Как человек с человеком

***

Нападение получилось смазанным: Итан никогда прежде не участвовал в операциях такого масштаба. Разве что в армии он отсиживал пару ночей в искусственных окопах, под чужим наблюдением и с эротическими журналами под матрасом. Такой своеобразный лагерь для взрослых мальчиков. Он тогда впервые держал винтовку. Он тогда впервые понял, что это всё по-настоящему, что избавиться от человека или от целого отряда не так уж и сложно. Главное — хорошо спланировать. Гейзенберг — сейчас полдень, день четвёртый — выпустил своих зверюг на волю. Они шли медленно, и совсем не так, как ребята Криса. Вразнобой, безмозглой массой стекали вниз по тропинке от фабрики. Они не были осторожны, они жадно дышали трупным окоченением и толкались, тёрлись плечами, зато брали боевым потенциалом буров, пил, дрелей и измельчителей. Ну, и количеством, конечно. В окружении солдат, которые очень заинтересованно тянулись по направлению к Уинтерсу, прорываясь через толпу, было охуительно небезопасно. Каждый по-разному зажигал мотор, чего только стоили штурмы, которые оглушали лопастями и ездили по ушам режущим воздухом, поднимая с дороги всю пыль вверх. Они шли ближе остальных — все прототипы, и эти единственные, кто не пытался схватить Итана — по крайней мере не так отчаянно, как пытались другие. Начинало казаться, что всё начнётся вот так, преждевременно, не добравшись даже до алтаря, что армия просто выйдет из-под контроля, желая разорвать Итана на клочки. Но Гейзенберг — отоспавшийся и восторженно оживлённый — строго пресекал все попытки влезть без очереди: штурмы были громко посланы нахуй буквально сразу, а за ними и все остальные. Около десятка минут они шли спокойно. Сзади перестали реветь буры, и, когда стало совсем тихо, что неизбежно наводило на подозрения, Итан обернулся. Один «цвай» всё-таки продрался вперёд, протаранив визжащим искрящимся буром несколько соратников по преждевременной смерти, залил дорогу прямо до Итана их кровью и почти задел — пришлось увернуться вскользь, в последний момент, чтобы бур мягко всосался в плоть сзади, в кого-то другого. Вся армия резко взбунтовалась, они принялись истошно вопить, размахивать железом и пилами, резать друг другу глотки и вспарывать животы. Под ноги начали падать изуродованные тела с ошмётками мяса. Гейзенберг — будь он неладен, он и вся его ебанутая армия — во всей суете выцарапал руку Итана, ту, которая без двух пальцев, выскреб его из муравейника и дёрнул на себя — не хватало только поднять его тушку на руки и героически отнести в замок. Благодетель хуев. Сейчас орать на взбесившуюся толпу стало себе дороже, так что он… сделал что-то. И все солдаты отрывисто замерли, свесив головы набок, и в таком положении уставились выпученными навыкат белёсыми глазами дохлой рыбы куда-то вперёд. — Небольшой конфликт интересов, — наскоро пояснил инженер, прежде чем Итан успел спросить. — Ты им нравишься. На взгляд Итана — он, блядь, вообще смотреть не хотел — просто пиздец. Он как-то вытолкнулся из рук Гейзенберга, который почему-то задержался ладонями чуть дольше, тоже неровно и лихорадочно, в такт общему безумию. — Что ты сделал? — мужчина аккуратно поинтересовался. — Перезагрузил им мозги, — Уинтерс снова вопросительно посмотрел на него. — У каждого из них в башке есть имплант контроля. Пришлось установить, чтобы стабилизировать их нейронную активность. Без него они совсем двинутые. Красные реакторы замигали. У всех сразу. Слепило красным мерцанием — Итан ещё от фабрики не отошёл, с её причудливым освещением. Потом всё заалело ровно, без перебоя, без мельтешения — сплошным давящим красным: солдаты постепенно оживали. — За мной! — громко скомандовал им Карл, когда они стали мяться на месте, путаясь конечностями и гремя металлом. Гейзенберг перевёл их в точку, из которой те должны были