Как человек с человеком

***

Впереди было темно. Наверняка из-за последней бури вырубило всё электричество на фабрике, или потому, что желобки на крыше засорились, и вода не могла стечь вниз: стопорилась сверху и заливала внешние аккумуляторы. Сейчас трудно было за всем уследить. Внахлёст осени стали чаще барабанить дожди, и фабрика четвёртого лорда, по его словам, всегда переживала это время не лучшим образом. Итан здесь третий день, и уже успел заметить очередную странность: Гейзенберг почти перестал спать. Он не успевал: на полдня инженер уходил на верхние этажи и допаивал свою трупную армию, сшивал заново то, что успел понаотрезать Итан, тех, кто не подлежал ремонту, разбирал на запчасти и модернизировал ими других. Итан только и слышал, как тот волочит по потолку тяжёлые тела, как визжат его подопечные, когда он их режет. Иногда среди ночи, и тогда выходило просыпаться резко, чуть ли не подпрыгивая на месте, иногда по утрам, когда он заканчивал и возвращался домой. Уинтерс в это время только тошнотворно сглатывал, ощущал кожей что-то ледяное, неотвратимое. Нечеловеческое. Сраный гуманизм. Домой. Итан не сразу подумал об этом, но когда дошло — просто само, мыслью фоном, когда он цеплялся глазами за чужую рубашку на спинке стула, на чужую зубную щетку в кружке на раковине — в общем-то, Гейзенберг называл домом только этаж. Про железный зоопарк на этажах выше стоило умолчать. Несколько часов на день Карл уделял Итановскому кольту: снял резную рукоять с нерабочего револьвера, затвор и ударно-спусковой механизм перешли от леми, патроны от дробовика и винтовки переплавлялись в новые, 44-того калибра, со специальным отверстием-углублением для взрывчатого вещества. Инженер создавал что-то невероятное, нового ебучего Франкенштейна в мире оружия. Но, когда внезапно наебнулась электрика, Уинтерс честно ожидал, что лорд разнесёт всё к чертям — он уже давно был на взводе. Молча, угрюмо и с керосинкой тот обходил все щитки на этаже, безуспешно щёлкал тумблерами и копался в водопадах проводки, редко поглядывая на Итана своей мрачностью и раздражением. Он мало говорил. Время у них истекало с каждым днём, и по расчётам Гейзенберга они должны были пойти в наступление со дня на день. — Я поднимусь наверх. Ничего не трогай. Итан и не собирался. Проводил Гейзенберга взглядом — до самого лифта вместе со звоном безмена о маленький компас, пока тот не скрылся за поворотом; сам Уинтерс остался сидеть в своей бетонной конуре с матрасом и горько плачущей по ночам раковиной, и с ещё одной керосинкой. Стало как-то совсем тихо. Здесь, внизу, не слышались даже удары града по крыше. Зато все децибелы уходили воронкой вглубь и просто выли: долго, бесконечно, больно. Сначала Итан даже не вслушивался — тут всегда всё исходило гулом, но сейчас, оставшись наконец без надзирателя в виде Гейзенберга, он прочувствовал настоящую тишину и мрак. Всё это время — а прошло три дня — Итан просто… ждал. Ему было велено: сиди и не рыпайся, не мешайся под ногами. Уинтерс расчётливо определил это время на собственный отдых — готовил тело и разум к грядущему пиздецу. В деревне больше не осталось дел: он перебил всех ликанов и Урьяша, ёбнул по очереди троих лордов, прагматично присоединился к последнему. Его рассматривали исключительно как дополнительную силу, ещё один рычаг воздействия на ситуацию. Армия, BSAA, Итан Уинтерс. Ещё один винтик в систему. Кажется, их революционный клуб пользовался популярностью. Так что ни о каком доверии речи не шло, лишь взаимный интерес, общая цель, если угодно: каждый ждал своего часа. Керосинка тыкалась светом, как слепой котёнок, очерчивала угрюмые глубокие тени за коридором, но дальше свет