Записки Сиракузы

— Что вы хотели этим сказать? — раздался сдавленный шепот. — Ясмин, — начал сдержанно говорить мужчина, всматриваясь в глаза собеседницы, — боюсь, что один я не смогу дать вам достаточно исчерпывающие ответы. Прошу, подождите немного, мы скоро приедем. Я обещаю, что постараюсь сегодня сделать все для того, чтобы дать вам больше деталей, но пока взамен попрошу о понимании: поверьте, мне самому не приносит никакого удовольствия держать вас в неведении и смотреть на то, как вы мучаетесь в страхах и сомнениях. Разочарованная отсутствием ясности, девушка с нескрываемым раздражением отвернулась к окну. «Да как он смеет! Что значит «попрощаться»? Как же это все надоело! Тайны, загадки, вечная скрытность! Увез меня к себе, не пойми что сделал с моим отцом и сейчас прикрывается… Чем? Мнимой заботой? Все эти завтраки, дорогие одежды, наигранное сожаление… Какой же наглый! Неужели отец и правда с ним заодно?» — нервно постукивая пальцем по кожаному сиденью, думала Ясмин. Бедные полуразрушенные дома за окном машины плавно перетекали в дома получше: грязь и мусор сменялись аккуратными двориками, голодные дети в тряпье превращались в холеных ребятишек в симпатичной школьной форме, атмосфера общей обреченности трансформировалась в тщеславный праздник изобилия. Одно невозможно без другого: эта дуальность — наглядный пример законов по которым существует все живое. Где есть рождение — есть и смерть. Нет ощущения радости без знания тоски. Не бывает и горя без неподдельного счастья. Ясмин понимала это, четко усвоила еще в детстве, глядя на бедняцкие кварталы и своих непоседливых мальчишек-друзей, у которых не было и толики того, чем обладала та маленькая девочка. И сейчас, сидя в неведении, в непонимании своих чувств и своего отношения к Зейну, она надеялась, что все будет хорошо. Вот так наивно просто она хотела верить, что самое плохое закончилось, прошло, неумолимо убежало в небытие, хоть и понимала, что врет сама себе. Она переживала за отца, за друзей, да и если отбросить лукавство, то и за саму себя. Все было непонятно, запутанно. Тяжелые мысли роились темным скопом где-то внутри, мешая думать ясно и четко. Ответы… Где же найти их, если все скрывают правду, прикрываясь заботой? «Я узнаю в чем дело. Узнаю почему Зейн поступил так, почему мне надо скрываться, с чем… или с кем я сегодня попрощаюсь. Я добьюсь правды любой ценой», — продолжала думать девушка, не обращая внимания на происходящее вокруг, пока не была прервана мужским голосом. — Мы подъезжаем. Прикройте лицо, Ясмин, — отрешенно сказал Зейн, устало потерев переносицу. Что же сейчас происходило внутри него? Взволнованная, она, едва подрагивающими от нетерпения руками, потянулась к краям мягкого на ощупь платка, что небрежно лежал на плечах, и накинула его на голову, завернув один из концов набок. Придерживая рукой, чтобы тот не упал, Ясмин закрыла всю нижнюю часть лица, оставляя видимыми лишь глаза. Сколько же еще раз ей придется прятаться, прежде чем она обретет достаточно сил для того, чтобы бороться со всеми проблемами лицом к лицу? Девушка вздрогнула, осознав, что все это время в открытую, совершенно не стесняясь, рассматривала Зейна: бежевый костюм удивительно комплиментарно оттенял легкий загар, что едва коснулся кожи человека, проводящего большую часть времени за работой в помещениях. Взгляд Ясмин двинулся выше, зацепившись за две верхние расстегнутые пуговицы рубашки, воротник которой теперь не скрывал обнаженной шеи. Четкая, аккуратная линия челюсти, щеки с легкой щетиной, блестящие уложенные назад волосы. «Наверняка жесткие на ощупь», — пронеслось у нее в голове. Ясмин улыбнулась своим мыслям. Неужели она и правда думает о том, какие у этого мужчины волосы? Хмыкнув себе под нос, она подняла глаза выше и… Он смотрел на нее. Смотрел с таким же любопытством, с такой же дотошностью исследователя, изучая каждую деталь, и было в этом что-то неправильное, что-то противоестественное, что-то такое непонятное им обоим, от ощущения чего они не могли отказаться. Оно пленило, завораживало. Эта странная, непривычная близость пробежала между ними мимолетно быстро, оставив после себя истошно молящую о спасении тишину перед бурей. Глаза столкнулись с глазами, взор со взором. Утомленный, проницательный, понимающий взгляд мягко обволакивал, проникал, словно физически касался взгляда мечтательного, растерянного. Шторм и умиротворение смешались, закружились в танце невысказанных слов, затаившихся мыслей. Как страшно! Как страшно перехватило дыхание, словно во всем мире выкачали кислород и теперь внутри давящим вакуумом росла громкая пустота одиночества на двоих. Правду, правду говорят мыслители и великие философы всех эпох и народов! Глаза — это ключ ко всем тайнам, это интимность, это немые крики откровенности. И верить им равно подписать себе приговор. Ясмин, моргнув несколько раз, смущенно отвела взгляд, уставившись в окно. Зейн же, заметив стеснение девушки, лишь улыбнулся одними уголками губ. Машина остановилась.

