Без поцелуя не считается

По правилам этого дома с шести до семи общая ванная комната занята Реджиной. Ряд рутинных ритуалов, действия на автомате: душ, вода, полотенце, лосьон, фен, зеркало, макияж, укладка. Большая часть времени уходит на то, чтобы всё на себя нанести, а не смыть, снять. Показаться легко, сложнее спрятаться. Ты всегда это понимала. Сегодня ритуал нарушен: быстрый душ и ничего. Голая стоит. Смотрит на своё отражение. Вода капает с волос. Вода не капает с волос. Очень быстро. Это невозможно. Так неправильно. Не должно такого быть. Ещё раз — душ, просто чтобы намочить себя заново. Засекает время на наручных часиках. Есть смысл? Вода уходит с кожи моментально: будто воздух выпивает капельки или они сами сбегают в кожу, прячась. Реджина касается пальцем капли побольше, и её не становится. Пытается прислушаться кожей, поймать ощущение побега воды с поверхности. Ничего. Смотрит на своё такое чужое сейчас тело. Отражение показывает ей такую же картинку. Так неправильно, — намекает ей зеркало. Ты неправильная. Эмма тебя бросит. Она оставит тебя. Ты всегда это понимала. Вода не капает с волос, и кончики слегка завиваются. Зеркало вырисовывает половину тела, и Реджина подходит ближе, всматривается в лицо, разглядывает шрам. Других ритуалов на сегодня не будет. Всё остальное она сделала ночью, коротко кивает она сама себе. Ночью, когда Эмма её успокаивала, когда Реджина позволила привести себя в её комнату, напоить водой, уложить и обнять. Реджина пришла в себя уже на кухне, но дала привести себя в спальню. Чтобы выскользнуть позже из-под расслабившейся руки, из тёплой постели, вернуться к себе. Включить свет, проверить. И даже не удивиться. Реджина стоит голая и раздумывает: не переложить ли ей простыни в другую корзину? В какую-нибудь совсем другую. Выкинуть вообще. Сжечь? Вчера она бросила их в «хлопок, долгая стирка», а теперь не уверена. Вчера она сняла грязные в ногах простыни, но прежде чем бросить в корзину, протёрла ими пол. Тёрла спокойно и неспешно: всего пара следов перед кроватью, прямо там, где она встала. А потом следы кончились. И начались на кухне. Реджина решает ничего не перекладывать: приедет раньше и всё выстирает. Она смотрит на себя в зеркало и всё понимает. Это она тогда закрыла окно, когда не хотелось будить Эмму. Это она сама переносила чашку кофе с кухни в ванную каждый раз, множество раз. И защёлкнула сейф вчера в офисе тоже она. И ещё куча других мелочей, не сразу понятных, но теперь таких явных, выстроились в ровный ряд. Реджина понимает: это самое логичное. Разумеется, всё надо проверить и сопоставить, разобраться в деталях и понять механизм, выяснить причину. Но пока что это самое вероятное из всех вариантов. Я — ведьма, — смотрит она на себя. Ты — ведьма, — вторит ей зеркало. Ты всегда это понимала? Больше она ничего не будет делать сегодня в ванной, кроме единственного. Включает фен, хотя не за чем: волосы уже давно сухие. Но так уж сложилось, что из-за правил этого дома Эмма, вместо будильника, просыпается под шум фена. Неподвижность в комнате, но телефон уже не на тумбочке, а значит, уже просыпалась и заглядывала в него. Опять задремала? Спокойствие в расслабленных мышцах, уязвимость в оголённом плече. Ногами перебирает, цепляя край одеяла. Проснулась, — осторожно забирается Реджина со спины. Точно проснулась? — утыкается носом в её лопатку, собирая запах глубоким вдохом, сгоняя остатки сна, и Эмма шевелится, втягивая плечи. — Щекотно, — хрипловатым голосом. — А если так? Реджина и сама прекрасно знает, что будет, если «так». Знает, что