Без поцелуя не считается

И вот они едут обратно. Уже только вдвоём. Теперь Реджина за рулём: на дорогу смотрит, и так даже лучше — только на дорогу смотреть. — Поплакать хочешь? — спрашивает Эмма. Спрашивает, потому что Реджина утром красилась и выбирала тушь. Она решила не плакать, и уверенно сообщила себе об этом, мысленно. Этого оказалось мало, недостаточно весомо, и тогда она произнесла вслух: «нет, я не буду плакать». А у них ванная комната одна на двоих, и Эмма давно уже валялась на кровати готовая. Может быть, заскучала, но вряд ли: слишком увлечённо она лежала и подсматривала за Реджиной через открытую дверь. И вот Реджина сказала вслух: она не будет плакать, она твёрдо решила. А Эмма ей выдала с готовностью: «плакать нормально, ты ж в курсе?» Но только не при нём. Реджине не хотелось тревожить его слезами или даже просто хмурым лицом, или печальной улыбкой. Только не при Генри, не в такой ситуации. Реджина решила не плакать, выбрала тушь и ещё раз переделала фразу для прощания с Генри. — Нет, я не хочу поплакать, — отвечает Реджина не сразу. Сейчас ей уже точно не хочется. Тогда хотелось, но теперь-то он уже уехал. Автобус забрал его с центральной площади, как и всех детей с их сумками и рюкзаками. Разом их всех похитил, оставляя притихших родителей, и вот они уже едут обратно только вдвоём. Туда их везла Эмма. Реджина рассчитывала: если будет сидеть с ним сзади вместе, то сможет сказать всё, что подготовила. Но не смогла. — Я не хочу плакать, — сухо повторяет она. — Ты все ещё злишься из-за того, что я сказала? Про шрам? Я же уже извинилась… — извиняется Эмма ещё раз. Потому что разговор утром ушёл в другую сторону, да так резко, что их чуть не вынесло на повороте. Когда Реджина красилась и уже давно выбрала тушь, ей вдруг показалось, что что-то не так с лицом, что шрам слишком заметен. Ей показалось, что солнце в окна стало биться настойчивей, что сегодня оно требовательней, а значит, покажет всё, высветит, и от этого шрам будет казаться явным. Ей захотелось перекраситься. Прямо с самого начала. Всё переделать. У них полно времени: встали они совсем рано, хотя про Реджину сложно сказать «ложилась», она почти не спала. Но встали они рано и уже позавтракали, проверили и сумку, и рюкзак. Проблема заключалась в том, что Реджина уже сказала Эмме, что почти заканчивает и им скоро выходить. Я почти всё, сделай мне кофе, — попросила она. Реджина может сначала «сделай», а потом сразу «нет, не делай», и тут же «сделай!». Она может сказать и пожёстче да ещё и другим тоном. Эмма может ей ответить и того хлёстче. Они любят разыгрывать эти сценарии. Но только не дома, не сегодня, не этим утром. Реджина решила перекраситься и отменила кофе, но заявила об этом недостаточно уверенно, и тогда Эмма начала. О том, что Реджина, тебе вообще можно не краситься, ты же понимаешь, ты и так красивая, ты зря паришься из-за шрама, это вообще-то секси, как и твоя родинка, а её даже не видно. Нельзя называть тебя красивой? С чего это? Чё, серьёзно? Ну, тогда у тебя хреново получается не быть красивой, Реджина, потому что ты офигеть какая красивая, хочешь ты этого или нет. Эмма смолкла, только когда Реджина стала резче всё захлопывать и защёлкивать, закидывая в косметичку без разбора. Тушь, тоналка, пудра, основа, — всё летело быстрее торопливых извинений Эммы. Да ладно тебе, я не это имела в виду, это комплимент вообще-то, Реджина, да делай чё хочешь. Ну спасибо за разрешение! — Нет. Я не злюсь, — отвечает Реджина сейчас. — Нет, реально, я перегнула. Это вообще не моё дело, что ты там красишь и почему. — Я правда не злюсь. Я для тебя красивая — хорошо. Ладно. Это комплимент. Я поняла, — коротко кивает Реджина. Но не улыбается. И взгляд потерянный, куда-то внутрь. — А что ты тогда чувствуешь? — тише спрашивает Эмма. — Я… — проверяет Реджина дорогу: взгляд проскальзывает по зеркалу заднего вида. Там пусто, на заднем сиденье. Она придумывала фразу для прощания, а потом переделывала. И опять. Ей не хотелось показывать Генри, что она волнуется, ведь так неправильно: она читала, она знает. Ребёнок опирается на родителя: на тревогу в голосе, на сомнение во взгляде, на страх в словах. В этом Эмма права. Но как ему тогда было сказать? Как ему было объяснить, что Реджина заберёт его сразу же, по любому поводу, по первому зову. Генри, на всякий случай, если вдруг что-то случится… Но ничего не случится! Всё будет хорошо. И надо было как-то