Записки Сиракузы

Ах, сомнения! Верные спутники, честные надзиратели мыслей… Как вы осточертели! Как надоели своими въедливыми взглядами, своими кривыми пальцами раздирать душу, распиливать сознание! Склизкое, мерзкое ощущение неправильности тихим призраком поселяется где-то рядом, за спиной, и нашептывает, нашептывает… Сомнения! Сводные братья великих решений, решений тяжелых, но действенных. Пусть и не всегда правильных. Голова путалась. Может виной всему волнение, может неясное предчувствие надвигающегося шторма — это не важно. Важно лишь то, насколько хорошо ты умеешь врать. Не окружающим, не друзьям, не случайным прохожим, а своему злейшему врагу. Что же, нет… Не врагу. Близкому другу, что по щелчку, по мановению руки становится подлым предателем — важно суметь солгать себе. Убедить, что все хорошо, что все в порядке, что тебе-то уж точно повезет. И тогда все будет нормально. От мастерства лжи зависит то, как быстро ты сумеешь свыкнуться со своим возможным поражением. В центре плотно зашторенной комнаты, на небольшом аккуратном диванчике с белой обивкой, сидел человек. Сгорбленная подтянутая спина тихо, монотонно вздымалась в такт коротким, редким вдохам, руки безвольно лежали на коленях. Нежно-голубая выглаженная рубашка светлым пятном валялась в углу на темном паркете, что в отсутствии дневного света казался почти черным. Лишь на первый взгляд могло показаться, будто в помещении царило спокойствие. Липкая, тяжелая атмосфера переживаний и напряжения заполонила собой все крошечное пространство квартиры, проникнув в каждую щель, в каждый уголок, забравшись тонкими щупальцами прямо в голову. В воздухе почти что осязаемыми тенями летали мысли, образы, суждения. Человек думал. Оглушающим звоном, словно стремясь устрашить, часы пробили полдень. Зейн встрепенулся, резко встал с дивана и подошел к окну. Быстрым, отрывистым движением рук он раздвинул плотные кремовые шторы и вышел на маленький балкончик. Жгучее полуденное солнце встретило его теплыми, жаждущими объятиями, словно бедная мать наконец увидела потерявшегося и непутевого сына. Зейн повел голыми плечами, и впервые за сегодня взгляд его стал осмысленным, цепким, колким. Руки с силой сжали каменную ограду. «Плевать. Кто не рискует — тот всегда остается ни с чем. Сидит в своей темной холодной луже, продолжая обливаться страхами и сомнениями. Да, точно, плевать. К черту все это! Уж слишком многим пришлось пожертвовать и точно не для того, чтобы сейчас, словно нерадивый ребенок, я стоял здесь, утираясь соплями», — подумал мужчина и быстрым шагом вошел обратно в квартиру. Надел рубашку, недавно купленный пиджак, в кармане которого аккуратным голубым цветком расположился шелковый платок, и вышел на улицу. Его ждал сложный разговор.

***

— Славно, славно… Что ж, можешь сесть. Я уже наслышан о тебе, Зейн. Россетти, мой дорогой консильери*, поручился за тебя, так что, надеюсь, ты не разочаруешь ни нашего друга, ни тем более меня, — медленно, вдумчиво проговорил темноволосый мужчина лет шестидесяти, восседая, словно император, на огромном кожаном кресле с причудливыми витиеватыми подлокотниками. — Дон Палмиери. Адриано Палмиери, глава крупнейшей «Семьи» Сицилии, был дальновидным человеком. Изворотливым, умным, проницательным — он видел людей насквозь и видел то, какой потенциальный вклад, какую пользу они могут привнести в его непростой бизнес, в это нелегкое поприще. И он увидел этого юношу: смелого, молодого, сбитого с пути огромным количеством возможностей. Он увидел в нем кого-то, кто ради собственных целей может пойти на многое, и это ему понравилось. Он знал, что именно такие люди ему необходимы. Именно такие, как этот расчетливый и самоуверенный марокканский парень. — Как давно ты уехал из Марокко? — спросил Адриано, вопросительно уставившись своему собеседнику прямо в глаза. Зейн на секунду задумался. Вся эта величественная обстановка кабинета главы клана сбивала с толку: сложно было представить, что вся эта роскошь может уместиться в одной комнате. Дорогие картины великих итальянских мастеров, старомодно обшитые тканью стены, золото повсюду, десятки небольших мраморных скульптур — все это напоминало скорее музейный зал, а не одно из подвальных помещений популярного в городе бара. — Около трех лет назад, — наконец отозвался тот. — Чудесно. Уже наверняка успел соскучиться, не так ли? Ты знаком с Салехами? Зейн едва не поперхнулся ранее предложенным виски, нервно дернулся глаз. Ну конечно… Какое же еще дело могли поручить именно ему? Он медленно кивнул, не отрывая взгляда от тощей руки босса, что была украшена парой золотых перстней. Адриано продолжил: — Полагаю, ты догадался к чему я веду. Они управляют миллиардными оборотами в сфере оружия, продавая и производя то, что по праву мое. Но это мелочи, прошу заметить. Важно то, что Идрис, этот чертов stronzo*, тянет свои грязные ручонки сюда, на мою территорию и думает, что я буду играть по его правилам. Урод! — ударив по столу кулаком, крикнул Палмиери. Красная рубашка мужчины ярко оттеняла худое лицо, которое теперь выглядело так, словно он — демон, что только поднялся из Ада. — Поезжай в Марокко и устрани его. Мне наплевать как: хоть убей его. Я хочу, чтобы он наконец-то научился понимать границы дозволенного. Сейчас он собирается стать оплотом власти в Сефере, думаю, ты понимаешь, что допустить этого тоже нельзя. Выдвигайся на выборах сам. — Я? Дон, это… — начал говорить Зейн, но был резко прерван. — Молчать. Либо сам, либо найди кого-то проверенного вместо себя. Идрис должен понять, что натворил. Где-то далеко, в глубинах темного бессознательного, возник бледный, едва уловимый образ мысли: «Во что я ввязался?..»