если прижмётся к Эмме голым телом, вдавливаясь грудью, если проскользнёт рукой по её животу, обозначив намерение, если придержит её плечо подбородком, предупреждая не двигаться, и спросит «хочешь?», то получит однозначный положительный ответ. Не словом, так стоном. Не сразу, так чуть позже. Эмма скажет, что зубы ещё не чистила и в душе ещё не была, уткнётся в подушку лицом, уворачиваясь. Но Реджина её успокоит: всё хорошо, Эмма, никуда не уходи. Не уходи, прошу тебя. Всё хорошо, — придержит губами тонкую кожу шеи и оставит неслышный поцелуй в волосах. Всё хорошо, — кончиком пальца по позвоночнику от нежных волосков на шее у затылка до ямочки у копчика. Эмма прогибается в пояснице за большим контактом: Реджина даст ей его. Тело к телу, выпуклость к изгибу, линия за линию, за переполнившийся край. Реджина всё прекрасно знает: быстро, медленно, тут или там, сильнее, нежнее. Слова. Сегодня только прилагательные и местоимения: личные и притяжательные. Ты моя хорошая. Моя милая Эмма. Ты. Моя. Я — для тебя. И пару глаголов, но минуя слово, сразу через действие: придержать рукой сверху за грудь, дать самой двигаться снизу. Хочешь ведь? Хочет. Танцует. Извивается. — Боже-как-же-хорошо, — текут из Эммы слова. — Нет-нет, — шепчет Реджина. — Дай знать, как тебе хорошо, но иначе, — просит она. — Или давай просто послушаем. Откинь одеяло. Стяни, — прямым указанием и голосом погрубее, потому что и так вышло слишком ласково. Чтобы без подозрений. Реджина отлично знает, как заставить Эмму повторять своё имя или довести её до состояния громкого безмолвия. Да, вот так. Очень хорошо, Эмма.

***

Я — ведьма, — понимает про себя Реджина. Помнит всю дорогу к офису. Сейчас это не самое критичное. Ну да — ведьма: не смертельно, можно прожить, научиться скрывать и притворяться выполнимо. Главное, чтобы другие не узнали, и достаточно. И Эмма? Что ещё за вопросы? Тем более Эмма. Она тебя бросит? Нет. Разберусь. По порядку. Это допустимо — быть ведьмой: качество тебя не определяет. Главное — поведение. Даже если ведьма, из этого не следует наверняка, что она какая-то там Злая Королева, за которой стоят казни, сожжённые деревни и проклятья. Я не делала зла. Эти люди не заколдованы, этот город не выдуман. Так рано не приходит даже Сидни. На то и расчёт. В приёмной, дальше стульев для ожидающих, огромные шкафы с папками. Реджина отпирает дверцу ключом с огромной связки. Вот, что ей надо: кадровые приказы о назначении, документы об образовании, их личные дела. Весь административный персонал стопками папок таскает она из приёмной в свой офис. Торопится. Тяжело: столько жизней. Такое не может быть фикцией. Она разберётся, сейчас она во всём разберётся. Расставить приоритеты, сопоставить фактические детали, исключить риски, принять решение — вот что включает в себя качественный менеджмент. Вот и Сидни явился — слышится ей шум в приёмной. Короткий номер на автомате: кофе не приноси, я изменила расписание на сегодня, никого не впускай, ничем не отвлекай. Ясно? С приоритетами готово. — Даже если шериф Свон? — Шериф Свон? — приподнимаются брови. Приоритеты резко меняются. Смузи! Могла бы и предусмотреть. Сбежала ведь, не попрощавшись. — Ты просто испарилась, — быстро улыбается Эмма, — даже «пока» не сказала. Дада, я знаю, — размахивает она смузи-стаканом над столом, не находя места, куда его пристроить, — я знаю, что прощаться типа не обязательно, но просто ты… Ты в порядке? — Конечно, — забирает Реджина стакан из её рук. — Утром разве не заметно было? — дарит она Эмме улыбку. Ещё искреннее и милее: не позволяй