Как человек с человеком

***

Середина улицы, пригородные дома с пухлыми шапочками снега на самой границе с чередующимся в домино лесом и уходящей далеко вперёд трассой — это первый город, до которого добрался Гейзенберг за последние три дня. Узкая улица уходила вперёд хрустящим на морозе ледяным покровом дорог, такими же мелкими дорожками вокруг, петляющими под дома и заснеженные лужайки. Низкие заборчики спального района на окраине подпирали в основном зимние рельефные шины семейных авто. Карл волчарой выбрел из леса, шёл по самой трассе и всё равно кое-где оставались эти чёрные следы втоптанного в редкую траву снега. Кривоватый узор точками нарушал сплошной белый ковёр, и так до самой черты города. Всё же, спустя ночную метель, наверняка снегом заметёт всю тропинку заново. Роза убаюканным свёртком спала на плече, а у Гейзенберга порядком затекли руки: она не тяжёлая, а ему порой приходилось таскать на себе целые трупы, но у скованной в одном положении руки уже крепко немели пальцы. Перекладывать Розу туда-сюда вряд ли имело больше смысла: сейчас вполне устраивало это мирное сопение у подбородка, и совсем не хотелось бы менять его на звонкий детский плач. Перед ними раскинулись низкие дома, и среди серо-белого налёта зимы и чёрных веток они ярчали невиданным за последние дни теплом. Гейзенберг выбрел под вечер, к шести часам по местному времени. Достаточно поздно, чтобы солнце уехало за горизонт, а в домах зажглись лампы, даже с учётом, что весь снег своей яркостью высветлял в бледно-синий даже небо. Всюду горели, наполнялись уютом дома, пока снаружи среди мороза и редких снежинок под окнами куковал Гейзенберг, укутывая в плащ и тряпки Розу, тащился большим чёрным абрисом сквозь улицы. Он мало курил, который раз за сегодня теребил пачку, смотрел на малышку, проверял границы терпения всю снежную тропу; он много думал.

***

С утра Карл наткнулся на заправку. Пустые парковочные места со съеденной местами разметкой, маленький прямоугольник магазина с ржавеющей арматурой вывески, и россыпь высоких фонарей вокруг — каждый со своей вкрученной всеми болтами новомодной камерой. Сумбурно вышло задавить плотно выросшее в груди любопытство коротким и ёмким «сейчас не время», потому что он с детства такой, ему надо посмотреть, покрутить в руках, вытащить на пробу линзу или матрицу. В углах холодных декоративных фонарных прутьев сжимались точками пауки, доедали последних своих мух. Гейзенберг так же голодно и объёмно высмотрел через широкие окна магазина бытовые товары, сигаретные пачки, постную рожу кассира и полки с едой: там разномастными цветными коробками было, кажется, всё, о чём мог мечтать его голодный желудок. Для начала Карл отключил камеры внутри, и ещё снаружи, у парковочных мест, чтобы точно не оставить ненужных следов — гладко перерезал проводки острым пластом железки, дождался погасших индикаторов лампочек из красного в глухой чёрный, и начал действовать шире. Вырубить кассира тоже не составило труда: Гейзенберг через окно нависал большим чёрным силуэтом, отвлёк всем своим жутким видом, и втихаря ёбнул его по затылку жестяной банкой с соседней полки, так что тот жалко впечатался лицом в столешницу и больше не двигался. Карл схватил свой рюкзак, быстро набрасывая туда всего необходимого понемногу, прошёлся внимательно по всем полкам, пока содержимое не оттянуло лямку до упора и приличной тяжести в ладони. Банки грохотали внутри, толкались жестяными краями, круглыми боками и донцами о бутылки, оставляли вмятины на картонных упаковках, а когда рюкзака стало не хватать, Гейзенберг наполнял карманы. На выходе он занял последнее пустое место пачками сигарет. О. Оказывается, за всё время люди перешли на дешёвое курево в тонкой