объяснить, почему всё будет хорошо. Потому что рядом с тобой будут люди, которым можно доверять. Мэри Маргарет. Ты можешь прийти к ней в любой момент. Всё рассказывай в первую очередь ей. Реджине неловко с Мэри Маргарет: наедине с ней становится как-то слишком тесно, чрезмерно громко, отшагнуть тянет, оттолкнуться. Но для Генри достаточно и того, что с Мэри Маргарет и его новыми друзьями ему там будет весело и надёжно. Реджина переделывала фразу для прощания из-за этих мыслей, и тут же захотелось перекраситься. Они чуть не переругались. Нет, не надо кофе, сказала же, не надо, пора выезжать, иначе не припаркуемся, там точно будет не продохнуть. На столе оставались две кружки из-под какао, но Реджина велела их не убирать. Пусть останутся немытыми вместе с запахом корицы. — Реджина. Ты как там? — Я не успела сказать ему, что планировала, — только сейчас поворачивается Реджина к Эмме. Ей можно всё показать: слёзы, и неважно, какая тушь, волнение, тревогу, страх, страшный страх, тошнотворный страх, ледяной. — Я не сказала, что хотела. Другое сказала, — прикусывает она губу: ничего, кроме этого, не показывает и не говорит. Реджина приготовила небольшой абзац для прощания с Генри. Но вместо этого они сидели там сзади, и он ей показывал, какие комиксы взял, и даже один новенький, нераспечатанный. Ой, а мы точно купальные плавки взяли? Взяли, Реджина сама проверяла два раза. Солнечные очки, кепка, орешки и шоколадка на перекус в автобус, водичка, сок и таблетки, если будет укачивать: Реджина тихонько проверяла всё, что мысленно перечислила, пока он показывал песни на плеере, которые они вчера с Эммой целый вечер подбирали и собрали в плейлист. Смотри, мам! Реджина сказала ему, что любит его. Прямо перед автобусом, пока Эмма закидывала его сумку с вещами в багажный отсек, и Мэри Маргарет выкрикивала имена-фамилии, и другие родители с детьми кучковались маленькими группками. Автобус недружелюбно пыхтел, обдавая их жаром, хотя и без того пекло. Генри уже отвлекался, выискивая взглядом знакомые лица, и Реджина торопилась. Она сказала ему, что очень, очень-очень сильно любит его. Слышишь меня? Помни про это. А остальное не успела. — Я не всё успела, — заканчивает Реджина. — Ну хочешь, догоним их? — весело предлагает Эмма. — Они недалеко уехали, — и Реджина притормаживает, оборачиваясь. — Да шучу я, Реджина! Напиши ему. Связь-то пока есть. Да и вообще, мы же на выходные обещали заехать. Всё будет хорошо, ты же сама знаешь. Реджина? Ну, поплачь нормально. Я не думала, что ты так… Реджина. Тушь неправильная, да? Надо было не краситься совсем, — и Реджина шлёпает её по плечу, посмеиваясь на глухих всхлипах. Но сразу же кладёт руку на руль. Везёт их на работу.

***

В офисе спокойно, сил нет. Сидни, неужели меня ничего не ждёт? Срочные звонки, запланированные встречи, моменты, которые требуют немедленного внимания. Нет? Да, сделай кофе, и покрепче: я почти не спала. А совещания есть? Не может быть такого, чтобы ничего не было. Ну и что, что сезон отпусков. И что, теперь никто работать не будет? Ну, хорошо: значит никто не будет отвлекать меня, и можно будет, наконец, заняться только своими задачами. Причесать, расставить по порядку, разложить по полочкам. Стабилизировать. Кофе для госпожи. Реджина почти не спала. Маялась. Эмма убеждала, что как только Генри сядет в автобус, станет легче. Ну ладно, не в этот момент, но попозже точно: когда окажутся на месте, и сообщат по рации, что всё отлично, добрались, не сломались, не было аварии, земля не поползла и автобус не свалился в расщелину, и зомби не напали по пути. Нет, не стало легче? Ну окей, Реджина, а сейчас? Вот слушай: Мэри Маргарет радостно сообщила мне, что они расположились и устроили первый слёт и второй завтрак. Нет, с Генри я не общалась, но Мэри Маргарет обязательно сообщила бы, если б чё-то не то. Легче теперь? Блин. Ну, потерпи ещё немного. Первые сутки хотя бы прожить, тогда мозги подстроятся, обещаю. Как прожить сутки? Безусловно верно: надо всё распланировать. Задачи до обеда, обед, задачи после обеда, встреча с Эммой, пусть вне графика и поперёк расписания — сегодня позволительно исключение. Отлично. Прекрасный план! С задачами-то что делать? Кофе не успела допить, как всё уже решено. Не надо было его туда отпускать. Он сам хотел. Ты же видела, как сильно он хотел. Но это слишком далеко. Перестань, это не так уж и далеко и всегда можно связаться по рации. Что ты