги почти ревнует, потому что Плам размещается на плече хозяйки, мурлычет и мнет её рубашку, а Кайзер от этого светится. «Почти», потому что любые негативные чувства затмевает то, что сама Мишель выглядит ещё более довольной, чем до этого. Это тоже мило. — Йоичи? — Акт нежности приходится приостановить почему-то и Исаги не сразу понимает вообще, что сам является причиной: он слишком занят ужасающим сознанием того, что чувствует огорчение, когда эта незнакомо-знакомая барышня перестаёт напоминать солнечный лучик, отрываясь от, тоже расстроенной хоть и по другому поводу, кошки. — Да? — Он делает вид, что увлечённо разглядывает кошку, а не её лицо вовсе рассматривает. — Тебе что-то не нравится? — Она, кажется, чем-то оскорбляется, потому что хмурит брови возмущённо и уже готовится к словесной баталии, демонстративно прижимая, явно наслаждающуюся такими объятиями, кошечку ближе. — Плам, может, твой фамильяр, но я её тоже люблю. А, вот оно как. Тогда это очень мило. — Нет, всё нормально. Просто ты выглядишь. — Он не скажет этого. Он вслух этой напыщенной дамочке ни за что такое не скажет. Не сможет произнести чёртово «милая». — Как я выгляжу? — Она снова поразительно легко переключается, словно картинка в галерее перелистывается, и хитро улыбается, кокетливо заправляя прядь волос за ухо. — Красиво. — Спасибо. Так, конечно, лучше. Нет, кто бы мог подумать, что человек способен быть настолько глупым! Он же только что подписал себе смертный приговор! Своей гордости, точнее, но это особо не меняет дело. — Как романтично. — Мишель наклоняется к нему ближе, щуря глаза. Затем его коротко целуют в уголок челюсти, фантомно скользя губами по шее, и блондинка выпрямляется. Несколько шагов по скрипучему полу и она садится на стул. Сдувает с лица мешающую прядь и очевидно бесится её наличием. — Тогда к тебе претензий нет. — Исаги садится рядом, перед этим повесив корзину на спинку стула, и подробнее разглядывает лежащие на столе предметы. Там и потрёпанная тетрадка с непонятными символами, иногда вовсе растекающимися чернильными пятнами, там и несколько маленьких конфет, впопыхах брошенных, там и синий лак для ногтей, там и кольца и цепочки, там и, почему-то, полотенце лежит. В итоге чужие ласковые сюсюканья с котом оказываются тысячекратно интереснее. — Почему ты так с ней возишься? — На самом деле, ответ почти полностью заключается в том, что Кайзер просто в глубине души питает слабость к комкам шерсти на ножках, но эта зверушка точно завоевала её расположение ещё чем-то. — Плам? — До чего красивая, в самом деле. И когда искренне заинтересованно поднимает голову, и когда серьёзно задумывается, отводя взгляд: страшно красиво. А ведь даже на идеализацию во сне не списать — Кайзер же правда и в реальности такой! — Ну, она похожа на тебя, но, в отличии от некоторых, даёт себя погладить. — Вероятно, она изначально знала, что ответить, но по обычаю сделала вид, что вообще никогда не думала над ответом на этот вопрос до этого. — Я тоже даю себя погладить, нет? — И только девушка возвращается к кошке, успевшей перебраться ей на колени, как Йоичи, повинуясь инстинкту какому-то, вот честно, кладёт подбородок на стол, поглядывая на удивлённое лицо снизу вверх. А так уж важна эта гордость.? — Нет, ты правда странно себя ведёшь сегодня. — Но теперь она, к слову, не выглядит особо этим фактом обеспокоенной — гладит кончиками пальцев, проходясь круговыми движениями одними ногтями. Синий лак, точно. — Я всегда странно себя веду. — Мишель смеётся. — И то верно. — И, всё-таки, это его Кайзер. Немного другой, но точно такой же: даже руки мягкие настолько же. Хотя, сейчас они ощущаются ре- — Ты проснулся? — реальнее? А, ну кто бы сомневался, что он проснется именно сейчас. Впрочем, да — у Кайзера мягкие руки. Но он, увы, быстро бросает его гладить и уходит куда-то. Исаги мысленно до сих пор там. Нет, это серьёзно было мило. — Кайзер. — Желание