пропадал совсем. Жало со всех сторон темнотой, сперва спокойствием, но потом настоящим ничем. Пустотой. Только гул, тусклый свет и Итан. Прошло по меньшей мере полчаса, прежде чем мужчина перестал разглядывать черноту. Керосинка начала чаще мерцать. Наверняка, и у Гейзенберга тоже. Горючее кончалось. Уинтерс уже не вглядывался вглубь, вместо этого плоско уставился в одну точку, ожидая, когда вернётся инженер. Краем глаза он увидел жёлтое пятно в коридорном проёме. Там было лицо. Впавшие черные дыры вместо глаз, такая же глубокая дыра на месте рта, и всё это тупо и голодно уставилось на Итана. Перекошенная, разодранная в мясо морда. Он не успел даже пошевелиться, прежде чем тварь криво сунулась к нему, быстро отшаркивая бетонной крошкой и мёртвой кожей по полу, из проёма начало стонать ужасом и болью, всё громче и громче с каждой секундой. Уинтерс пулей отскочил в сторону. Керосинка стояла в полуметре от матраса, на котором он сидел всё это время, и неизбежно гасла. Итан и не заметил бы мертвяка, если бы случайно не посмотрел в ту сторону. Настолько незаметно и тихо он подкрался. Керосинка осталась позади — дорогу к ней отрезало мёртвым телом. Оружие, всё что у него было, так и осталось у Гейзенберга — оно потеряло необходимость, потому что Уинтерсу не от кого было бегать, а лорд как раз взялся сделать ему пушку получше. С собой не было даже ножа. Итан, чёрт побери, был уверен, что на этом этаже он в безопасности. Рукопашная была не вариантом — у трупа под гортанью торчал железный прут, будто его продырявили ещё при жизни, и подойти ближе было чревато перспективой быть насаженным, как шашлык на вертеле. Мясо кончалось на локтевом суставе, а дальше начинался металл, в темноте не разобрать, что вообще там было: сраное месиво. Смердило могилой, гнилой землёй и ужасом, настоящим животным страхом. Оно таращилось на Уинтерса пустыми глазницами, хрипело и истекало желчью, прогорклой жёлто-коричневой кровью, и упорно тащилось вперёд, вперёд прямо к Итану. Прижимало к стене. В полуметре тварь выглядела ещё хуже. Можно было попробовать сбежать из комнаты и запереться в соседней, но- Вдруг пожелтевшие кости мотнуло с ужасающей силой в бетонную стену, задавило, будто по нему что-то лихо проехалось, что-то ужасно тяжёлое, многотонное. Размазало кишками по стене и, конечно, блядь, куда же без этого, хорошо плеснуло Итану на лицо, попало в глаза тухлой кровью и желчью, стекало вниз под рубашку. Резанул по ушам дикий визг. Казалось, это был его собственный голос, что он наконец сломался и свихнулся от кошмаров, но нет: тварь орала на всю комнату, надувалась гортанью и лопалась звонко, кишками наружу, пока тело перемалывало чем-то массивным в фарш. Только потом Итан повернулся к проёму, к Гейзенбергу, к его рукам. Он с керосинкой, тоже с мерцающей, тоже с пляшущими в глазах огоньками, только вот смотрит — по животному, не двигаясь, как будто всё замерло вокруг картинкой, прямо на Итана и молчит, давит чем-то неподъёмным во взгляде, пока хрустят чужие кости и лопаются от напряжения органы. Уинтерс скатился спиной по стене вниз. Он и так не особо держался на ногах, а теперь ещё и проехался затылком по шероховатому бетону. Его тошнило. Сильно, голова раздувалась, долбило рывками сердце, а глаза искали в Гейзенберге хоть что-то человеческое. Он жил с ним уже третий день, спал в соседней комнате. Но сейчас опасность исходила куда больше от него, чем от твари, которая случайно пролезла на этаж. — Вот же срань… — Гейзенберг мрачно рыкнул, низко и раскатисто. Может быть, немного отстранённо, на взгляд Итана. Потом — снова зрачками, словно иглами или спицами, чем угодно острым — перевёл взгляд на