обёртке. Само разочарование. Со второго раза получилось вскрыть кассу — сначала в попытке аккуратно дёрнуть механизм, потом уже полноценно и с мясом рвануть на себя весь ящик, и, пока весь аппарат жалобно скользит скрежетом по поверхности стола, Гейзенберг ещё раз тянет за тонкую ручку уже рукой. Царапает дешёвую плитку заправки тяжёлым стулом и всеми четырьмя металлическими ножками, тощим кассиром в чёрной кепке, перегибается через его отключившуюся башку и покатые плечи. Забирает наличные: неполные восемьсот лей бумажками разного номинала и всевозможной степени мятости. Роза баловалась: она смело и цепко тянулась короткими пухлыми ручонками к высоким коробкам и упаковкам — и как только высунула руки, учитывая, как крепко Карл её кутал?. Весело хихикнула из пелёнок, когда парочка из них свалилась ему прямо на голову. Мелкая вредина. Оставалось только теплотой сжимать губы в ухмылке, косить взглядом по маленькому лицу и румянцу с мороза, молча охуевать, потому что вот как обернулось. Через полчаса по трассе можно было остановиться и завернуть вглубь леса на приличное расстояние: поесть, отдохнуть, перебинтоваться. Тащиться по трассе идея так себе — они тут как на ладони для проезжающих мимо машин. Он сперва так и подумал, он упорно переступал полуметры высокого снега, он пиздецки устал и намочил ботинки. За полчаса таких приключений стало ясно, что таким способом они доберутся до города за неделю или больше. Гейзенберг разжёг костёр, снова разворошил сумку. Ещё с фабрики он взял с собой маленькую переносную кастрюлю, запасами воды прокипятил на огне до больших пузырей, вытащил коробку с сухой молочной смесью, развёл в воде по инструкции, помешивал и… блядь, давил в себе растущие на корню сомнения. По поводу всего: себя, малышки Розы, Итана, и ебучего хвоста, не дававшего нормально отоспаться за ночь. Пока смесь из кастрюльки остывала, он выдернул из штанов рубашку, обжёг холодом раненый бок, смочил бинты и стянул их длинной багровой лентой на снег. Зияющей дыры уже не было, но из-за холода кожа затягивалась медленно. Он хорошо плеснул антисептиком и промыл рану, перебинтовался заново свежими белоснежными лентами потуже. К этому времени можно было переливать молоко в бутылочку. Отнекиваться Роза не стала — иначе Карл бы волком завыл. Ему только и пришлось, что наклонить её, приподнять голову и воткнуть соской в рот, и дело пошло. Ощущалось как минимум непривычно, хотя за весь путь он подсовывал ей всякое. Но хорошо поесть получалось только сейчас. Гейзенберг как-то неприлично надолго завис на моменте, когда вот так запросто и с охотой принимали его заботу, мягко бурчали в ответ, так что приходилось угадывать, когда надо убрать соску, когда опять вернуть, или покачать вот так легко на локте, чтобы успокоить, сгладить маленькое возмущение из-за мороза и всех неудобств. Иногда — только иногда — он разрешал тянуть за волосы, за те передние седеющие пряди, которые вечно вылезали из-за ушей и болтались у лица. Розе нравилось, Гейзенберг — терпел. — Умница… — прошептал коротко, куда-то себе под нос. Едва ли Роза могла что-то понимать. И всё же сдержать смешливую улыбку не выходило: скулы сами натягивали кожу безвольной маской, голос тоже казался совсем иным. Мягче, теплее, добрее. Сам он закинул в рот какие-то ебанутые бутерброды с арахисовым маслом и джемом — те ещё из окна заправки пялились новизной и непрожитой детской интригой. Вскрыл упаковку сырных палочек, каких-то тонких и кривых, жутко солёных. В деревне он питался в основном собственноручно приготовленным, и всем тем, что выращивал в теплицах на крыше фабрики, пойманными в силки зайцами и подстреленными оленями, так что все извращения шли нахуй вместе с бутербродами.