***

— Отец! Помогите же ему хоть кто-то! Джек, прошу тебя! Надрывной, почти сломленный голос Ясмин утонул в пучине всеобщего хаоса: люди сошли с ума. Выстрелы, звуки драк причудливой и отвратительной мелодией смешались с криками женщин и истерическим плачем потерянных детей. Всем было страшно. Кто-то бегал из стороны в сторону, кто-то оттаскивал лежащих без сознания на полу охранников ближе к стенам. Зулейка, громко и истошно рыдая, содрогалась сидя на коленях около одного из перевернутых столов, размазывая подолом праздничного платья пролитые и рассыпанные угощения. Мир будто в один момент изменился, смыл с себя яркий, веселый грим и теперь предстал перед всеми присутствующими с грязным, искаженным злобой и отвращением лицом. Все было не так. Суматоха. Выстрелы. Истошное, всепоглощающее и ледяное отчаяние. Сердце стучало как бешеное, стремясь своими стальными ударами проломить, измельчить тонкие ребра в порошок, пуститься в такт этой музыки ужаса и обреченности. Как это жестоко! Какие игры ты затеяла, жизнь? Какими волеями случаев ты привела нас к тому, что сейчас мы пожинаем плоды тревог и проигрышей вместо сладкой свадебной утехи? Какая честь, о, зловещий Рок, пасть от руки твоих желаний, но как же это больно! — Ясмин! Отойди, Ясмин, мы с Мустафой отнесем Кадира наверх! — крикнул Джек прямо в лицо заплаканной девушке. — Давай, ну же, поднимайся! Возьми Синди за руку! Дверь, коридор, лестница. Коридор, еще две двери, коридор. Дверь. Отец. Бледный, молчаливый, такой беспомощный, лежал на белых простынях. Крики, суета Джека и Каролины над ним. Звенящая тишина в ушах, что прерывалась только болезненной пульсацией разгоряченного мозга. Невозможно медленно прошли самые долгие полчаса. — С ним все будет нормально. Вроде как Джек сказал, что ничего серьезного. Когда охрана осмотрит весь периметр, приедут его личные врачи. Эй, слышишь меня? — Синди аккуратно потрепала по плечу сидящую в дальнем углу спальни девушку. — Иди сюда. Теплые руки нежно обвили хрупкие плечи, что вот уже около часа нервно подрагивали мелкой и неприятной дрожью. Сладкий, такой знакомый запах духов окутывал, словно тонкое покрывало, стремясь скрыть, уберечь от всего происходящего вокруг. Ясмин, кажется, впервые смогла спокойно дышать, не давясь собственными слезами, не задыхаясь от спазмов. Она робко обняла подругу в ответ. Наверное, это правда. Все наладится. Ведь не может же быть по-другому, правда? — Я хочу выйти на свежий воздух. — Проводить тебя? — спросила Синди, вслед поднимаясь с дивана. — Я… Не стоит, я в порядке. Относительном. Джаффар передал мне, что дом уже проверили, здесь чисто. — Хорошо, только ты обязательно зови, если что-нибудь случится. Мы все переживаем за тебя, понимаешь?..

***

Ясмин плакала. Аккуратные слезинки мокрыми дорожками вырисовывали причудливые линии и узоры, подчеркивали утонченные скулы и пухлые губы, а затем, иногда задевая острый подбородок, спускались к тонкой, изящной шее, после скрываясь где-то в копне шелковых волос. Прохладный вечерний ветер развевал легкие ткани испачканного и местами порванного свадебного наряда. Как несправедливо! Правду говорят о том, что стоит бояться своих желаний. Как же она не хотела этой свадьбы, как мечтала придумать идеальный способ ее сорвать! И вот же, держи, радуйся! Вот тебе решение проблемы! Но почему же все так неправильно… Рыдания накрыли девушку с новой силой, перекрывая доступ к кислороду, вырывая ее из реальности, обвивая удушливыми путами горя. Страх за близких, за отца тяжелым грузом лег на сердце, сдавливая его со всех сторон. Как же суметь выкарабкаться из этой непроглядной тьмы, если чьей-то чужою волею все чувства и ощущения будто разом пропали, и ты, одинокий и дезориентированный, остался тонуть в тягучем болоте страхов и тревог? Что ж, она попробует, постарается найти в себе силы. Ради тех, кто был так дорог. Сзади послышались шаги. Ясмин вздрогнула и, резко развернувшись, с облегчением выдохнула: — Ах, это вы, господин Зейн… Как же я рада, что это вы. Все это так неправильно, так ужасно. Хорошо, что вы не пострадали. Вы уже видели отца? Мужчина остановился, не доходя до девушки пару шагов, и посмотрел наверх, на небо, где огромная луна освещала собою всю Землю. Тихо произнес: — Ясмин… — Я прошу вас, умоляю, если вы хотите сообщить мне плохие новости, то лучше не говорите вовсе. Я и так… все понимаю, — ответила она, поворачиваясь обратно к краю балкона. — Что же будет дальше? — Ясмин, вы… — Да? — Простите меня за это, прошу вас. Что-то холодное и влажное с силой прижалось к ее рту и носу. В глазах постепенно начинало темнеть. Пустота, такая манящая, такая родная, накрывала ее с головой, так приветливо, так легко, будто ждала ее уже очень давно. Девушка безвольно осела на пол.