разрастается быстрее, чем гордость и смущение успевают среагировать. — Чего? — Блондин, кажется, ушёл в соседнюю комнату. — Иди сюда. — Он повинуется, скрипя вновь открытой дверью, потому Исаги беспрепятственно кладёт руки на его щёки и крепко целует, одними губами прижимаясь. — Я всё. — Без труда какого-либо он возвращается к излюбленному горизонтальному положению, грубо утирая губы тыльной стороной ладони. — И что ты делать собрался? — Он садится на корточки возле кровати и, за счёт её небольшой высоты, легко складывает на матрасе локти, мимолётно поправляя сбившуюся простыню. Словно не шокирован совершенно. — Спать? — Исаги не особо скрывает насмешки на такой глупый вопрос, потому что после пробуждения не сразу вспоминается тот факт, что Кайзер глупых вопросов не задаёт. — Правда? — Тянет елейно, почти также, как во сне. — А то, что у нас самолёт через несколько часов, тебя не смущает? — Чёрт. — Только и получается горестно вздохнуть, бросая попытки укрыться от солнечных лучей в изгибе локтя. Короткий поцелуй в щёку совсем немного подбадривает, но вкупе с поглаживанием по плечу вполне на утешение годится. — Поднимайся, умник. — Ну да, это смехотворное «спать?» ему ещё не единожды припомнят. Но пока Михаэль, тронутый утренней нежностью, остаётся уютным собой, а не превращается в небезызвестного короля поля, Исаги предпочитает не забивать голову не пойми чем — куда больше ему импонирует в последний момент слепо схватиться за край его футболки и, продрав глаза, послать невинную улыбочку. — Каайзер~ — Он призывно разводит руки в стороны и немец позволяет ему такую маленькую шалость — повинуется ведь и возвращается к кровати с тёплыми объятиями. — С чего это мы такие довольные? — Не сказать, что Кайзеру это хотя бы немножечко не нравится. Просто блондину всё же непривычно, что утренние объятия по инициативе Йоичи в подобных обстоятельствах не преподносятся в контексте просьбы утешения, как это обычно бывает, когда Исаги до последнего лежит в кровати и хныкает о том, что ненавидит перелёты. — Сон хороший приснился~ — Шуршит в плечо, снова блаженно прикрывая глаза. — Ой, хватит подхалимства. — Он закатывает глаза, но выглядит отнюдь не недовольным, фыркая на эту детскую уловку. — Поспишь в самолёте, вставай уже. — Несмотря на его слова, встаёт пока только сам Михаэль. — Кайзер, а подождать? — Он не спешит следовать за ним вплоть до момента, что нарочно медленный шаг Кайзер меняет на привычную себе скорость, дольше ждать не думая. Йоичи ногами с поразительной меткостью залезает в — тоже немца просто потому, что те удачно подворачиваются — тапочки и шаркает по паркету следом. Нагоняет и решается немножко разнообразить утро — Кайзер, вроде, парень крепкий, потому и внезапный прыжок на себя выдержать должен стойко. Только он, стоя полубоком, как раз с кофе возиться, потому в мерах предосторожности предупредить всё же лишним не является: — Лови меня! — Ты во сне головой стукнулся? — Вздыхает нарочито тяжко, но всё равно надёжно держит под бёдра. — Может быть. — Позволив оплести ногами талию, блондин верно покупает себе билетик в один конец, потому что это значит, что в ближайшее время тихонько избавиться от ручной коалы не получится. — Тебе бы, вообще-то, собираться пора уже. — Подмечает словно невзначай, непринужденно возвращаясь к своему занятию, но уже с дополнительными условиями в виде ограничения на количество рук — он не может дать Йоичи повиснуть на нём без опоры, потому одна рука в любом случае занята тем, чтоб обезопасить эту задницу от падения. Исаги оправдывается перед совестью утренней растерянностью и с чистым сердцем запихивает мирские заботы подальше, предпочитая этому рассматривать солнечных зайчиков, бегающих по его лицу. Михаэль полностью сосредотачивается на своём занятии и выглядит очень привлекательно, задумчиво трепеща ресницами, потому руки и тянутся к его волосам, без слова убирая мешающую