***

Снова темнота небосвода, выцветающее глубоко небо с точками звёзд, безлюдная улица и ворох мыслей, грязно и тёмно выползающих наружу. От утреннего спокойствия и привала у костра мало что осталось. Гейзенберг подошёл к дому, напротив которого курил так долго, что выморозил пальцы и лицо в красновато-розовый. Он не стучал. Вложил Розе в закутанные розовые одеяла записку: имя, примерный возраст, группу крови он не знал. Подумал, что ещё он может написать, чтобы… было достоверно. На пороге он промерзал до костей вместе с пушистым ковриком «Welcome Home», с его резиновой подкладкой и вышитым по бокам бежевым и мохнатым, со всеми своими красными сердцами, коврик как-то особенно нагонял тоску. Гейзенберг расстелил на нём ещё свой плащ в несколько слоёв, опустил свёрток с ребёнком. Роза снова тянулась — нет, серьёзно, эти её вечно выкручивающиеся из пелёнок руки — и собиралась хныкать. Назревало что-то серьёзное, когда он горбился над ней уже без плаща, остывая и грустно выцветая глазами поправлял пелёнки и одеяла. Она точно что-то понимала. — Прости, малыш. Нам с тобой не по пути. — пришлось подавить какой-то срыв в горле, потому что весь воздух словно выкачали из лёгких и заменили тяжёлым и больным, осевшим на гортань. Разбитостью. Он не улыбался — это как минимум цинично, даже если Роза будущая оптимистка по жизни, он не хочет врать. «Всё будет хорошо» идёт нахуй. И ничего не меняется: только без плаща пиздецки холодно. Без Итана как-то пусто на периферии: обычно тот шелестел возмущением и вопросами на фоне, бесился и закипал от малейшего тычка в его сторону, но хотя бы был. Без Розы — Карл обернулся на порог, на розовый свёрток в плаще — внутри трусливо торкает, заставляет злее топтать снег и ненавидеть начавшуюся вдруг метель. Чёрт, да что это с ним. Она даже не его. Гейзенбергу понадобилась минута и грёбаное усилие, чтобы отойти от крыльца и осесть задницей на холодные ступени дома напротив. Он докуривает — какую по счёту, Господи, сигарету — держит в её пальцах, такую тонкую и непривычно маленькую, чтобы согреться губами от дыма, хотя хотелось выгореть до обжигающих дыр в разодранном боку, и наконец согреть пальцы. Он хорошо видит отсюда этот дом напротив, между ними узкая улица без встречки, хорошо освещается крыльцо и стоически мерещится, что там теплее. Метёт снегом всё сильнее и чаще, так нудно, паскудно лепит в очки снежинками. Гейзенберг залезает в пачку ещё раз — там последняя. На вкус он не жалуется. Только тускло смотрит на фитиль, на смятую в пальцах бумажку, крутит короткую трубочку, прежде чем уронить и притоптать ботинком маленький огонёк. Шелестит мёрзлой рубашкой и карманами штанов, вытаскивает эту несчастную пачку и прикуривает ту последнюю, закрывая ладонью нежное пламя от хлёсткого ветра. Он решил: если дверь дома откроется, там увидят Розу и заберут с порога, он просто уйдёт. Не станет мешать. Он даст ситуации полчаса, больше она просто не протянет на холоде. В общем-то, после долгожданной и охуеть какой трудно добытой у судьбы победы над сами знаете кем — её имя уже мелькало и сочеталось со всеми матами мира и на разных языках, перепробовало всю морфологию и отскакивало от бетонных стен фабрики, оно проклиналось и высмеивалось в чистое нихуя тысячи и тысячи раз — после победы он, конечно же, не рассчитывал на лёгкое счастье. Он стратег, он сечёт в планах отступления ровно до того, чтобы изначально понимать всю суть проблемы: таскать за собой ребёнка гиблое дело. Так вот. Дело было не в Итане. Ему Гейзенберг ничего такого не обещал, он даже не знал, жив ли тот. Стукнуло десять минут. Он стянул с руки кассира наручные часы, поддался таки любопытству, соблазнился на лакомый механизм и удобство. Сигарета кончалась. Люди не проходили мимо. Было чертовски пусто, аккурат к зажжённым лампам и фонарям народ уже вовсю грелся дома, звенел бутылками пива в мужских руках и