делаешь? Что ты делаешь с собой? Реджина сжимает телефон, придумывая слова текста: Эмма, сегодня обещали дождь, хоть и не гроза, и вероятность не более шестидесяти процентов, но всё же осадки. И я не помню, положили ли мы ему дождевик. Можно ли связаться с лагерем, позвать его и спросить? Реджина знает, что положили. Обе, причём. Проходилась по списку, проверяла, укладывала в сумку и увидела, что один уже есть. Видимо, Эмма до этого сделала то же самое по её просьбе. Решила, что лишним не будет, добавила и второй. Что ты делаешь? Так нельзя. Как ей прожить сутки? Реджина роется в стопках бумаг, в компьютере, в почте, в упорядоченном хаосе административных поручений. Что-то было, что не давало ей покоя. Всегда есть незакрытые висящие задачи, тонущие в более срочных и важных. Что-то есть. Проект приказа на право собственности, — хватаются пальцы за бумагу. Вот оно! Очень старая задачка без решения. Там точно что-то не сходилось: абзац лёг не логично, путая всё остальное, или нормативка какая-то не клеилась. Что-то там есть, что ей никогда не нравилось, — скачет взгляд по тексту. Но что именно? Что-то цепляло её всегда. Помнишь? Вместе с Сидни по буковкам, по косточкам практически всё разбирали. Спросить у него? — тянется рука к трубке. Нет, он не знает. Так и сказал: помочь не может, неопровержимых доказательств фиктивности нет. Значит, нужно самой всё проверить, без него. Это же всего лишь документ: он связан с другими документами, у него должна быть база. Всего лишь навсего всё со всем сравнить и сопоставить, — скользит взгляд по папкам, полкам, шкафам, по стенам. Сейф. Сейф. Его нужно открыть. Надо открыть сейф сейчас же. Сразу нужно было. Почему не доделала? Распечатка с числами в десять тысяч. Обычно первым делом с утра она проходилась по столбикам, вычёркивая числа по порядку. Даже когда-то приходила не за тридцать минут, а за час до начала рабочего дня. Но потом случилась Эмма, и стало не до столбиков. Примерно треть — вот где она остановилась. Примерно треть и всё мимо. Может, там и вовсе не четыре знака. Нет, ровно столько. Это четыре и она всё равно его откроет. За раз она проходит от двадцати пяти до ста паролей в зависимости от занятости. Знакомая песня: палец жмёт кнопки, они откликаются. Четыре коротких пика на цифры, последний длинный на ответ: прошло, нет? Нет — пиликает нескладно сигнал. Ладно: вычеркнуть и дальше. До ста паролей за раз максимум. Это сколько таких разов потребуется, чтобы доделать остаток? Не отвлекайся на расчёт, ты сбиваешься с ритма. Не сбивайся с ритма: четыре пика, последний длинный, четыре пика, последний длинный. Может, не по порядку? Надоело уже по порядку! Вразброс, чтобы не так монотонно. Ты же сама понимаешь, что нет никакой разницы, это не увеличивает шанс, вероятность от этого не меняется, но вот скорость падает. Нужно по порядку. Всегда нужно с начала до конца. Так правильно. Если сильно скучно, попробуй с конца в начало. В обратном ходе. Так даже удобней: убывание. Видно, как ноша уменьшается. Зачёркивай. Считай. Нажимай. Ускоряйся. Но не сбивайся с ритма. Вот бы машинку сюда. Ту, что считает. Отстукивает. Четыре пика. Не надо было его отпускать. Нужно было. Ты правильно сделала. Это слишком далеко и долго. Эмма тоже говорит, что нужно. Всё правильно. Нет. Что-нибудь случится, а ты не узнаешь. Ничего не случится. Случится, и будет поздно. Они же скоро приедут. В эти выходные. Они приедут. Они обязательно приедут к нему. Раз-два-три-четыре. Неверно. Раз, два, три, четыре. Неверно. Раз,два,три,четыре. Неверно! Раздватричетыре. Неверно!!! Как песенка с противным припевом: четыре пика, один писк промаха, росчерка карандашом. Четыре пика. Пять! И ей сначала кажется, что песня сломалась: не так звучит. Непривычно. Странно. Пароль подошёл? Она тянется к дверке: замок поддаётся. Движение за движением. Подошёл. Девять тысяч пятьсот пятьдесят два? — хмурятся брови. Девять тысяч… Это не год. Девяносто пять, пятьдесят два. Это не дата. Это не время. Что это? Почему так? Дверка свободно открывается, но она не сразу смотрит внутрь. Девять-пять-пять-два. Что это ещё может быть? — бросается она к распечатке алфавита, но откладывает. Буквы и шифрование не для неё, это не её метод. Да и что же это за слово странное, ведь это точно не инициалы, символов не хватит в алфавите. Неважно, — откидывает она всё. Заглядывает внутрь. Странно. Всего один документ. Что это может быть? Завещание? Но