***

— Войдите, — донесся приглушенный голос из-за прочной дубовой двери. Неуверенно, словно боясь увидеть то, что ждало ее впереди, Ясмин тихо прошла в просторную спальню, что освещалась лишь одинокой прикроватной лампой. Шторы были плотно закрыты, не пропуская ни лучика утреннего солнца. Девушка подошла ближе к кровати и аккуратно, стремясь не потревожить, присела на край. Зейн остался стоять у двери. Теплый мягкий свет сглаживал морщины на уставшем отеческом лице, словно стараясь показать, что тот уже совсем здоров, крепок, полон сил и желания двигаться дальше! Но голос говорил об обратном. Прокашлявшись, мужчина тихо произнес: — Я рад, что все обошлось, Зейн. Спасибо. Ясмин, я… — Отец, — взволнованно прошептала та, беря Кадира за руку. — Прошу, скажи, как ты себя чувствуешь? Как… — Я оставлю вас. Прикажу слугам начать приготовления, — перебил Зейн и вышел из комнаты. — Приготовления? — переспросила Ясмин, нахмурившись глядя на отца. — О чем он? Почему мне ничего не говорят? Почему… Ясмин тараторила, задавая десятки вопросов, пока не почувствовала, как ее руку сжали, призывая слушать. — Ни я, ни Зейн не можем сейчас дать ответы на все, что тебя интересует, но я прекрасно знаю, что если оставлю тебя в полном неведении, то ты обязательно попытаешься узнать все сама. А это еще более рискованно. Послушай, все, что на данный момент происходит, делается и для твоей безопасности в том числе. — Но я… — Ясмин! Не перебивай меня, если хочешь выяснить хоть что-то! — былым властным голосом сказал Кадир, недовольно посмотрев на дочь. — Я постараюсь ответить на те твои вопросы, которые посчитаю нужными и важными. Ни слова меньше или больше. Мужчина шумно выдохнул, устроившись поудобнее в своей постели. Его лицо в миг перестало выражать хоть какие-то эмоции, а взгляд бездумно заблуждал по комнате, словно теперь он находился где-то далеко-далеко. — Когда-то мы с Зейном были молодыми и не до конца понимали, что делаем. Деньги, власть… Это всегда кружит голову. Мы думали, что сможем перехитрить всех, что мы-то самые умные, что уж с нами точно ничего плохого не произойдет. В свое время мое место во главе партии и всего Сефера должен был занять Идрис Салех, но Зейн помешал ему. У него были кое-какие связи и мотивы для того, чтобы я встал у руля. Я был предупрежден о всех подводных камнях, но был слишком ослеплен подвернувшейся возможностью. Как и сам Зейн, полагаю. Мы пошли на сделку с дьяволом, после которой жизнь меняется на сто восемьдесят градусов. И уровень ответственности меняется в том числе. Когда Зейн решил оставить все эти грязные игры, он понимал, что «сверху» это никто просто так не оставит. Что вернуть свое придут и Салехи. Те люди… у них есть свое понимание чести. Они предупредили Зейна о том, что тому придется за все ответить. Не ценой своей жизни, как ты могла бы подумать, нет. Это было бы для них, хм-м, наверное слишком просто. Нам стало известно, что с помощью Мурада Салеха они хотели устроить настоящую бойню на твоей свадьбе, и из-за этого Зейн сам вышел с ними на контакт и предложил исполнить все самостоятельно, якобы для него это дело чести. Поэтому он и устроил весь этот цирк. Ясмин слушала внимательно, не перебивая, ловя каждое слово, каждую эмоцию отца, пытаясь услышать, узнать, обнаружить все мелочи, все скрытые смыслы. Тревога и истязающее волнение медленно заполняли сердце, не давая спокойно дышать. Мысли носились в голове с бешеной скоростью, снося все на своем пути. У этой девушки не было и шанса выйти сухой из воды, полностью заполненной призраками прошлого. — И ты… не злишься на Зейна? — спросила она, всматриваясь в лицо Кадира. Тот лишь усмехнулся. — Не злюсь. Может он и положил всему