горой невымытой посуды в женских. Хотелось растирать покрасневшие руки хотя бы во что-то относительно тёплое и отдающее пульсом, хотелось подняться, походить и размять всё огрубевшее за мороз. И, о, самое время признать — не хватало только тишины в зале суда, молоточка и серо-голубых глаз Итана в виде строжайших его присяжных — но надо было выложить и эти карты, высказаться хотя бы так. Ему хотелось, чтобы двери того дома захлопнулись как можно крепче, примерзли, и, может тогда, по велению полной случайности, Карлу придётся вернуть тёплый розовый свёрток обратно себе. Он привык к ней, потеплел, Роза тянула с него такие улыбки, которые, по его скромному мнению, в нём просто не были предусмотрены всей его природой, натурой и поганым воспитанием. Остывать начинало всё: руки, насквозь промокшие от снега заледенелые ботинки, собственное сердце, если оно у него вообще осталось — чёрт побери этого каду, он ещё в малолетстве вгрызался в органы и тащил всё живое и горячее себе вместе с кровью. Зимой здесь бывало под двадцать градусов по Цельсию со сраным минусом. Ещё пять минут набежали незаметно, вместе с не сходящими теперь мурашками по коже и сжатым объёмом лёгких. Вытягивать из сигареты последние крупицы табака больше не получалось, снова мятый фильтр в пальцах и незанятый теплотой рот. Фонарь ярко мотнул светом вбок, почудилось, что прошёл кто-то мимо. Карл не сдвинулся с места, только мрачнее и страшнее оседал на бетонные ступени. Показалось. Драная рана на боку ныла всю дорогу, не хотела затягиваться, и сейчас тоже капала на нервы: каждый вздох задевал, резал вспышками кожу, обещанием вырезал новый шрам поверх старых. Без плаща, ледяной воздух вгрызался в свежие ткани, продирался внутрь какой-то ранней пневмонией вымораживал лёгкие. На ботинки засыпало снегом. На плечи тоже, на шляпу, всё вырисовывалось вокруг мельтешащими снежинками. Гейзенберг продолжал наблюдать, остро вцепившись глазами в фонарь и лампы крыльца. Для неё ведь так будет лучше? Так у неё появится шанс, если в том доме живут порядочные люди. Да и в любом случае — ей же среди людей куда роднее, чем с таким, как он. Что он может ей дать? Да нихрена. Обиднее врезалась мысль, что он как Альсина — навязывает себе эту искренность намерений, мнимую заботу, что ему кто-то нужен. Поиграть в семью — так он называл все потуги своей гигантской сестрицы, когда она с величавой гордостью представила перед семьёй своих дочерей. Двадцать четыре минуты. Как только зарастёт рана, он двинет дальше на запад, по границе к Германии. А Роза останется здесь. Почему-то вспомнился Итан. Очень призрачно, блекло, дружелюбно. Подумалось внезапно тоже: одиночество, оно же подождёт — по любому его достанет, накроет лавиной с головой. А ведь он может дать себе возможность, пусть глупую и наивную, даже отчаянную — создать семью, уже по-своему, по-настоящему, не так, как с Мирандой. Вырастить Розу. Может, отыскать Уинтерса. Хорошо бы зашло под крепкий виски, все эти долгие мысли, тянущиеся ещё с первого дня кучной дробью в мозгах — под какой-нибудь литровый Jack Daniel's прямиком из Теннесси, его родные кубинские сигары, или плотно набитые табаком самокрутки, под всю эту тоску и жёлтые лампы фабрики. Хорошо бы обсудить с кем-то вроде Итана. Может ли сложиться так, что Уинтерс выбрался из той заварушки живым? Если да, то он явно будет огорчён — взбешён, до усрачки зол, и дымился бы гневом до искр в глазах — такой вот выходкой с подброшенным на порог ребёнком. С другой стороны, едва ли он обрадуется тому факту, что его дочку таскал за собой Гейзенберг — «грёбаный псих», «ебанутый урод» и все прочие горчащие на языке обращения в его адрес. За сотню с хвостиком лет пора бы начать обрастать бородатыми шутками и мудростью, но сейчас получалось только так: голодно обмозговывать, решать эту судьбу, складывать из неё оригами и надеяться, что получится журавль, а не