нет. Лист бумаги усыпан завитушками: тонко, кучно. Следующее, за что цепляется взгляд, — её имя. Реджина. Реджина тут. Реджина там. Бумага странная, лист будто вырван, старый, мятый, точки строчками до столбика чисел справа, — это всё вторично, это всё потом. Слова овладевают ею, выдёргивая из реальности. Реджина Миллс и её любовь к лошадям. Реджина обучается магии. Что, простите? — подскакивает бровь. История о Реджине и Русалке. История о Реджине и Белоснежке. Реджина становится Королевой. Реджина, Джинн и любимая яблоня. Яблоня? Реджина, Охотник и Зачарованный Лес. Реджина, Охотник и Озеро. Реджина и конюх Дэниел. Реджина и её горе. Чёрные Вороны улетают прочь. Реджина и Джинн в зеркале. Реджина — ведьма. История о Реджине и Фее. История о Реджине и Лесном Разбойнике. История о Реджине и Травнике. Это чушь какая-то точно! Что ещё за феи и травники? Становление Злой Королевы. Злая Королева и Охотник. Злая Королева и Белоснежка. Злая Королева убивает Короля. Злая Королева одержима местью. Это всё непонятно. Нелогично. Это странно всё… Почему всё так знакомо? Почему?.. Это неправильно всё. Так не должно быть. Бред. Обозлённая Злая Королева и сожжённая дотла деревня. Война с Белоснежкой и Прекрасным Принцем. Злая Королева убивает отца, вырывая сердце. Злая Королева… Не может читать она дальше. Вздор какой-то! — отскакивает она. Это не про неё. Что ещё за «вырванные сердца» и «Реджина — ведьма»? Она никакая не ведьма. Я не ведьма, — швыряет она лист. Кто был тут? Кто это написал? Кто сделал? Кто-то ведь использовал её имя, её сейф. Кто-то залез сюда! Кто всё это выдумал, что она какая-то ведьма, какая-то Злая Королева? Я не ведьма! — колотится в ней всё, и она сдерживает возмущение в сжатых кулаках. Это неправда! Это чья-то ужасная, глупая шутка, — пятится к столу. Спрятать всё, закрыть сейф, — тянется она рукой в порыве. И он захлопывается. Какого дьявола? — хватается Реджина за стол. Оборачивается по сторонам. — Тут кто-нибудь есть? — выползают из неё слова, подрагивая. Глупо спрашивать. У кого спрашивать? Она сама знает, что она тут одна. Тут никого нет, кроме неё и этого листка с завитушками. Он лежит на полу и зовёт её. Он в её руке, а рука трясётся вместе с буквами. Глаза бегут дальше по строчкам, жадно сжирают слова. Злая Королева и Тёмный Маг, заключение сделки. Проклятью быть. Ребёнок Белоснежки и Прекрасного Принца — будущая Спасительница. Злая Королева накладывает Проклятье. Проклятье, длиною в двадцать восемь сонных лет. Спасительница разрушает Проклятье Злой Королевы поцелуем истинной любви. Проклятье падёт. Нет. Нет. Нет! Я никого не убивала, я никого не трогала, не жгла, никого, я не… — роняет она лист. А остальные бумаги начинают движение: со стола, с полок, из файлов, из раскрывающихся тумбочек они ползут, высовываются, скользят. Поднимаются в воздух, игнорируя законы физики и здравый смысл. Шевелятся. Занимаются в танце вихрями, оборачивая Реджину в кокон. В горле трепещет слово, но хрипнет на глухом выдохе. Не хватает воздуха, плывёт офис, вздохнуть бы, вздохнуть. Реджина хватается за себя, больше не за кого: за живот, за плечи обнимает себя. Как бы вдохнуть? Надо вздох, набрать внутрь, — зажмуривается она. — Хватит! — рычит она. — На место! — и голос расслаивается на нити, окутывая всё, раскладывая по местам. В офисе тихо до звона. Сидни стучит, но она не сразу воспринимает — так гулко внутри головы. Я не ведьма, я не ведьма, я не ведьма… — Мадам? — зовёт Сидни громче. — Да, Сидни, — спадает наваждение. Она открывает глаза. Нет ничего. Ничего не было. — Вы в порядке? — ждёт он за дверью. — Да, — не позволяет она войти. Стресс, — трёт она лицо, брови, глаза. Это просто стресс. Из-за того, что Генри уехал. У неё сильнейший стресс, она не спала, вот оно всё и… Я не ведьма. Но откуда тогда этот лист? В сейф его! Не желаю видеть ничего, — захлопывает она дверку и отскакивает. Первое, что встаёт перед глазами — статуэтка. Лошадь. Она оборачивается, будто видит этот офис впервые, будто никогда тут не работала, не декорировала всё до единой мелочи. Тут всюду лошади. Что они тут делают? На столе, на полках, даже над сейфом. Она никогда не любила никаких лошадей. Надо выйти, выйти из офиса. Прочь! — Я ненадолго, Сидни, мне надо… Закроешь офис? Ей надо подышать, проветриться, голову прочистить. Я не ведьма, я не ведьма, — на каждую ступеньку со второго этажа, с главного выхода, мимо яблони без ветки, в город.