этому начало, и в целом, наверное, большая часть ответственности лежит все же на нем, но я сам знал, на что шел. Знал что это за люди и на что они способны. Знал все это и тогда, когда поддержал решение Зейна оставить все это. Я надеялся, что смогу сохранить свое место ради твоей же безопасности, но вскоре понял, что это невозможно. И лучше сразу отрубить гниющую руку, чем ждать, пока зараза дойдет до головы. Я не злюсь на него, Ясмин, мы с ним оказались в одной лодке, и хвала Всевышнему, мы оказались друзьями, — ответил Кадир. — Но зачем было… Что? Травить тебя? Зачем было делать это по-настоящему? — По-другому было нельзя. За нами пристально наблюдали. — Эти люди? Кто это вообще? — тяжело вздохнула Ясмин. — Я не могу сказать тебе ничего конкретного. Итальянцы. С огромным влиянием у себя дома и большими амбициями касательно дома нашего. — Я поняла. Получается Зейн… спас нас? Подстроил все для того, чтобы потом как-то разобраться со всем этим? — Кадир кивнул. — Вот как… Почему тогда Салех не трогал тебя все эти годы? — Он, как и все мы, боялся тех, кто сильнее. Ясмин молчала. Все это тяжелой ношей навалилось на нее, вдавливая немыслимой силой прямо лицом в землю, не давая возможности вырваться. Было тяжело и страшно. Девушка аккуратно смахнула свободной рукой откуда-то взявшиеся слезы. — Как ты себя чувствуешь… папа? — прошептала она, глядя на уставшего мужчину напротив. Кадир неожиданно вздрогнул, резко сев в постели. Требовательно и трепетно, он быстрым движением ослабших рук притянул к себе дочь, окружая ту теплотой отеческих объятий. Нежно, спокойно, ласково он гладил ее спину, уткнувшись подбородком в копну мягких волос. Это было их откровение. Наверное, самое честное и самое необходимое за всю жизнь. — Все хорошо, Ясмин, все хорошо, — повторял он, стремясь успокоить не то себя, не то дочь. Они просидели так около двадцати минут, прежде чем Кадир глубоко вздохнул и отстранился. — Послушай меня сейчас очень внимательно. Для всех я умер. Я попросил не перебивать, — нервно сказал мужчина, заметив, что Ясмин намеревалась что-то ответить. — Так вот, пусть все считают, что я умер. Ты же в это время куда-то сбежала, как всегда пропала где-нибудь в бедняцких кварталах. На самом же деле слуги уже собрали твои вещи. Через полтора часа вы с Зейном улетаете из Марокко. Ваши новые документы давно ждали своего часа. — Что? Но как же ты? Как же мои друзья? Я не могу улететь, нет, не сейчас! — Послушай меня, Ясмин! Ты сделаешь то, о чем я прошу. Ты обязана улететь, если хочешь когда-нибудь снова сюда вернуться. Со мной… все будет хорошо. Мы с Зейном будем заниматься разрешением этой проблемы денно и нощно. А сейчас улетай, уезжай отсюда! Я не смогу трезво рассуждать зная, что тебе здесь грозит опасность! — Куда… Куда мы с ним летим? — Во Францию, — ответил Кадир, взглянув на часы, что стояли рядом с лампой на прикроватной тумбочке. — Иди. Тебе пора. Я обещаю, мы скоро увидимся. Ясмин медленно встала, и, не видя ничего перед собой, на нетвердых ногах пошла к двери. Словно борясь с собой, она, едва дойдя до двери, резко развернулась и подбежала обратно к кровати, упав перед ней на колени. Все тело содрогалось. — Я никогда не говорила тебе этого, всегда считала, что это не про нас, не про наши взаимоотношения, но сейчас… Мне так страшно не успеть сказать этого. Я люблю тебя, папа, — произнесла надтреснутым голосом девушка. Слезы неумолимо текли вниз. Больно, больно, как же больно! Все не так, все должно было быть не так! Теплая рука коснулась ее щеки, ласково стирая мокрые дорожки большим пальцем. — Ты самое дорогое, что есть у меня в жизни, моя Ясмин, мой нежный цветок. Иди же! Иди. И она с тяжелым сердцем пошла.