Уинтерса. Мужчина молчал. Отчётливо билось внутри острое чувство: надо валить, съёбывать, пока не поздно. Его перестали сверлить глазами. Вместо этого Гейзенберг подошёл ближе, буквально пару шагов вперёд, крепко схватил за предплечье и рывком потащил на себя, но Уинтерс тут же вывернулся и отскочил в сторону как ошпаренный. Это было его «не трогай». Бледный, с огромными глазами в пол-лица и разлитой по коже паникой. По щекам стекала чужая кровь, попала в глаза, так что один из стал черновато-красным. Точно как полопавшиеся капилляры, так ещё бывало при сильном давлении на глаза, когда сосуды, более крупные, чем аккуратная паутинка за веком, лопались и разливались алым. Но самое раздражающее: Итан — в том же углу, частично в ошметках мяса и крови — всё ещё отпирается. Гейзенберг замялся. Это начинало злить: остро не хватало сна, и всё из-за так внезапно нагрянувшего Уинтерса, который хорошенько подкосил ряды его армии. Кто бы знал, что этот мужик настолько бешеный. Карл всего-то хотел осмотреть: кроме глаза, на наличие травм. Надо знать, с чем имеешь дело, чтобы его не подвели в самый разгар битвы. — В чём дело, Итан? — Карл спрашивал. Хотел было начать аккуратнее, осмотреть, но поняли неправильно. В воздухе зазвенело. Итан — медленно приходит в себя, наполняется злостью, желанием защищаться — бегло отводит глаза в сторону. Оценивает коридор, местоположение. Лестницы были совсем рядом, лифт… — Что? — Гейзенберг не понимал. Развёл руки, шелестя плащом. — Итан, я же успел. Надо было немного продышаться, чем-то кроме железа по пальцам — да, блядь, этот запах только от прикосновений, это химическая реакция. Позволить разгладиться пружинам, точно старому матрасу с проевшимися за годы дырами в мозгах, надо было… Чтобы Гейзенберг не так остро накидывал зрачками в душу эти вопросы, надо было разговаривать, но Итану всегда не хватало лаконичности. Всегда проще было отмолчать своё беспокойство, вырастить в себе новый цветок и лепестками опадать по позвоночнику злобой и недовольством. И отделаться от всего требующего мира всего парочкой фраз. Уинтерс наконец вытащил из себя ту пружину: что-то инстинктивное — бей, не можешь бить — замри. Внутри уже меньше колотило, отпускало бережно, разъезжалось тонким, поверхностным спокойствием по мышцам. Инженер упрямо стоял на выходе из комнаты. Всё-таки, всё здесь принадлежало ему. Совсем немного, возможно, только в рамках их деятельности, Итан тоже. Принадлежал. Итан — перевёл взгляд на размазанный кишками труп, потом снова на Гейзенберга. Внезапно, кроме тухлятины под боком, ему показался запах озона. Мокрой, свежей земли. Дождя. Подумал вдруг, совсем бесполезно сейчас, не вовремя: Карл уже починил свет, он был на самом верху. С плаща капало водой. — О-о. — Гейзенберг отозвался. — Вот как… — И сразу стих. Можно было буквально почувствовать: что-то треснуло. Разве могло их маленькое перемирие длиной в пару ночей прожить немного дольше? — Без шансов. Гейзенберг остро принял это на себя: то, как Итан вёл себя — это очевидный упрёк. Альсина тоже его упрекала, недовольно таращилась, с нескрываемым отвращением. И, если подумать, где она сейчас? Разлетелась кристаллической пылью по воздуху, или уже занимает почётное место на полке в коллекции здешнего торгаша? Его терпение — тлеющая сигара в пальцах, которую Итан замечает только сейчас, уносится дымом в потолок. Он напоминает себе: это Итан прикончил трёхметровую суку. Хотя бы ради этого стоит быть немного… более аккуратным. — Это ненормально. — снова осуждением. Очередной гвоздь в крышку собственного гроба. Итан просто не может ничего с собой поделать: у него есть рамки, нормы, он живёт, блядь, в обществе. Привыкнуть