***

Так не может быть. Ну, сама подумай. Это же нелогично всё. Но почему тогда всё так знакомо? Неужели это правда? Неужели это правда всё неправда? Это всё какое-то проклятье? Это она всё сделала? Весь Сторибрук со всеми домами, стенами, вывесками, улицами, тротуарами, машинами, логистикой, должностями, специальностями, людьми. Взгляд шарит по сторонам, в ответ ей такие же ошарашенные взгляды. Нет, ей просто кажется. Добрый день, мадам мэр. Она кивает невпопад. Они знают, что они прокляты? Что она ведьма — кто это знает? Знали бы, давно бы вздёрнули, — прячется взгляд от чужих глаз, забивается под ноги. Знали бы, пришли бы к дому с вилами и факелами, потащили бы к костру на главной площади. Или нет: к морю, прямо на набережную бы выволокли, заковали бы в железо и подальше, прямо на глубину. Нет! Я не ведьма. Я этого не делала. Целое проклятье? Она? Почему? Это всё из-за чего? Из-за кого? Из-за какого-то там горя? Убийства, деревни, месть, это всё почему? Это неважно, ведь она не ведьма. А как быть с ураганом? С бумагами в офисе? Это просто стресс, а она ещё и не спала всю ночь. И сейф просто сломан, ведь он не открывался, значит это с ним что-то не так, но не с ней. А если не стресс? Если есть что-то? Вдруг вспоминаются случаи: как и бумаги, ползут они изо всех щелей. Как они однажды утром в выходной всё-таки решили попробовать с Эммой поспать вместе. Час хотя бы, — уговорила её по-милому сонная Эмма. И было так хорошо: лёгкий ветерок из окна нёс свежесть травы, Эмма ногу на неё закинула, а сначала ворочалась, но угомонилась. Спокойно вдруг стало, но сосед косил газон, да, поэтому и запах. Он шумел. Реджина не хотела вставать, не хотела тревожить Эмму, и сквозь сон ей подумалось: вот было бы хорошо, если бы окно закрылось. Само, чтобы не вставать. Ты помнишь? Оно хлопнуло. Закрылось. Нет, то был сквозняк. А кофе? Все те истории с кофе, когда красилась наверху и ворчала на саму себя: кофе приготовила, а с собой взять забыла. Спускалась вниз, а чашечки там уже не было. Почему-то она всегда ждала тебя уже в ванной комнате, помнишь? Нет-нет-нет. Может… Может, это Эмма была? Она же могла, верно? Но не было её тогда в доме. Или была? А бардак в ванной? Однажды, когда устала и совсем не хотелось ничего убирать, а утром обнаружила, что всё чисто. Ей всегда казалось, что она сама заранее всё себе готовила, потому что потом не успеет, а после просто забывала про это. Но так ли это? Да нет же, смеётся Реджина. Разворачивается. Нет, она никого не убивала. Она не может убить. Какие-то сделки с каким-то там Тёмным магом она не заключала. Кто будет заключать такие сделки? Нельзя! Какая ещё магия? — смеётся она, идёт без разбора. Это просто стресс. Проклятье? Наложить проклятье размером с целый город? Нельзя сделать целый город. Невозможно просто! — останавливается она перед парком. Там, дальше — зона для отдыха. Ну да, кое-что она тут всё-таки сделала. Достаточно вообще-то. Но это другое. Целый город с нуля своими руками — это кем надо быть? Я не ведьма. Проклятье длиной в двадцать восемь лет. Какие-то лошади, магия. Убила отца? Сердце вырвала? Её отец вполне здоров, просто живёт далеко во всех смыслах слова. Она ведь так и рассказала Эмме тогда. Совсем недавно, когда Эмма разоткровенничалась и показывала открытки на фейсбуке, а потом спросила. Про бабушку и дедушку Генри: он никогда про них не говорит, они есть вообще в живых или где они? И Реджина рассказала как было: мама оставила семью рано ради карьеры, ушла. Бросила их. А с отцом они не близки, поэтому давно не общаются: нет общих слов. Реджина одна: ни братьев, ни сестёр, ни дядьёв для Генри, ни тёть. У Генри есть только я. И ты, Эмма. Отца убить? Да как это вообще можно? Надо просто позвонить ему! Прямо сейчас, — достаёт Реджина телефон. «Отец» или «папа»? — трясутся руки. Потом, потом, убери телефон, не ищи. Наверное, когда телефон меняла, то контакт не перенесла. Так не может быть, — прикрывает Реджина рот рукой. Почему всё так знакомо? Почему ей всё так знакомо? Так же не было? Так не было! С ума сойти. Лучше бы она сошла с ума. Да, я просто сошла с ума, из-за стресса, потому что Генри уехал. Сойти с ума сейчас — лучший вариант, самый отличный. Ей надо в больницу, она не справляется. А если Генри из-за этого заберут? А если ты ведьма, не заберут? А ведьмам можно иметь детей? Да о чём ты вообще думаешь? Ты же не ведьма! Я не ведьма. Реджина идёт дальше, опять люди. Она всех их знает, все эти лица знакомы, да что там лица, фамилии, имена, должности. Лица. Глаза. А сколько лет она их знает? Всё время, пока она тут мэрствует. А сколько она тут работает? Она не помнит. С этой работой попробуй вспомни. Но она же училась где-то наверняка, образование получила, иначе как ей быть мэром? — разгоняется шаг. А где? Да иди и в дипломе посмотри! Она торопится, торопится, обратно в офис. Ей надо выяснить, надо узнать. Потому что всё это неправда, если она не ведьма. И если она Реджина Миллс, та самая Реджина, которую она знает, с прошлым и настоящим, то она не ведьма. Я не ведьма.