ей смотреть на стол. Да, теперь Эмма смотрит только на неё. Приглядывается. Оценивает? — Сегодня я без макияжа, — подтверждает Реджина. — Ты была права: так тоже очень даже красиво. — Реджина, ты точно больше не злишься на меня из-за?.. — Нет, — обрывает её Реджина. — Ты что? — посмеивается. Слишком гладкий смех. Лучше так больше не делать. — Я тебе нравлюсь в любом виде. Разве могу я на такое злиться? Мне кажется, утром я предельно точно продемонстрировала тебе обратное от злости. — Хорошо, — хмыкает Эмма неуверенно. — Но… Я немного волнуюсь, если честно. Вчера ты сказала, что ничего не ела, так что сегодня я буду за этим следить. Окей? В смысле, у тебя нет выбора, — разводит она руками. — У меня нет выбора. Принято, — послушно кивает Реджина. — Ты точно в порядке? — прищуривается Эмма, и Реджина ухмыляется. Да, промахнулась. Ничего, выкрутится. — Тебя смущает, что я быстро согласилась? — меняется Реджина в голосе. — Мы можем разыграть небольшую сценку. Я резко не соглашусь. «Не смей контролировать моё время», укажу я тебе. Ты начнёшь задираться, подшучивая над моим расписанием. Ты знаешь сама: одно, другое, третье, и в итоге я тебя наказываю. Так? — откидывается она в кресле. — Я бы так и сделала. Но сегодня у меня действительно куча работы, — взмахивает она рукой. — Это во-первых. Во-вторых, ты права. Я вчера не ела и чёрт-те чем занималась. Я не откажусь от обеда, но поболтать не смогу, как видишь. В-третьих, зачем мне тебя наказывать, когда ты и без того такая паинька? С утра и сразу такая послушная, — давит Реджина взглядом, и Эмма прячет глаза. Прокашливается, но молчит. Отшагивает, пряча руки в карманы. — Ну, не смущайся, Эмма, не красней, — смущает Реджина дальше. — Видишь теперь? Я в порядке. Мне просто нужно время. Время поработать. Я напишу тебе, когда буду свободна. Обещаю. Этого достаточно. Так работает. Эмма согласно уходит. В папки особо не вглядывалась, чего Реджине и надо было. Но вот она-то с ними сейчас поработает. Подчинённые. Эти люди. Реджина знает их всех, — перелистывает она страницы. Так долго знает, что забыла, когда стала знать. Один за другим мелькают их лица с фотографий, пока глаза выхватывают имена и фамилии, даты рождения, учебные заведения, дату приёма на работу. Видишь? Ты видишь! Заметно сразу. Это странно. Это как минимум очень странно, — хмурятся брови. Даты сходятся. Всех глав всех двенадцати департаментов, секретаря, её собственная, да у всех у них — одна и та же дата приёма на работу. Двадцать второго октября тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Это очень давно. Так не может быть. Может, сбой в системе? Может, кадровик был не в себе и всё перепутал. Всё сразу перепутал? Одна дата. И кадровик тоже этой датой сюда приписан. Нет, не просто «одна дата», та самая. Реджина доходит до конца. Последнее заявление. Эмма Свон на место шерифа. Эмма родилась этой датой. Ты сама знаешь, ты считала её год рождения, она тебе вчера словами это сказала, вот ты теперь глазами смотришь. Бред какой! — отталкивается она от стола. Совпадение. Сбой в системе. Эти даты сходятся, но другие — нет. Её диплом говорит ей, что она закончила учебу десять лет назад. Но так не может быть! Так просто не может быть. Закончила и сразу давай мэрствовать? Все приказы, которые она вчера отыскала, сделаны за этот период. Десять лет. Что ещё более странное — она помнит, как усыновляла Генри, как писала все эти заявления, как указывала свой возраст. Тридцать три. Вам тридцать три? Решились на воспитание? Да, давайте его сюда, я эти документы заполняла дольше, чем