к такому — к экспериментам, к ходячим трупам с железками вместо рук — непросто. Что-то раскатисто проехалось по ушам, громко, громче собственных мыслей, с издёвкой. Ощущением: как скрипучая дверца, как петли в машине, которые вечно забываешь смазать, противным писклявым скрипом, только в разы мощнее. — Как много ты обо мне знаешь? — Гейзенберг точно… начал странно. Не так, как предполагал Итан. Ему казалось: вот-вот и рванёт, тот не станет терпеть. Однако же… Коротко проехалось колёсико зажигалки. Щелчок, всполох газа с керосином, пауза. В пальцах появилась сигара. Это новая, понял Итан. Другая уже истлела. Уинтерс молчал. Гейзенберг был совсем близко, так, что весь его дым оказался у Итана в лёгких. — Вероятно, — инженер спокойно продолжил, коротко затягиваясь и выпуская дым по частям, — ничего? Итан — так будет лучше — проглотит это. Ему не хочется, но… Ладно, он прав. По большей части Уинтерс нихрена не знает. По большей части, он тут и недели не провёл. Итан кивает. — То-то же, — теперь длинная затяжка. Гейзенберг снова довольный, кажется, даже расслабляет хватку взглядом, перестаёт душить. — А ты сговорчивый, — замечает, указывая концом сигары на Итана, — Это хорошо. Значит, я не ошибся. Итану уже осточертело слушать: он поднялся, отряхивая всё сыпучее, но вынужденно оставляя кровавые подтёки на одежде. Теперь предстояло всё это выстирать. — И не забывай: мы совсем разные. — заключает Гейзенберг в конце. — Как закончим начатое, пиздуй хоть на все четыре стороны. Но пока ты здесь, Итан. Не смей. Гейзенберг отворачивается насовсем, освобождает проём, впускает немного больше воздуха. И уходит в мастерскую. Подмывало как-то горько просмеяться, прочистить связки чем-то, кроме удушливого чувства тревоги. Блядский Гейзенберг. Блядская пробравшаяся на этаж тварь. Итан прошёл мимо мертвяка — тупо, до смешного нелепо намазанного тонким слоем на стену. Ассоциацией: полутораметровый таракан, очень не вовремя попавшийся под руку. Почему-то сейчас вернулась вся та злость и напряжение, как раз тогда, когда всё кончилось. Все чувства хотелось вытащить, промыть до чистого, невинного и прозрачного, перестать упиваться злобой в слив раковины, вылить всё туда же вместе с водой. Хотя хотелось ещё выцарапать, выскоблить дочиста глаза. В них помимо паутины капилляров застряла ядовитой краснотой до самых зрачков кровь. Эта часть лица была похожа на то, что в порядке нормы всегда происходило в деревне: больное и плоское безумие, односложное, без подводных камней. Без философии, без смысла жизни. Здесь просто хотелось сдохнуть. Фабрика и производственный шум лишь подчёркивали весь антураж. Глаза жгло четырнадцатью часами бодрствования, желчью, ржавой водой. Глаз слезился так, словно собирался раствориться в глазнице лужицей и вытечь. Пришлось временно застирать кровавую россыпь на майке и джинсах. А дальше... Ему всё же пришлось вернуться в мастерскую и сидеть напротив неспокойного Гейзенберга, который ещё на входе закатил глаза. Итан притулился к стене. Молча смотрел в пол и тихо дышал. Приходилось терпеть накатывающую тошноту и подпирать спиной чужой бетон. Глаз чесался и болел, болел и еле открывался. Трупная кровь пришлась организму не по вкусу. И только спустя пять минут молчания, Гейзенберг всё же раскинулся руками и вопросительно посмотрел. Итан ответом злобно вытаращился на него, проговорил чётко, буквально по слогам, с особым отвращением: — На моём матрасе грёбаный труп. — О, — сразу отозвался. — Тогда иди на кровать. В рамках исключения. За причинённые неудобства. Уинтерс мотнул головой в сторону кровати лорда. Разговаривать ему совершенно не хотелось. А вот психованный говнюк, кажется, уже