чёлку назад. Посадить его на столешницу возле кофемашины, чтоб оторваться за кружками, оказывается хорошей идеей, ведь японец на удивление легко позволяет. — Кайзер, ты же выпрямляешь волосы? — Ну. да, иногда. — Периодически настолько, что каждое утро, ага, знаем. Исаги не цепляется за это лживое «иногда» из чистого великодушия, только рукой хватает прядь волос. — А зачем? — Кажется, словно Михаэль резко человеческую речь различать перестаёт, потому, наверняка, и смотрит с безграничным, таким, что правда невольно себя придурком чувствуешь, смятением. — Потому что. — Блондин мнется. Непозволительная, обычно, роскошь на людях — очаровательная привычка дома, за закрытыми дверями. — А что? — Ничего. — Болтать ногами в воздухе, оказывается, занятие довольно увлекательное, но когда на него пристально смотрят, делать это не очень и хочется. Кайзер — как кот, вот правда — не удерживается от того, чтоб подойти ближе и уместить локти на краях столешницы по бокам, позволяя провести пальцами по голове, поглаживая. Единственная, наверное, рутина, которое за все время ещё ни разу не надоела. — Просто мне кажется, что тебе так тоже идёт. — Поцелуй сухими губами в висок смягчается всё теми же золотистыми прядями. Михаэль больше не выглядит удивлённым и, несмотря на то, что для Йоичи его шок всё ещё очевиден, собирает на лице привычную ухмылочку. — Ты так думаешь, правда? — Локти скользят дальше и в конечном счёте немец полностью выпрямляет руки, чтоб сцепить их в замок понадежнее за его спиной. — Ага, думаю. — Когда Кайзер чутко просекает, что настроение японца выше отметки «утро недоброе», решая, что может позволить себе такую вольность, просто ногой подцепляет и притягивает по плитке — плевать, что могут царапины остаться, можно спихнуть на «историю» или ещё что повысокопарнее — к себе стул, на который коленями опирается, чтоб не слишком наклоняться, и опускает голову ему на колени, подбородком впиваясь в бедро. — Впрочем, мне всё идёт. — Этот подонок даже не пытается сделать хотя бы вид, что сколько-то в этом сомневается! Словно о непреложной истине, философ великий.! — Я сделаю вид, что не слышал. — А этому чёрту хоть бы хны — только прикрывает блаженно глаза, подставляя голову ласкам. — Ну это же правда~ — Йоичи испытывает мимолётное облегчение даже несмотря на то, что дискомфорта-то особо и не чувствовал изначально, когда блондин сменяет точку опоры с острого подбородка на мягкую щеку, поворачивая голову набок. — Ты безнадёжен. — Заметить хочется: никто и не говорил, что ему это не нравится. — Если ты всё ещё здесь, то, видимо, ты тоже, малыш Йоичи. — Он открывает глаза исключительно ради того, чтоб продемонстрировать в радужках искры озорства. — Это всё из-за тебя. Вообще уже крышей поехал тут с тобой. — Кайзер беззаботно пропускает его причитания мимо ушей и лишь снова закрывает глаза, прислушиваясь больше к всё ещё гладящим его рукам, чем к гневным с виду ругательствам. Исаги об этом не знает, а Михаэль его незнанием пользуется — сколько бы он не гневался, но для себя немец уже давно проследил закономерность в том, что руки чужие обычно вовремя такого намного честнее в чувствах своего владельца, чем голосовые связки. Сейчас вон, тоже продолжают ласково перебирать его волосы, методично массируя кожу головы. — Так что тебе приснилось эдакого, что ты такой у нас сегодня хорошенький? — Он уже плывёт и не стесняется этого — наоборот даже, отрыто улыбается, как-то в молчаливой благодарности поглаживая чужое бедро. Йоичи — упрямец тот ещё, потому и до сих пор противится тому, чтобы спать в чём-то, кроме своих горячо любимых шортах, переживших больше, чем эта его головушка вообще может вспомнить. Но Кайзер в какой-то момент и перестал с ним на эту тему дискутировать: нашёл для себя вдруг большую выгоду в том, сколь просто теперь пальцами по коже бёдер провести, совсем чуть-чуть забравшись под края. — Мы? Ну, почти. — Он, кажется, серьёзно размышляет, как выразить свою аннотацию получше, пока чужой внимательный, точно заинтересованный взгляд не замечается и не побуждает перейти наконец к самой сути.