***

Ну да, вот они, — с радостным удовлетворением раскладывает Реджина доказательства своего существования. Прямо так, сидя на полу, окружённая бумажным богатством с печатями. Вот, что важно. Диплом тоже тут. Мобильный жужжит, но она не поднимается. Медицинская карта наверняка в больнице. Документы о рождении должны быть дома. Есть куча приказов с её подписью за последние лет десять точно. Но в общем, результат её устраивает. Это гораздо больше, чем какая-то там глупая бумажка. Значит, остальное не имеет смысла. Просто сейф надо не открывать, нервно оборачивается она, и забыть вообще про тот лист. Всё просто очень — она не ведьма. Как она вообще могла допустить подобные мысли? — улыбается она, откидываясь, устало опираясь спиной на шкаф. Таблетки бы ей успокоительные попить. Она — и ведьма. Вот ведь бред же. Какое ещё проклятье длиною в двадцать восемь лет? Ей тогда было бы сколько? Шесть? Надо было сразу посчитать, а не бродить по городу, как идиотка, — ругается она. А точно двадцать восемь? — открывает она сейф. Просто любопытно. Реджина любит числа, особенно если это про время. Опять телефон жужжит. Но она занята: смотрит на лист уже иначе, вглядывается, замечает точки против каждой строчки, числа. Это оглавление? — переворачивает она лист, ободранный с боку. Похоже на то. А где всё остальное? — вертит она лист. Да какая теперь разница? Да как же какая? Там твои имя и фамилия, куча другой информации. Вдруг они у кого-то, вдруг кто что подумает? Да кто поверит в такие сказки? И что, разве не бывает других Реджин Миллс? Надо проверить, наверняка есть хотя бы ещё одна Реджина Миллс, но и она не может быть ведьмой. Жужжание. А что она искала? Числа. Период. Вот оно. Проклятье, длиною в двадцать восемь сонных лет. Как это расшифровать? — хмурятся напряжённо брови. «Сонных» какое значение имеет? Уже никакого, — прячет она всё. Закрыт вопрос, — поднимается Реджина с пола. Ноги затекли, и она их разминает, смахивая пропущенные вызовы, добираясь до сообщений. Читает. Ругается. Эмма: Ты на обед не пришла. Всё нормально? Эмма: Я заходила, но Сидни сказал, что ты вышла ненадолго. Эмма: Я забегала после обеда, тебя всё ещё не было. Ты в порядке? Эмма: Ты не думай, что я типа слежу :) Просто ты утром была расстроена и упрашивала меня всё делать по плану. А в планах у нас был обед и ужин. И я знаю, что ты не любишь, когда планы не выполняются. Эмма: Я не то написала. Ты не просто «не любишь нарушение планов», ты в бешенство приходишь. Дьявол! Эмма: Ну на самом деле я всё-таки переживаю, потому что ты не отвечаешь, а я знаю, что ты без сотового никуда. Эмма: Если тебе надо побыть одной или ещё чего, ты просто напиши. Я всё понимаю. Эмма: Ужин-то хоть будет? Я хотела романтику тебе устроить. Эмма: Реджина Миллс. Какого фига? Эмма: Дошло! Это сценарий. Да? Я думала, у нас будет просто ужин и нетфликс. Но если ты хочешь, чтобы я вышибла двери твоего офиса и скрутила тебя, продолжай не отвечать дальше. Нет-нет-нет, только не сегодня! Не в таком настроении. Не с такой головой. Эмма: По твоим драгоценным правилам безопасности мы типа должны быть в форме и всё такое. Я поэтому и думала, что сегодня будет просто ужин. Ну ты всё правильно подумала, — набирает Реджина последний из кучи пропущенных. Срочно! Эмма, я заработалась, навалилась гора всего, не могла отвлечься, — успокаивает-договаривается Реджина. Конечно, все планы в силах, нет, мне не надо отдохнуть, сразу после работы поедем ко мне, — потирает она шею, оборачиваясь по сторонам. Лошади такие странные теперь, убрать бы их. Да, да, я заберу тебя из департамента, — утверждает Реджина планы. Могу даже раньше, сегодня у меня нет других дел. А, хотя, знаешь, — задерживается взгляд на стопке доказательств её существования, — я сама приготовлю ужин. Надо ведь проверить недостающие кусочки — остальные документы должны быть дома. И таблетки! Надо заскочить в аптеку. Не надо Эмме этого знать. Да, Эмма, я всё сама приготовлю, а ты приезжай попозже. Какую романтику ты хотела?