начать атаку, пока Итан обходил территорию вокруг, высматривая себе место с другой стороны. В особой скрытности смысла не было: Миранда знала, что это случится, но не знала как именно. Они стали выжидать. Мягко говоря, Итану это давалось с трудом. Гейзенбергу даже не надо было всматриваться или спрашивать: Уинтерс суетился, нервно дёргал в ладонях кольт, щёлкал затвором туда и обратно, и залипал глазами в одну точку впереди себя. Карл лишь хотел хорошенько покурить напоследок. Стоять в толпе коматозников ему осточертело — они повсеместно окружали его порядком сотни лет, он даже выучил каждого в лицо. Так что Гейзенберг, недолго думая, планомерно свалил к Итану: перехватить его беспокойство, поболтать и пару минут для сигары. Ещё попрощаться. Такие дела. Итан в упор не хотел замечать, пока он не подошёл достаточно близко: угадывал — узнавал — по вечно болтающимся побрякушкам и звонкой пряжке ремня, тяжёлым уверенным шагам и щербатому гравию, ссыпавшемуся в стороны. Остановился короткой паузой прямо перед Итаном. Легко уловить: ждёт, пока обратят внимание, сверлит взглядом макушку, не требует, просто из принципа. — Скоро всё закончится, — широко осклабился Гейзенберг, как только Итан обратил на него внимание. Вокруг глаз вырисовались довольные линии: вытеснили всю усталость напрочь, правильно заменили ликованием и восторгом. Фоном звонко крутанулось колёсико зажигалки: щелчок, пламя, короткая затяжка. Спросил, с сигарой во рту: — Ты рад, Итан? Уинтерс продолжал сверлить взглядом место ритуала: четыре огромных статуи, каменный алтарь, спуск в подземелье, налитый пляшущим светом. — Рано радуешься, — раздражённо ответил. Парень явно был напряжён. — Параноик! — лорд хохотнул. Шумно, на выдохе. Потом снова пьяно и лихорадочно впился глазами. Означало: слушай меня внимательно, каждое слово: — Всё или ничего, Итан Уинтерс! Громкое заявление. Буквально. Наверняка в его понимании, это должно было ободрить. — Только представь: ты и Роза, чудесное воссоединение любящего отца и его дочери! — наигранно радостно выпалил лорд, жестикулируя свободной рукой и вырисовывая картинку их счастливого будущего. И уже куда спокойнее, собраннее: — Итан… Не нагоняй тоску. Мужчина замялся. Он отлип глазами от алтаря, на который уже противно было смотреть. Сидел на невысоком каменном ограждении напротив алтаря. Карл обошёл сзади, пристроился ближе по другую сторону, тлел дымом и… почему-то всё ещё был рядом. Они находились почти спина к спине, лишь в нескольких дюймах друг от друга. — Как ты связался с BSAA? — вдруг поинтересовался Итан. И всё-таки отложил кольт. Гейзенберг внимательно проследил за его рукой. — Настроился на их частоту. Они тогда здорово пересрали, — Карл клыкасто усмехнулся — невероятно доволен собой, хотя куда уже больше. Стряхнул пепел за ограду, затянулся снова, плотно приложив сигару к губам. Итан смотрел на него сбоку: он уже успел изучить его лицо вдоль и поперёк, просто так было удобнее. Привычнее, что ли. Карл выдохнул дым между ними: — Назвал им координаты и время. — Ты же не думаешь, что они так просто тебя отпустят? — возможно он снова лезет не в свое дело, но- — Я планирую убраться раньше. — лающий смешок, потом горящий взгляд. — Пусть только попробуют… Итан понимающе хмыкнул. Наверняка, для Гейзенберга это был решающий, поворотный момент его жизни, который он ждал, пожалуй, слишком долго. Последние несколько часов перед выходом он в прямом смысле слова был зажжённой спичкой: взволнованно диким, вспыльчивым и… блядь, счастливым, наверное? Сложно было сказать, когда знаешь человека всего пару дней, но. Это было оно. — Куда? — снова спрашивает, толком не подумав. Итану нужно, просто необходимо сейчас отвлечься на что-нибудь. Гейзенберг серьёзно посмотрел на него. Внимательно, пожалуй, слишком долго. Кажется, этот вопрос действительно