- Мы были ведьмами и нас прогнали с города, вот. — Йоичи откидывается назад, затылком к плитке и фантомно разминает лодыжки, прокручивая стопы. — Не нужно было потому что эту дрянь досматривать. — Подытоживает спокойно, теперь уже прикладывая какие-никакие усилия, чтоб не выглядеть нешуточно заинтригованным чужим сном, сгенерированным мозгом явно не от слишком качественно снятого кинематографа. — Вот я о том же подумал. — Просто соглашается, выпрямляясь, чтоб взгляд обратить в ответ — только в этом случае ради того, чтоб с большей дотошностью начать аккуратно, почти безболезненно распутывать беспорядок в его волосах, но этот тоже считается. — Мы жили на окраине огромного леса. Ты меня даже во сне волками пугал, бессовестный! — Кайзер фыркает. — По-моему, это необоснованные обвинения. — Он льнёт ещё ближе, лбом упираясь ему в живот. — Я даже принёс тебе ещё одно одеяло сегодня утром, чтоб ты в шортиках своих детских продолжил спать и не мёрзнул. — Вообще, да, ещё одно одеяло было и, судя по его крепким с этим одеялом объятиям, не напрасно, но предъявить ему за «детские» Исаги жизнью обязан. — Нормальные шорты, чего ты ко мне пристал! — Он хмурится, но Михаэль коротким поцелуем в слабо выпирающую тазовую косточку откупается, не утруждаясь даже рожу виноватую скорчить. — Ладно-ладно, извини. — Исаги, так уж и быть, извиняет. — Так что там дальше? — Вот. Там была большая поляна с красивыми цветами. — Исаги вновь возвращается к задумчивому перебиранию светлых прядок, теперь уже правда почти больно сталкиваясь затылком со стеной. Но он особо не жалуется. — Ты собирал. а, Не спрашивай. — Кайзер и не спрашивает. Смотрит с явным вопросом на появившиеся слишком резко новые местоимения, но не спрашивает. — Так вот, ты собирала травы, а я. — Он зевает не нарочно, но это неожиданно очень подходит его дальнейшим словам: — а я спал. — Ага, похоже на правду. — Немец звучит больше правда задумчиво, когда почти мрачно хмыкает на это. — Ты придурок, Кайзер. — Но Исаги всё равно продолжает аккуратно гладить его по голове, безмятежно, лениво моргая и совсем немножко улыбаясь одними уголками губ. — Кайзер? — Через некоторое время молчание снова нарушают. Снова Йоичи, естественно. — Да, любовь моя? — Он поднимает взгляд и только после этого смеётся с собственных слов. Йоичи тянет крашенную прядь сильнее совершенно случайно, честно! Но отнюдь не зря. забудем. — Фу. — Он показательно морщится на новое прозвище, но на самом деле отвращения не испытывает. — Знаешь, я уже не так хочу это говор- — Ну скажиии~ — Кайзер вообще не беспокоится. Уверен, что он скажет. Исаги так делает. — Когда прилетим, можно я заплету тебе косички? — Он зевает, потому, увы, не видит обескураженное лицо блондина. — Что, прости? — Зато смятение в голосе распознаёт сразу. Впрочем, он был бы дураком полнейшим, если бы не рассчитывал на такое. — Косички. Я хочу сделать тебе милую причёску, когда время будет. — Он снова бережно убирает мешающие ему волосы назад. Слишком прелестно. — Если малыш Йоичи хочет, не смею отказать. — Он улыбается и снова стихает. Только тиканье часов слышится. — Нам бы начать собираться~ — Но Кайзер уже нагло втянут в клуб ненавистников полётов — когда он меняет это на такие вот сладкие ласки в состоянии полусна, то даже кубок мира уже не так притягательно блестит, что уж говорить о каком-то там полёте. Теперь блондину смертельно хочется спать, но Йоичи находит в себе силы прекратить это. — Ну всё, хватит. — Он сам, как видно, отстраняет руки не очень охотно. Михаэль неспешно вытягивает ноги, выпрямляясь на стуле, разминает затёкшие плечи и, получив ещё один поцелуй напоследок, наконец поднимается. Кофе уже почти остыло, но пить можно, было бы теперь желание.