дерьмо. Непредусмотрительно бросаться вперёд и буйствовать не в его стиле. Стратегия по выживанию зависает на цирковом канате — она либо разобьётся о землю, либо продолжит вот так висеть и дохнуть. Потому что, если он оставит Розу здесь, будет ли он сожалеть? Не будет же? Он зябко обхватывает себя руками. Это сложно, это сложнее, чем уломать Итана на союз, сложнее, чем бросить курить. Гейзенберг точно не рассчитывал брать под опеку и ответственность чужого младенца, но можно попробовать вписать её в свои планы между строк очень импульсивно и самонадеянно, чтобы не терять короткие улыбки и крохотное солнце в руках, найти информацию про её отца и уже тогда всунуть ему в руки лично. Так себе план, честно говоря, как и сигареты с заправки. Двадцать… Да похуй. Уже как-то похуй. Двигаться на моменте вдруг легко, подрываться с места и тянуться вперёд — тоже, будто с него сняли какой-то многотонный груз и выпустили наружу, второй раз в жизни, из клетки. Карл прижимает Розу к себе надёжно и горячо, так крепко, что отпускать уже не хочется. — Прости, малышка, — свой хриплый голос режет слух, Гейзенберг судорожно тычется в пухлые щёки и большие глаза, и Роза смотрит на него удивлённо, ловит взгляд, медленно тянется к волосам, выпутываясь ладошками наружу. — Теперь всё хорошо, — он спустился с крыльца, на автомате укачивая её на руках. — Посмотрим, где мы можем остаться. По тёмным улицам, чем глубже вперёд, тем меньше было фонарей и сгустков призрачного тепла. Но стало будто уверенней, легче внутри, в разы лучше. В плаще снова тепло, Роза опять греет плечо, её тяжесть, и рюкзак на другом плече, и… надо всё-таки найти дом. Они порядком замёрзли. Роза, хлюпающая носом ещё со вчера, и сам тоже, даром плащ и хлопковую рубашку, даром каду под печёнкой, он пиздецки замёрз. И в этом холоде и ляпающих отовсюду снежинках тяжело даже разглядеть дорогу. Остаётся брать ориентир по свету из окон, а когда те выключались к ночи, приставать к фонарным столбам и искать выход: хотя бы закоулок, сраный закуток за мусорками, или магазин. Но в пригороде все проходы меж домами наглухо забиты мусорными баками и горшками цветов, там тоже метёт и воняет, а круглосуточных на окраине ему не встречалось. И всё же среди лепящего отовсюду снега заметил белым по красному «house for sale», пустой и наглухо тёмный, двухэтажный дом. За десять метров кончаются все фонари, словно его хорошенько так обделили и обглодали до голого бетона, на лужайке ни горшков, ни вымощенной камнями дорожки, тут пусто и одиноко. Крыльцо гасло, вокруг темнота и глухие градиенты света от соседних домов. Карл крепко приложился локтем к маленькой остеклённой прорези среди всего декоративного оформления — обычная деревянная дверь с небольшими прямоугольниками резных стёкол и минимумом безопасности. Кусочки стекла разлетаются и падают на пол с той стороны, звенит слабо. Карл аккуратно просовывает руку через дыру и долго нащупывает ручку с другой стороны. Наконец, дёргает и силой выкручивает пружину защёлки и фиксаторы. Нажимает ещё раз — дверь открывается. Карл входит и закрывает сразу же, замирает, прислушиваясь к воздуху и тишине. Сигнализация не пищит, уже хорошо. Тут кажется безопасно, вдали от всех, не увидят, надо только прибрать стекло. В конце концов, судя по табличке, дом никому не принадлежит. Внутри не то, чтобы теплее, но уже без снега и начавшейся метели. Возможно, тут будет система отопления, или водонагреватель, газ, в конце концов. Гейзенберг поднялся на второй этаж, где по всем канонам кажется теплее и надёжнее: можно наблюдать часть улицы и прохожих, их машины, крыльцо и заснеженный горизонт сбоку. Измученность выдавала во взгляде, когда он зашёл в ванную. Там зеркало, там вода, а Розу он закопал в покрывалах большой спальной кровати. Он не собирался спать: слишком небезопасно и шатко было их положение. Только подремать поверхностно и вышло.