был лишним. — Не задавай вопросы, за которые тебя могут убить. Итан замирает. И так же быстро расслабляется, когда видит среди всего дыма мягкую усмешку, совсем немного наглую и развязную. Такой Гейзенберг нравится куда больше того мрачного типа, которым он казался в начале. — Думаешь, я тебя сдам? Итан повторял за ним. Пробовал взглядом, но по-своему: бережно забираться в глаза, искать там ответы, которые вечно скрывали за бронёй из холода, злобы и отстраненности. За всё время, проведённое вместе, он слишком часто упускал детали. Среди всей неразберихи он так отчаянно цеплялся за свое «Я». И, лишь столкнувшись с этим человеком, понял, что есть ещё другие «Я». Конечно, это было очевидно, но собственное горе плотной стеной забирало суть слов, меняло их смысл, кровоточило болью. Хотелось думать, что среди всего пиздеца он встретил кого-то хорошего. Он… черт, это надо признать: начал желать победы и Гейзенбергу тоже. Тронула его эта жажда свободы что ли, его одержимость и желание урвать свой кусок счастья. В конце концов, Итан просто был собой. Обычным, ничем не примечательным человеком, который хотел жить в мире с собой и другими. Гейзенберг не отводил глаз. Иногда они тупо пялились друг на друга вот так, не долго, не скрываясь, просто выясняли отношения или что-то вроде. По взгляду нельзя понять, о чем думает человек. Но уловить его намерения вполне реально. — Не сдашь. — он легко отмахивается, выпускает дым из лёгких. Так, словно ему ничего не стоило это признать. Итан сам не был уверен в себе настолько. Гейзенберг — снова заглядывает глубоко, вдумчиво. Сразу становится серьёзным: — Просто не хочу создавать проблемы. Тебя будут допрашивать. Итан позволил себе ненадолго задуматься о будущем. Будто Роза уже у него на руках, они в безопасности и он отчитывается за глухими стёклами под запись. Что он скажет, про… — Тебе придётся несладко. — чужие слова. Гейзенберг сказал это за него. Итан ошарашенно посмотрел: за всем дымом и поднявшимся в воздух туманом казалось, будто они остались одни. — Я имею в виду: ты спасаешь Розу, сам кое-как ещё держишься. А дальше? — снова дым в лицо. На языке горечь, не столько от табака, сколько от слов. — Она необычная. Я это знаю, ты это знаешь. Но ты предпочитаешь игнорировать. Я понимаю: здесь и сейчас вопрос стоит иначе. Но, Итан, ты никогда не думал, что её посчитают опасной? Биооружием. — Всё не так однозначно. — попробовал Итан. — Что было после Далви? — внезапным вопросом наскоро выбивало воздух из лёгких. — Что- — Что было после Далви? Итан привычно стискивает зубы, мельтешит глазами рвано и недобро. — Нас держали в изоляции полгода. Брали анализы. Мы переехали, туда, куда скажут. Меня учили обращаться с оружием, Мию таскали по врачам во время беременности. — коротко отчеканил сводкой. Наверняка, там было намного, намного больше. Гейзенберг шумно выдохнул в пространство между: каким-то глубоким пониманием и спокойствием, будто… сочувствовал. Поверхностно, не только Итану, может немного самому себе и дамоклову мечу, так же глупо нависшему над ним. — И ты доволен? — произнёс. Сплошным и ровным убеждением, уверенностью, что нет. Что Итану совсем не нравится вот эта ебучая перспектива, что ему может хотеться совсем другого. Итан не ответил. Только помрачнел немного глубже обычного в глазах. Сигара отправилась под ботинок, Карл махом перескочил ограждение, застыв перед Итаном: в последний раз так близко вплавился глаза в глаза. — Итан Уинтерс. — произнёс тем самым глубоким хриплым полушёпотом, растягивая имя и забираясь янтарными глазами в самую душу: — С тобой было приятно иметь дело. Он улыбнулся. Клыкасто, одержимо, в зрачках уже плясала эта схватка, жажда свободы. Итан не мог не смотреть. Через минуту Карл отдал команду к наступлению. Чёрный силуэт в сверкающей золотой маске застыл у алтаря.