отошёл. — Шёл бы ты… — прошипел Итан. Гейзенберг повернулся к нему. Уинтерс детально смог рассмотреть чужое лицо: тот без очков, в шрамах и звенящих побрякушках, с расстёгнутой рубашкой и недовольством. О, ему определённо не понравился ответ. — Я не хочу. — Итан отозвался. Поправился, сгладил. Снова они так: глаза в глаза. Янтарные и серые, с ноткой крови и частичного заражения. Уступать не хотелось. Хотя, кто кому ещё уступал… — Попробуй поспать на бетоне — запомнишь на всю жизнь. — Карл, похоже сдался первым. Итан снова мотнул головой в сторону. Может всё же… — А ты куда? — он всё-таки спросил. — Я не буду спать. — просто ответил Карл. — Не надо было вообще за это браться. Сука, столько времени проебал на эту электрику. Всё равно я сюда не вернусь. Итан перебрался на кровать. Он… ненавидел сейчас всё сущее, тёр глаз, но на бетоне спать не хотел. Из принципа, блядь. В конце концов, его сегодня чуть не сожрали. Может себе позволить. Гейзенберг тяжело откинулся на спинку стула и надолго замолчал, глядя в потолок. Итан подумал: так ему и надо. Потом подумал ещё: он навсегда покинет свой дом, который сам отстроил и в котором жил столько- — Сколько ты здесь живёшь? — неожиданно выдал Итан. Вышло как-то само, вырвалось. Гейзенберг внимательно посмотрел на него. Задержал взгляд надолго, так, что Итан уже успел пожалеть, что спросил. — Фабрике … да ей дохуя уже. — он всё-таки отозвался. — Я попал сюда в двадцатые. Когда Миранда уже основала культ. Итан на минуточку охренел. — Блядь. А тебе вообще сколько? — Перевалило за сотню. Я из нулевых, только прошлого века. — Чёрт, это… это дохуя. В это тяжело было поверить. Хотя как таковых причин усомниться тоже не было. Гейзенберг слабо посмеялся. — Здесь рядом стоял фермерский дом, а на этом месте была фабрика. Небольшая: тут стоял литейный завод: отливали детали, заготовки. Всё собирались проложить железную дорогу, кое-где уже отстроили станции и … в общем хотели соединить деревни и наладить связи. Потом случилась вторая мировая. Взрывали пути и поезда, так что сеть достроить не получилось. — Завис на мгновение. Вспоминает, понял Итан. Как же давно это было. — В четырнадцатых, поговаривали, тоже было несладко. Мне тогда было тринадцать, Миранда только вошла во вкус, я сидел в сраной клетке, потому что она готовила меня к операции. Потом полгода на койке, пока привыкал к каду. Так что я пропустил всё самое интересное. А так сразу и не скажешь, что… Это же целая жизнь. Чья-то — не человеческая точно. Итан молча слушал: по меньшей мере в рамках истории это было интересно. По большей части: перед ним сидела, раскуривая сигару, живая энциклопедия из прошлого. — Каждому из детей Миранда поручила следить за основными частями деревни: Альсине достался замок, Моро получил мельницы, Донна захотела остаться в своём ебанутом доме и выращивать свои ебанутые растения. Меня отослали сюда. Миранда не любила никого из нас. Её раздражали голоса, крики. Мы … были детьми, понимаешь? Всё дурачились… Моро тогда ещё не прооперировали, он был без каду, да и выглядел нормально. А я не умел управлять силой, и мы даже как-то разъебали её колбы случайно. Короче, ей это не понравилось. Мягко говоря. — он усмехнулся, горько и как-то тускло. Устало. Потом замолчал. Снова длинная пауза с тонкой струйкой серебристо-серого дыма в высокий потолок. Итан никогда прежде не видел, чтобы так курили. Казалось, Карл наслаждался каждой затяжкой. — Тогда я начал переделывать фабрику. Моро уже стал таким, какой он сейчас. Ну, помоложе чуток, но уже тогда был нытиком. Фабрики мне было мало. Я начал копать: глубже и глубже, сам не понимал, нахуя, просто ничего не оставалось