***

По живому резать начинало с утра: на рассвете глупое солнце щемило сквозь жалюзи и ненормально отсвечивало от снега прямо в окна. Карл оставил дом, взял с собой Розу, чтобы по нужде потратить восемьсот лей с заправки. Выполняет безопасную схему: свернуть несколько поворотов, идти дальше по улице, переждать пять минут и внимательно просматривать всю обстановку. На повестке дня свежая одежда и детские товары. В магазинах холодно светило лампами. Шарить по полкам с деньгами в кармане было комфортнее, бросать в корзину коробку подгузников, пелёнки, всё голубо-розовое, такое нежное и трепетное, пока Роза елозит щеками по плащу и слюнявит пальцы — она всё равно вытаскивала хоть одну ручонку наружу, лупила пальцами по воротнику и что-то тянула, и, Господь боже, как это было хорошо. Потом уже Гейзенберг заметил, как на него пялятся: все по-разному, в чьих-то глазах обыкновенным интересом или удивлением, в других мазало чем-то мрачным и отстранённым, и едва ли это волновало сейчас больше, чем выбор новой соски. Старые Роза изгрызала на нервах от прорезающихся зубов. Он выволок на кассу корзину. Большими пакетами крупно складывал, молча вытягивал мятые деньги и совал в чужие руки, стараясь не мазать особо по глазам. Лишнего внимания только не хватало. Они снова вышли на мороз. Метель к утру закончилась, сейчас ясно лепило по глазам всем утренним и ранним, режуще бело от снега и скрипучего хруста в ушах от подошв. И история повторяется — ей вообще свойственно — только теперь наоборот. Когда-то он сам поглядывал в мониторы, пока соединял куски черепного каркаса или чистил медицинский степлер от въевшийся крови. В мониторах, через жирную прослойку линз и всю плотно набитую конструкцию напрочь лишенную современной эстетики и тенденции на тонкость и хрупкость, через рябящие горизонтали полос и сбившиеся пиксели, болтался Уинтерс с пушкой наперевес и этой яростью в глазах, будто он мог и хотел разорвать на части любого, кто встанет у него на пути. Гейзенберг каждый раз случайно ускользал взглядом к нему, возвращался снова и снова, как это обычно бывает, будучи занятым однообразной работой, которую руки уже заученно выполняли сами, а глаза искали что-то новенькое и неизбежно цеплялись за крепкую фигуру парня в грязной куртке. Теперь следили за Гейзенбергом — на выходе из магазина торчала машина, та же, которую он вычленил среди снега в двадцати метрах от дома. Смотрели менее заинтересованно, больше скучающе и в рамках работы, и всё же достаточно внимательно. — Какими судьбами в городе? — натянуто улыбчиво произнёс мужик в форме, вылезая бледной башкой и сигаретным дымом через спущенное стекло авто. Он похерил конспирацию, не елозил по следам, а тактикой вылезал вот так в лоб. Полицейская машина на медленном ходу катила параллельно шагам Карла. Гейзенберг обернулся: говорили определённо ему. Из машины шумно орало попсой с радиостанции и мужик даже не думал её выключать. — Мы знакомы? — отчеканил Гейзенберг. Не вопросом, откровенно на отвали. Он не остановился, только перехватил покрепче Розу и завернул за угол. Машина вырулила за ним. — Всего лишь интересуюсь, — мужик отмахнулся от его слов, затянулся крепко сигаретой и выдохнул прямо в лицо. Роза плаксиво кашлянула буквально сразу, как в носик попал дым, и Карл отошёл в сторону. Из окна потянулись рукой: в ладони была сигаретная пачка, плотно набитая до краёв и с торчащей вверх сигаретой: — Будете? Гейзенберг заиграл желваками, крепче стиснул челюсть и помрачнел взглядом: даже он страдальчески терпел все никотиновые позывы и курил на расстоянии от малышки. Или не курил совсем, что стоило ему нехилой такой выдержки. — Нет. — зло прорычал в ответ. И всё-таки не удержался: — Отъебись. — Нехорошо выражаться при ребенке, — разочарованно