***

Сосредоточиться — не отвлекаться на снующих всюду солдат, на лживые слова Миранды, тонкие, незаметные отростки и сгустки плесени, ползущие к ботинкам — непросто и несколько раздражающе, но Гейзенберг справляется. С другой стороны алтаря мельтешил Итан. Вот он как раз отвлекал: он стрелял, опустошал один магазин кольта за другим, будто это у него было дохуя конечностей, а не у Миранды. Скинул пару гранат, осмотрительно предупреждал о каждой взглядом, коротким «Ты готов?», потом куда-то делся из вида, когда Карла долбануло под дых отростком. Кольт радовал обоих. Гейзенберга — вспышками боли и размазанной в мясо сучарской рожей, Итана — тем, что Миранда вынуждена была сдавать назад, ловя взрывчатку вместе с пулями и освобождая путь. Уже тогда кое-что пошло не по плану: на месте ритуала Розы не оказалось. Итан сразу смекнул, что она осталась в подземной лаборатории, совсем близко к алтарю. Видимо, Миранда тоже очень не хотела, чтобы Роза оказалась здесь: даже просто быть рядом выходит сучке боком. Итан пытался преодолеть баррикаду: пернатая тварь загораживала вход в подвал. Не давала подойти к Розе. Когда Гейзенберг неизбежно натыкался на Итана, окровавленного и с едва полыхающим безумием в зрачках, тот отстреливался от мертвяков: инженер сразу предупредил его, что они щемят на каждого, союзников от врагов их коматозный мозг отличить не мог. И ещё один раз, последний, когда Миранда насадила парня на щупальце и вывернула из грудины пару рёбер с мясом. Итан не дёргался: из него бешеным фонтаном выливалось содержимое, его сердце розовым пружинившим сгустком билось в чужой когтистой ладони, Миранда разбрасывалась чужой кровью внахлёст своей одержимости, самодовольству и острому ликованию, будто Итан праздничной хлопушкой и кровавым конфетти стал какой-то отправной точкой её будущего счастья. Она швырнула его тело в горящие дома. За спиной Гейзенберга, там, где кривилась в огне деревня и выли последние недобитки из ликаньей стаи, стали тянуться точечной очередью люди, с оружием и командованием с вертолёта. Будет взрыв, понял Карл. Быстро, просто постфактум: у них не больше десяти минут. Армия уже отслужила свое: даже Миранда не выстоит против сотен остро режущих, наматывающих кишки и мясо буров со всех сторон. Штурмы исполосовали нижние уровни мицелия шредером на лоскуты и ленты, остальные подтягивались и рвали так же резво, в излюбленной манере орошая кровью себя и других. Всё больше было похоже на адский праздник: хлопающие рывки, фонтанирующие обрубки тел без головы, чьи-то лица были натянуты на кончики корней-отростков, они подползали, подсекали лодыжки и лезли в глаза. Не хватало только колпачков и шариков. К шее вязко цеплялись верёвками щупальца: стерва теперь отчётливо видела в Карле своего главного врага. Ощутимо ослабевшие отростки от всей своей издыхающей агонии целились даже точнее. Проклятая тварь была на последнем издыхании. Гейзенберг тоже показал все свои карты: превращался в шипастую махину с громадными режущими пилами, но у всего был предел. Он нападал, тянул металл, кажется, отовсюду, разобрал верхние этажи фабрики и всё долбил, резал по конечностям, попадал слепо куда-то в сердцевину, в мажущее чернотой лицо, и– Из бока вдруг хлестануло кровью на землю, а щупальца уже возвращались обратно. Он даже не заметил, как это вышло. Почему то резко всё затихло. Мир продолжал гореть, но в глухой тишине, будто он под водой и уже давно, давно там лежит и разлагается с гигантскими кораблями сожалений. Продолжает хлестать, заливаться кровью бок, он зажимает эту сквозную дыру плащом, и он весь уже багровый, впору было выжимать в ведро и заливать по силиконовым трубкам обратно. Гейзенберг стратегически отступил обратно, к фабрике, не показывая спину, чтобы не полоснуло сильнее. Ещё немного