***

Эмма хотела ужин во дворе. Потому что погода офигенная: прям там сядем, на газончике. Ну и во-вторых, будем как Генри — есть на природе. Ну и чё, что газон не природа, чё ты придираешься, настроение что ли вернулось? Но самое главное — сегодня обещали полную луну. Мэри Маргарет сказала, что сегодня полнолуние. Небо только станет почище, как раз к ночи ближе. У них сегодня там дождик был небольшой, но сейчас уже нормально. Ну и вот: ужин под открытым небом, луна. Это типа и есть романтика. Поэтому и во дворе. Прикольно? Я знаю, что прикольно. Взять тебе выпить что-нибудь? Я себе пива возьму. Ужин на траве — расстилает Реджина плед. Дёргает его по краям. В доме нет ни одного документа. Про её рождение ничего нет. Нет ничего и про её родителей. Зато куча статуэток дурацких лошадей. Рыба чуть не подгорела, — раскладывает Реджина тарелки и вилки. Таблетки скоро подействуют, и, надеется, её отпустит. Надо же, как её зацепило, — хмыкает зло. Поразительно, что с ней стресс вытворяет. Она ведь знала, абсолютно точно, что надо подготовиться к изменениям. Был бы Генри рядом… Она бы о таких мелочах даже не задумывалась. Столько пространства без него, пустого места, столько времени и тишины. А сейчас только две кружки из-под какао с засохшей корицей по краям. Скорее бы Эмма приехала, — вглядывается Реджина в темнеющую улицу. Эмма будет рядом, и всё будет хорошо. Обычно. Привычно. Она вытеснит всю тревогу разговорами — у неё хорошо получается: она может вытащить Реджину даже из самого трудного дня, со дна достать. Будь то отвратительный понедельник или жуткая пятница, Эмма просто начинает задавать какие-то простые вопросы, говорить о чём-то отвлечённом, и всё. А её шутки, все шутки, даже которые дурацкие, они все ей нравятся. Они радуют Реджину и смешат. Эмма, ты где? Вот она, — выдох на улыбке. Паркуйся в гараже, я всё открыла, — машет Реджина рукой. Торопит. Я тебя ждала! Эмма ещё раз пересказывает про все вызовы Мэри Маргарет, про то, как рация пищала и трещала каждый час, про первый день в лагере, про то, как они там справлялись с неожиданностями и дождями. Да нет же, Реджина, всё нормально у них. Да, чуть не забыла: прикинь, никто пока что не утонул. Шу-чу! О, а я ж тебе рассказывала про синтезатор, который сел? Ну потому что она же репетировала и нифига не зарядила. Ну и им пришлось подключить его к генератору, а он капец как тарахтит, так что Мэри Маргарет пришлось орать, прикинь? Песню для медитации орала под тарахтение генератора! Ах-ха-ха! Я уверена, завтра будет ещё куча приколов. Блин, надеюсь, Дэвид там видосы записывает вовсю. Будем потом смотреть и ржать, — отпивает Эмма побольше. Да, Эмма рассказывала. Да, Реджине смешно. Вина подлей. И расскажи ещё. Мне просто хочется увидеть твою улыбку, рассмотреть лицо: как живо сменяются эмоции. — Реджина. Ты чего? — утыкается Эмма взглядом в бутылку. — Ты чего так смотришь? — смущённо поднимает она на неё глаза. — Я очень хочу тебя связать, — сдирает пальцем край этикетки. — И чтобы ты меня отшлёпала, тоже очень хочу. Но только не с пивом, ладно? — Да, конечно, я помню, — отводит Реджина взгляд. Правила есть правила, особенно если такие важные. Допивает до конца. Слизывает последнюю каплю. С Эммой легко. Эмма и есть лёгкость. Налей ещё. Реджине нравится смотреть, как Эмма ест: со вкусом, со смаком, даже если крекер со сливочным сыром. Рыба не сухая? Я её чуть не проворонила. Конечно же нет, не сухая, очень вкусная, — ответит ей Эмма с набитым ртом, и скажет ещё что-нибудь успокоительное и подбадривающее. Но Реджина не услышит. «Чуть не проворонила». Странное какое выражение. Зачем-то вспомнилась ворона, которую Эмма нашла прямо тут, за домом, когда дети играли. Эмма тогда ещё пошутила, что выкинула её не руками, и Сидни смеялся. Совсем тогда напился, таким другим и свободным тогда был. Сидни смеялся очень сильно, он никогда так не смеялся. А он вообще хоть раз при тебе смеялся? Он чуть не заплакал, вот как он смеялся: почти до слёз. Спрятал лицо в ладонь и тёр глаза. Ворона не идёт из головы. Мёртвая ворона за домом. Целая гора ворон. Реджина гонит этот образ. Это просто невыносимо. Планы! Вот что ей нужно. Давай срочно запланируем что-нибудь! День рождения Генри случится прямо в лагере. Там его поздравить, устроить