больше. Потом … не знаю что случилось, но за пределами деревни что-то происходило. Что-то менялось. В мире, понимаешь? Миранда передала мне книги: Германа Вейля, Нильса Бора, записи гёттингенцев, которые она перепечатала себе, а мне отдала рукописные копии. Оптимизм, математика и физика, хах. Итан, я… много думал об этом, — взгляд Гейзенберга на мгновение стал таким осознанно человечным, будто сточились все его клыки, выцвели янтарные глаза в серый, и осталась только печаль: — Я знаю, что пропустил что-то важное. — с полминуты Карл молчал, прежде чем закончить. — Больше всего жалею, что не выучился. «Как много ты обо мне знаешь», да? Похоже, кому-то очень повезло. Такую биографию и из первых уст. Карл просто курил в потолок, стучал пальцами по хьюмидору с сигарами медленно и даже как-то ритмично, вроде навязчивой мелодии, снова карабкался взглядом по бетону наверх, минуя бесконечные чертежи под самый потолок: и выдыхал весь свой дым и монотонную грусть. Итан честно не знал чем крыть. Что-то в духе «хуёво тебе пришлось, не позавидуешь» он оставил при себе: Гейзенберг не терпел сожаления в свой адрес. В таких разговорах всегда было неуютно. — Я сдавал физику в нулевых, — отзывается Итан. — И билет попался … «Пространство, время и материя» по Вейлю, — Карл теперь ровно смотрел обратно в глаза, участливо и внимательно, — Поступил на инженерную механику в Техасе. Там было много таких же: тех, кто действительно интересовался. С другой стороны, всё заканчивалось одинаково: секс, наркотики и вечеринки. И я не был исключением. — Блядь, Итан… — Карл улыбчиво засмеялся. Ново, незнакомо, с хрипотцой. — Это же варварство! Как можно?! — и показательно вскинул руки. Итан дёрнул краем губ в ответ. Внутри короткой бурей пронеслись сомнения: он делает что-то не то. Или не с тем. — Про Далви я знаю, — вдруг отозвался Гейзенберг. — Всё же есть… у нас с тобой нечто общее. Итан не понял. — Женщины! — Карл выпалил. — Твоя жена, — он указал на Итана подбородком, — Моя мать. И обе ебанутые напрочь! Прежде чем Итан успел осознать, Гейзенберг уже смеялся. Улыбчиво, будто без всей своей брони из стали и злости. Это… дурацкая шутка, даже не шутка, это просто… Это то, что их сближало. Общая цель, общая боль. Что-то в этом духе. — …Тебе всё-таки стоит поспать. — Итана окинули внимательным взглядом. — Выглядишь хуёвее обычного. Да и глаз твой… Это пиздец. — короткая пауза, щелчок зажигалки — отражение в зрачках. — Если ты из-за меня- «Если из-за меня ты боишься закрыть глаза, то мне несколько жаль» — он не договорил. — Это из-за тебя. — вернул Итан. И, чтобы снова не стало мрачно-натянуто в комнате, добавил: — Просто… не делай так больше. «Размазывай трупы в мясной фарш подальше от меня» — Надо было всё-таки оставить тебе ружьё, — задумчиво пробормотал Гейзенберг. — Надо было закрыть этаж, — закрепил Итан. И… он всё-таки лёг. В чужой кровати ощущалось совсем странно: горячо со всеми обогревателями в комнате и чересчур лично. Что уж там говорить — всё пахло здесь не им. Уинтерс переваривал всё сказанное уже фоном, с закрытыми глазами и боевой готовностью отключаться. Армейские привычки. О, и ещё кое-что. — Гейзенберг? — Итан позвал. — Да? — Спасибо за… — он останавливается. Стоит сказать: «Спасибо, ещё бы чуть-чуть и меня пришлось бы зашивать». Или может «Спасибо, что поделился, я кажется начинаю понимать, почему ты такой мудак». В горле всё ещё вертится привкус железа. Этой проклятой крови. Вместо всего, он выдыхает простое и честное: — …за помощь. — Я понял. — короткий мягкий смешок. Видимо, Итан конкретно так залип. Настольная лампа ещё долго маячила светом за закрытыми веками, пока Итан окончательно не уснул.

***