металла, нужно подойти ближе, и– Ещё один удар, уже в шею, точно в горло, он не успел увернуться. Но щупальце странно съёжилось и брызнуло на Карла чернильной гущей. Но так и не достало. Карл отступил назад и почти наступил на что-то. Трудно было разобрать, но он смог рассмотреть под ногами розовое растоптанное одеяло. Он быстро заглянул за плечо. Там лежал ребёнок. Роза. На мгновение ему показалось, что она мертвая. — Не тронь! — Миранда завыла долбанной сиреной, начала невпопад полосовать щупальцами и когтями, но они все отсыхали, лопались чернотой и не могли задеть его. Прошипела, когда не получалось вонзиться иглами в чужую шею: — Моё дитя… Карл на бегу подхватил Розу, извернулся от череды атак, запутался в одеяле, но всё-таки удачно и крепко схватил ребёнка и прижал к себе — чтобы точно не потерять, всунул небольшой и неострый железный обломок в свёрток. Преимущество было за ним, и дойти до фабрики получилось в темпе и без новых ран — Миранда взвизгивала, брызгалась чернотой и чужой кровью с отростков, следовала за ним, но тронуть не могла. Всё-таки было в девчонке что-то, что он разглядел с самого начала. Пытался объяснять Итану, но он даже не хотел слышать. Добравшись ближе к фабрике, Гейзенберг с силой всадил в сплетающееся червями тело множество балок, арматуры, придавил сверху большими пластинами, а маленькими острыми лезвиями молотил по отросткам, отсекая и вырезая новые куски. Он подтянул армию: всю оставшуюся ораву, где-то безрукую или безногую, но вполне голодную. Многолетние труды выгрызали ему дорогу в будущее, обгладывали до костей, распирались изнутри плесенью и снова лопались. Ебучие праздники, да. Миранда наконец пала. Она не умерла, на это уйдёт некоторое время. Для этого и нужны были BSAA, для хорошего тычка сверху. Не было извержения лавы, не разъезжались тектонические плиты в кривой разлом, оттуда не вылезали черти с вилами: всё то, чего эта мразь заслужила, чтобы её забрали в самое пекло и перелопатили на органы не случилось, и в любой другой день Гейзенберг с радостью всё сделал бы сам. В тот момент, однако, было не до красочно кровавых расправ и мести. Надо было спасаться. Уже от BSAA, от ублюдков с оружием и непримиримыми инструкциями сверху, от вертолёта с прожектором, который заглатывал пространство, оставляя слепящие яркостью круги на земле и радужке. Но Карл искал Итана: у него на руках чужой ребёнок, время истекало, и нужно было убираться, как можно скорее. Он разваливал металлические кучи, ссыпал землю и копал всё то, что странно торчало на поверхности. Он прочесал границу леса, забежал в каждый чёртов дом. У фабрики тоже ничего не осталось, кроме черной массы и червивого гигантского трупа с женским лицом. Внезапной вспышкой вспомнилось, что Итана пронзили насквозь. Вверху протаранил высокие ели вертолёт, и вспышкой почти задело, но он успел сунуться в темноту, нырнуть в догорающий дом. Если бы Роза тогда заплакала, их бы нашли. Они что-то искали. Карл это чуял. Просто так бы не ошивались. Нужно было уходить. Просто взять и оставить Розу на алтаре… можно было, если бы не снующие повсюду остатки его армии и выжившие из ликаньей стаи. Им только дай волю — они разорвут малявку на части. Он, кажется, не знал что делать. Не впервые, не так, чтобы запаниковать, и всё же. Притащить её солдатам означало подвергнуть опасности себя. Искать Итана до посинения не вариант, время поджимает. Карл смотрел в младенческое личико, тонул в больших глазах — таких же сине-серых, как у отца — и надеялся, что Итан появится вдруг откуда-то из темноты. Деревня горела. Всюду мазало и коптило сажей. Мельтешили перед глазами чёрные дома, падающие на землю, словно картонные коробки. Призрачно казалось, что если он подождёт ещё немного, Итан точно окажется на пороге. Но этого так и не случилось.