сфальшивил водила. Роза сильнее ворочалась, разбужено откликаясь на орущую из радио хрень. Гейзенберг забыл каково это: закипать злобой, вынужденно помалкивать. Одного мата было мало. В машине помехами разорвалась музыка, её корёжило, как и металлические боковины и капот, она взвыла и промялась в шины всем корпусом. — А документов при себе, конечно же, нет, — надменно протянул мужик из машины, уже почти не скрывая своего отношения, скользко поглядывая сначала на Гейзенберга, а потом на малышку Розу. На секунду во взгляде мелькнуло и отвращение, и сухая презрительность: Карл остро чувствовал эти изменения, конечно же не без участия мисс Большие Сиськи, её высокомерия и кислого разочарования в глазах, которое обжигало яростью голову. Бледные глаза мужика блеснули кислотой, они проскользили по всем шрамам, по грязному плащу, по пятнам крови и дыркам, по каждой неровно пришитой пуговице на рубашке, впились конечно же в Розу, в её розовое личико и редкие волосы без шапочки, в её вымазанную в саже и копоти пелёночку и тонкое одеяло. И это проехалось больно внутри, заставило — блядь, он ненавидит это — прикрыться растерянностью и опущенным ниже злым взглядом, резко развернуться и уйти широкими шагами прочь, звеня громко пряжками и всеми побрякушками сразу. За спиной машину рвануло на метр в сторону, кажется, она проскользила по льду и, возможно, в этом можно было не увидеть странность. Но ему было плевать, мужик громко ругнулся вслед, но это всё незаметной прозрачной плёнкой накрывало горло, потому что не размазать его по асфальту было сложнее с каждым шагом. Развернуться, посмотреть, как его кишки всей длиной протянутся до следующего светофора, как вытаращатся мертвенно выпукло белки и покорёжит всю улицу и прохожих на чистый ахуй. Он ушёл домой другой дорогой.

***

В доме можно было переждать озлобленность и выкипеть в компромиссное «сраный мудак идёт нахуй», и уже после Карл сострадательно позволил себе набрать ванну. Он вытащил из сумки рубашку, штаны, белье — всё свежее и чистое, наконец поменял Розе пелёнки и подгузник — мысленно возвращая галочку на «не возиться с дерьмом». Надо было оставить Розу в спальне на втором этаже одну — и это тоже непросто. Предварительно он запер все двери и окна — пришлось таки починить дверь снизу, со второго этажа зажимал между пальцев полоски света из жалюзи и внимательно рассматривал улицу. Роза крепко спала, она совсем не плакала, была слишком уж тихой, и после крыльца и всех скитаний её редкие вздохи и угуканья отдавали хрипом и — внезапно — каким то заполошным чувством страха у самого Карла. Он долго прислушивался, замирал, слушал её дыхание и мягко щипал за носик, чтобы она хоть немного поворчала. Но малышка очень невнимательно и сонно лежала на спинке, неохотно тянула бутылочку и постоянно оставляла на дне две жирные полоски не выпитого молока. Теперь Гейзенберг переваривал всё под хлёстким напором ледяной воды из крана. Он много потел, пока выбивал из Сучары свой билет на свободу, он много и долго шёл, чесался от грязи, засохшей в корки крови, он хотел смыть тот презрительный взгляд. Холодные капли хорошо окатывали по мышцам, успокаивали и вытаскивали адреналин в пустоту, сползали с высокого лба на переносицу, капали с подбородка на крепкий торс и оглаживали дальше, по гравитации к лодыжкам и белоснежному сливу. Теперь он пах холодом, душистым мылом с заправки и каким-то гелем из пробников, тряс мокрыми волосами, облепившими затылок и лоб, задевая кончиками плечи. Они отросли, и он чикнул пару сантиметров в раковину, наверняка неровно, прожигал взглядом сам себя в отражении и от сошедшего в покой напряжения вычерчивал на запотевшем стекле член. Вместе с подогретым после холодного душа нутром, он вытоптал мокрую дорожку следов по паркету