сюрприз-вечеринку? — предлагает Эмма. Вот прикольно будет! Нет, надо забрать его домой: это же важный праздник, семейный. Или может два раза: там и здесь, попозже? Что подарить? Велик можно покруче и побольше купить, из этого он почти вырос. Что-нибудь для развития, — не соглашается Реджина, и Эмма хохочет: а велик чё, не для развития? И вообще: зачем выбирать? Пусть будет много подарков. Смех прерывается резким восклицанием. Луна явилась: выкатилась из-за крыш и смотрит на них пристально одним большим жёлтым неморгающим глазом. Эмма откидывается, принимая позу поудобнее, и Реджина устраивается головой на её ногах. Хорошо вот так лежать пьяной и подглядывать за луной в ответ, особенно когда Эмма гладит её волосы. Как же спокойно. Таблетки? Наконец-то. Эмма продолжает планировать. Фишер можно пригласить попозже, например, на мой день рождения. Я ей ещё ничего прямо не говорила, сначала с тобой хотела обсудить, но аккуратно узнала, как там у неё график в октябре. — В октябре какого? Напомни, — прикрывает Реджина глаза. Двадцать второго. Двадцать второго октября. Стукнет двадцать девять. Не юбилей, но ничё, какая разница, я ж не за этим её приглашу. Классно будет. Давно я не праздновала день рождения с кем-нибудь: одни только дурацкие открытки. А тут сразу вы все будете, — слышится Реджине её улыбка. Прошлый день рождения выдался, конечно, очень интересным, — отпивает Эмма ещё. Надеюсь, таких приколов в этот раз не будет.

***

Реджина просыпается одна, а спать одна она не привыкла, и значит, снова глаз ей не сомкнуть. Встаёт осторожно, чтобы половицы не скрипели, выскальзывает из дома прямо так, босиком. Запах сена перебивается резко навозом. Она знает, как сократить: по тропинке к лесу, сразу на поляну. Дневной дождь развёл грязи по колено, но надутая луна хорошо указывает, где лучше ступить. Только в лесу хуже видно: вязнут шаги, скользят на грязи, меж пальцев противно. В лесу и прохладней, и сырей. Она торопится не только поэтому: ей кажется уже, что она слышит. Их голоса. Пение-шептание: словно ветер с листьями играется. Луна и сюда добралась: на полянку рухнула холодным сиянием, и они там сидят, покачиваются медленно под пение. Шелест сходит на нет, они оборачиваются, а она стоит, ждёт, глазеет. Ты зачем сюда пришла, Реджина? Рано тебе ещё, время не пришло. Уснуть не можешь? Да ещё и босая прискакала, — смеются. Ну, иди сюда, — ласковей зовут её, и она ныряет в руки, усаживается на колени. Раз сама пришла, значит, самое время, значит, с нами ты, наша, — нежно рукой по волосам. Посиди пока, скоро уже закончим, уложу тебя, ноги только вымою. Снова пение: шелест слов пока чужого языка. Реджина ещё не знает, что это означает, но сам звук очень приятен: льётся стройно. Укачивает и убаюкивает её. Она смотрит вверх, через листья яблони прямо на луну, а та на неё в ответ. Глаза закрываются.

***

Реджина просыпается одна. Прохладно в комнате, сухо: кондиционер высосал весь кислород. Сама мокрая и жарко всё равно. Воды надо. Пить хочу, — встаёт она неровно. Луна всё ещё гуляет, через окна зашла без спроса, разлилась всюду: на кухне видно всё, даже свет включать не надо. Реджина пьёт жадно, не напьётся, а когда оборачивается на передышку, еле удерживает стакан. Тёмный след грязных шагов. К ней ведёт. Надо стакан поставить. Чтобы не разбить, — трясутся руки. Чтобы Эмму не разбудить. Откуда грязь? От её ног, — включается свет. А почему след с середины кухни? Надо убрать его, — сдёргивает она полотенце, мочит. Ноги сначала вымыть, иначе без толку. За что хвататься? Как это всё убрать? Эмма такой её и находит: моющей пол, плачущей, трясущейся. Молча за руки её поднимает с пола и тащит на себя. Поплачь ещё, давай, — гладит она по спине. У Реджины руки мокрые и грязные, полотенце в них, но Эмме всё равно. Она подтягивает Реджину ближе и держит крепко. Плачь. Я вижу, тебе плохо. Да, мне плохо, — плачется Реджине легче. Мне плохо, мне страшно, я не обедала и вообще ничего сегодня не ела, бродила по городу, думала глупости, купила таблетки, которые без рецепта, выпила много, а потом и вино тоже, — через всхлипы пытается она донести, но выходит какое-то мокрое мычание. Ничего, — укачивает её Эмма. Завтра будет лучше, и Реджина плачет горше. Нет. Не будет. Завтра будет только хуже.