***

Гейзенберг слабо помнит, как он вообще оказался здесь: с ребёнком на руках, в облупленной временем и холодом хибаре посреди леса. Теперь было тихо. По-настоящему, будто все звуки удалили, стёрли с грёбаной матрицы. Вакуумная тишина. Особенно после вечно гудящей фабрики. Тишину редко перекрикивали рвущие глотку вороны, ледяные хрустящие ветки, скрип дощатого дома, сквозняк, который залетал через разбитые окна и хозяйничал внутри, забирая то немногое тепло, которое Карл пытался создать. Наверняка пламя сейчас уничтожало фабрику, разбирало её по этажам и танцевало красно-жёлтым внутри, облизывая механизмы. Вот там по настоящему было жарко. Гремели взрывы — Гейзенберг много чего на фабрике хранил, и взрывчатых веществ, и генераторов, и всё это взлетело на воздух ёбаным фейерверком из обломков и трупов вместе с воем стали и лития. Среди снежных пятен из неплотно выстроенных дощатых стен застыли тёмные, матовые от пыли окна. Входной двери не было, вместо неё только проём и торчащие петли. Из мебели скамья, стол, бетонный настил и задубевшие, деревянные покрывала. И всё, сука, до отупения, до тошноты серое. За домом ещё несколько таких же, наподобие небольшого лагеря с каменной площадкой посередине и углублением для костра, если брать крупнее, вокруг окружали сплошные ели и сосны, такие плотные и чёрные, что загораживали своими пиками даже рыжевшее к горизонту небо. Сверху свисала круглым диском луна, показавшаяся вдруг ненормально близкой. Свежая рана зудела, напоминая о себе, но перестала кровоточить. Миранда со вкусом, и напоследок, остервенело ударила по голове, прилично задела череп и барабанные перепонки, так, что Гейзенберг половину дороги до полуразрушенной хибары протопал в полнейшей тишине. Тогда он был уверен, что Роза наверняка выла и заливалась слезами по папке. Подумать только, её оторвали от семьи, потом выкрала какая-то дрянь, пропали оба родителя, а теперь тащит в лес какой-то мужик. Она то дёргала ручками, то открывала глаза, настойчиво пропускала из вида Карлово лицо, будто совсем не хотела его замечать, искала что-то другое. Не то, чтобы он вообще до этого имел дело с детьми. Сказать, что было не так, оказалось сложнее. Зола и пепел всё кружились в воздухе черными частицами даже тут, почти в двух километрах от эпицентра. Вся эта хрень опадала на лицо, руки, размазываясь при малейшем прикосновении в черные пятна. Оставалось для пущей оригинальности разрисовать ебальник в саже и крови, отужинать младенцем и попутно основать очередной культ, последовав примеру мамаши. Пахло даже здесь палёным склероцием — чем-то гнилым, грибными испарениями, ещё обугленным деревом. Горела деревня — точнее, уже сгорела, разваливаясь чёрными опалёнными досками. Дощатые стены сгибались под весом крыши, дома проваливались внутрь, рассыпаясь с таким мягким хрустом, как долбанный пряничный домик. Ещё один взрыв разнёсся на всю округу. Остаточный, наверняка серьёзные парни уже перестали бомбить и зачищали точечно округу. Хотя общим впечатлением взрыв задевал: запахом гари и всем тем ужасом, которым была пропитана деревня. Гейзенберг шёл не переставая с тех пор, как убрался из деревни. Прошло уже порядком три часа. Теперь можно было планово отмечать день независимости: сливочный диск луны торчал прямо по центру и дружелюбно приглашал вскрыть жестяную баночку консервы, погреться у огня и подумать о будущем. О, если бы всё было так просто… Гейзенберг обошёл дом. Сперва насобирал отлежавшие в сырости доски, хвороста вокруг, пока Роза лежала на дубовых простынях внутри. Разгрёб хорошенько снег, поджёг не с первого раза, раздувал в пепел, подсовывая пламени сухую бумагу из собственных запасов. Разгорелось хорошо. Всё это время Карл старательно игнорировал ситуацию. Надо