до спальни, оставляя в коридоре тусклый свет, единственный, который мог позволить, чтобы со стороны фасада не выгорало незаконной деятельностью. Он был крайне аккуратен. И всё же, некоторых ублюдков жизнь ничему не учит. Над плачущей Розой склонился тот хрен, который ещё в машине мерзотно выглядывал на него из окна, а сейчас он трогал его малышку и сжимал левой рукой, той самой, которой протягивал пачку, пистолет и направлял на Гейзенберга, обернувшись на звуки шагов. Он голый, он, блядь, весь в бешенстве, он капает на пол водой и поднимает руки, выигрывая время перед выстрелом. Мужик похабно пялится в пах, он широко скалится и зачитывает какие-то права, в которые сам не верит, пока Карл тянет со стороны чужого затылка железную кочергу от не работавшего камина в спальне. Он хуярит ей сильно, с той же яростью, с какой этот баран таращится на него из-под полицейской кепки, он крепко долбит по затылку ещё раз, и мужик падает сначала на колени, пока его пистолет шумно прошаркивает путь к мокрым лодыжкам Карла, а потом рожей всё-таки впечатывается в блестящий паркет спальни. На Гейзенберга вдруг опадает весь мрак и тяжесть этого мира, когда он расстроенно сунется к кровати, когда подтирает салфетками носик Розы и успокаивает её, когда наконец одевается и вытягивает из кармана куртки чужой телефон. Он сидит на краю кровати, склоняясь над телом: мужик в отключке, Карл вытаскивает мобильник и подбирает пароль. У него не выходит, он сбрасывает его по маленькой кнопке и включает заново, греет и отрубает батарею, всё железо внутри, микросхему, он не совсем понимает, как работает эта хрень и спустя несколько минут телефон выплывает уведомлением о перегреве устройства, выключается надолго и загорается заново без изменений. Он откладывает телефон на тумбу. Он хотел как-то связаться с Итаном, если тот ещё жив. О, этот вопрос об Уинтерсе всплывает который раз, пора уже взяться всерьёз, насобирать информации, когда он разберётся с этим. Теперь нужно оттащить тело в кладовку на первый этаж и застыть над ним большой тёмной фигурой, чтобы без капли жалости той же кочергой проломить череп до кровавых разводов по кафелю. Он не помнит, когда в последний раз убивал человека по своей воле, он точно делал это, и не раз, за сто двадцать лет и не припомнить. Но едва ли все предыдущие злили его так сильно. Пришлось выйти ещё раз. В аптеке в соседнем квартале он наскрёб на градусник, звенел мелочью светловолосой девушке и попытался даже строить глазки и заговаривать бдительность болтовнёй. Что-то рецептурное, для ребёнка с жаром, продавать отказались. Она добавила в чек травы от простуды и кашля, заверяла что поможет, если случай не запущенный, советовала обратиться к врачу, в довесок простила несколько десятков лей недостачи в кассе, оплатив почти всю пачку из своего кармана: это сущие гроши, но Гейзенбергу не хватало и на это. Возвращается в убежище, в тревожной спешке и со скромным пакетиком, чтобы влезть ладонями через пелёнки и всунуть градусник подмышку, отсчитать там в делениях невысокую температуру. А после лишь устало и тускло ткнуться лбом куда-то в край кровати, тяжело выдохнуть и сопеть, закрывая наконец глаза и слушая крохотные шорохи рядом, потому что это были сраные 37 градусов по Цельсию, это не страшно, а он уже успел по-мужицки обосраться и запаниковать по дороге домой. Остывший в комнатную температуру отвар, со всеми вымокшими в кипятке и плотно плавающими сверху травами он влил в бутылочку с соской, так что Роза сперва приняла за молоко: сперва недовольное бурчание, ладони вперёд и крутящаяся во все стороны голова, и всё же получилось задобрить её снятым с шеи компасом и воткнуть соску в рот. Внутри снова что-то причудливо отлегло, выбивая сомнения и нервозность в круглые нули.

***