признать, чёрт побери, надо… Что с малявкой ему куда сложнее. А ей тупо небезопасно. Он присел у костра. Розу всё ещё держал при себе. Он наклонился ближе к огню, длинной веткой сгребая угли в общую кучу, когда- Роза вдруг схватила за прядь волос у лица. Заставила таки обратить на себя внимание. Незаметно для себя лицо приняло то самое выражение, после которого смотришься ещё в зеркало и долго не веришь отражению. Она такая… крохотная. Маленькая, улыбчивая, с глазами, точно как у Итана. Хотелось неловко улыбаться в ответ, и выходило как-то само — он даже не знал, что так бывает — с неохотой поддаваться детским ручкам и терпеть ноющие плечи. Вот, что Итан хотел защитить. Это то, зачем он проделал весь этот путь, преодолел все препятствия. А что насчёт самого Итана, Гейзенберг просто не знал. Он мог умереть, если бы случайно попался мертвякам или ликану с рёбрами наружу, он мог умереть ещё тогда, когда лишился сердца, но тут снова загвоздка: тело Уинтерса было совсем иным, нежели у обычного человека. Он вполне мог уцелеть, если BSAA найдут его раньше. На взгляд Гейзенберга врагами были и последние, но Итан с каких-то хуёв верил им. В любом случае, среди заброшенных домов — их перевалочный пункт. Сейчас главное сделать передышку, зарастить рану и отсидеться. Он планировал выйти через несколько часов, не оставаясь на ночь. Всё просто: их могли найти. Их уже искали. А с Розой он разберётся позже.

***

***

Издалека вертолёт, опоясанный жирными корнями мицелия, можно было списать на игрушечный, и все эти толстые корни-отростки, резво кидающиеся на дома и сносящие крышу в буквальном и переносном смысле — тоже. — Остерегайтесь враждебного биооружия. — рация принимает сигнал: щелчок, шипение, вырывающийся децибелами голос. — На западе чисто, выдвигаюсь туда. — теперь женский голос, единственный из всего отряда. — Эй Альфа, посмотри на это! Крис подходит к камуфляжной куртке: ему отдают снайперскую винтовку, он укладывается также на живот — заученное движение. Среди догорающих чернотой и дымом хибар лежит человек. — Твою ж мать, Итан. — Крис поразительно быстро расцветает тревогой, на замену всей своей выученной холодности. Через нескольких ликанов, которые вовсю грызлись с изуродованными трупами, сшитыми с металлом, через всю петляющую дорогу, где буквально порой приходилось идти по мягким телам, наступать на чужие грудь и ладони, Крис вышел на место. — Альфа Лобо, как слышно? Вертолёт- сю-да-, — рацию замыкает, клинит трескотнёй, так что Крис раздражённо и крепко прикладывается к батарейке сзади. — Се-йчас- буд-ет-, — он различает слова, потом гул пропадает, выдираясь из помех уже в нормальное и различимое: — Ждите. Крис передаёт в спустившиеся с вертолёта руки всего Итана: раздолбанного и раскуроченного, уже без части желудка, ребёр, без сердца, и даже через очки ночного видения и всю экипировку солдата, по небрежным движениям чужих рук Крис чётко отмечает, что к Итану впору относиться как к трупу. Но он запрашивает ещё вертолёт, он орёт в рацию и требует бронировать ближайшую операционную, потом отключается и сплёвывает всем возмущением и злостью в пыль. Крис не придумывает себе иллюзий: Итан три года как предположительно заражённый, возможно он выкарабкается. Мию он вытаскивает почти за руку из подвалов, выламывает замок клетки, игнорирует её крики и плач, не может внятно ответить где Итан — потому что сам не уверен, выживет ли он, а Розу они не нашли до сих пор — снова запрашивает поддержку с воздуха, и уже после вкидывает в мегамицелий взрывчатку. Они добивают Миранду. Наконец подтверждают её смерть по рации. Зачищают деревню. И уже в вертолёте Криса дёргает о стенки взрывной волной огромного взрыва, рыжим ковром расстилающегося по всей деревне.

***