налоговую декларацию. Так не может быть, так не может быть, это просто невероятно, — сжимает она пальцами волосы, забираясь в них глубже. Если ей уже тогда было тридцать три, то сейчас ей… Сколько мне лет? Ей тридцать четыре, она знает. Но не помнит особо, как праздновала последний день рождения. Да потому что как обычно всё прошло, что там такого вспоминать? Она никогда ничего не празднует. Не так, не официально. Её поздравляют только два человека: утром Сидни, вечером — ужин с сыном. Торт без свечек. Но ей тридцать четыре. Она же родилась в 1978. Реджина уверена, но на всякий случай открывает калькулятор. Стыд какой — вычесть число из числа не может. Сегодня хоть 2012? — открывает она и календарь на всякий случай. Но устроена она на работу в 1983. В пять лет? Так, ладно! Либо диплом липовый, либо приказ о приёме неверный. Но не может же быть у неё липового диплома? Там же даже название университета прописано, там подпись стоит и печать. Это надо выяснить, — черкает она себе на бумажке. Позвонить и уточнить. На сайте поискать. Что, если врут все документы? — останавливается она в процессе. Может, они вообще все липовые? На что тогда опираться? Надо пойти в библиотеку: там точно найдётся и история города, и архив новостей. Сидни бы отправить, — мысль по привычке. А что она ему скажет? Он не должен этого знать, никто не должен. А вдруг они все уже знают? — оборачивается Реджина в сторону двери. Неужели никто за это время не натыкался на эти не состыковки? Никто из них вообще не задумывался над тем, что они тут по двадцать восемь лет работают? Разумеется, нет, не знают. Иначе такой бунт бы тут устроили! В очередь бы к ней выстроились. Мобильный пугает её вибрацией, и она прихлопывает его рукой. Эмма: Ты всё выпила? Не слышу звука пустого стакана. Реджина: Странно, ведь я выпила всё почти сразу. Эмма: Не верю :) Потом проверю. Никто ничего не проверяет. Не копается в документах, ни с кем ничего такого странного не обсуждает. Единственный человек, который тут что-то может выяснять, человек, у которого есть такие полномочия, человек, который не из этого места, который не в этой системе, — это Эмма. Её Эмма. Реджина берётся за стакан бессознательно. Пьёт на одном длинном долгом вдохе. Вкуса не чувствует. Эмма искала здесь что-то. Выясняла. С самого начала, помнишь? Устроилась шерифом, с разгромным счётом выйдя в финал. Бросила прошлую работу частного детектива и устроилась в забытый даже дьяволом Сторибрук. Единственная, кто не укладывается в этот город, в эти даты, в эти правила. Эмма была у тебя в кабинете. Одна. Сидни ещё её тогда запер, — ставит Реджина пустой стакан на стол. Она шпионила. Шпионила за тобой. Но она бы не стала. Не стала бы, да? Ты хоть видишь, как она на тебя смотрит? Да она же в тебя влюблена! Откуда мне знать? Как быть уверенной? Шпионила точно. Она же сама тебе в этом призналась! Сама сказала, что по ящикам твоим прошлась. Разве люди признаются в шпионстве? Разве же это шпионство? Она и дома у тебя была. Залезла через окно. Да дьявол! — шлёпает ладонь по столу. Так, ладно, потирает Реджина руку. Ладно, без паники, всё последовательно, хорошо? Допустим, только допустим, что Эмма действительно шпионила, что она могла найти? Что она могла узнать? Что могла понять? Без этих папок — ничего. Эти даты самые подозрительные. Но они всегда заперты. Всё заперто на ключ. Отмычки, — прикусывает Реджина губу до боли. Отмычки! У неё тогда были отмычки. Но Сидни был в приёмной. Она была только в твоём кабинете. А что она искала тут? — оборачивается Реджина по сторонам. Сейф. Сейф — бахает слово одним ударом. Вот где самая страшная бумажка — там лежит. Из-за неё Реджина стала копать сама. Реджина достаёт проклятый лист, пробегается глазами. Она не знает никакой Белоснежки, никакого охотника и джина, ни короля, ни принца: может, это какие-то клички или ещё какая-нибудь шифровка. Всё это сути не меняет — здесь с ними сейчас происходит какая-то ерунда, неподвластная ни логике, ни математике, даже времени неподвластная. Проклятье, длиною в двадцать восемь сонных лет. Спасительница разрушает проклятье Злой Королевы поцелуем истинной любви. Проклятье падёт. «Двадцать восемь сонных лет» больше не кажутся ей странным набором слов. Вполне себе логично всё это сейчас звучит. Вчера она уверяла себя, что и ведьмой быть невозможно. А сегодня рассматривает позицию Злой Королевы. Приоритеты полетели к чертям, с фактами пока что всё отвратительно, но риски она точно покроет. Для этого надо рассмотреть все ужасные варианты. А сейчас недостаточно? Не самый ещё ужасный вариант? Мы до него ещё разве не дошли? Нет, не дошли и не всё перебрали. Есть куда ещё падать, всегда есть. И вариантов тоже предостаточно. Самое верное объяснение — она тронулась умом на фоне стресса. Как вчера и предполагала. Словила триггер, и диагноз нашёлся. Здесь имеется риск разной степени в зависимости от диагноза: от потери сына и работы до лечения, и покрывается риск обследованием. Анонимно в другом городе? Есть ещё один вариант: он и самой ей кажется маловероятным, но как было бы хорошо и удобно, если бы всё это оказалось просто чьей-нибудь идиотской шуткой. Но чьей? Как ни странно, но первая, кто является в голову при таких мыслях — Эмма. Другие кандидатуры как-то не находятся. Да, Реджина много кого не устраивает, она в курсе, да, кого-то она раздражает, кого-то даже намеренно, но никогда никто не делал ей ничего дурного. Не осмелился бы. Это может быть только Эмма, но они больше не играют в такие игры. Раньше ещё можно было оштрафовать её или заставить побегать по департаментам, получая в ответ вышибленные двери, но сейчас… Да и шутка какая-то слишком сложная и запутанная. Столько подготовки потребовалось бы, документы все эти и сейф. Сейф. А кто тогда вообще положил туда эту бумагу? Она сама этого не делала. Может, заработалась и просто забыла? Тогда не только рассудку, но и памяти можно сказать «пока». Было очень здорово вместе, жаль, что так быстро пришлось расстаться, заходите ещё. Прекрасные варианты, просто отличные! Пусть лучше так, чем последнее, чем если она какая-то там Злая Королева. Но и этот вариант надо рассмотреть. Даже если она ведьма, даже если она заколдовала весь город, что уже тоже не кажется ей бредовым бредом, даже если все они не понимают, что заколдованы, то что будет, если всё это прекратится, и все вдруг начнут искать виноватого? Нет, не так. Вопрос не в этом. И без того ясно, что ничего хорошего при таком раскладе ждать не стоит. Вопрос в том, как этого не допустить? Что значит поцелуй истинной любви? — трясёт она лист. Это тоже какой-то шифр? Вибрация мобильного не пугает, как в первый раз. Эмма: Я могу занести обед. Скажи, во сколько. Реджина: Давай пообедаем вместе. В час. В кафе. — Сидни, я вернусь после обеда. — Конечно, госпожа, — и Реджине не нравится этот покорный кивок.

***

— Ешь, — с набитым ртом. — Я слежу. — Следишь, — улыбается Реджина. — Я знаю. Эмма хмыкает, но продолжает своё дело: уплетать еду, но при этом не сводить с Реджины глаз. Картофелину даже проворонила: с вилки свалилась. — Реджина, — вопросительно кивает Эмма на её еду. — Да, — берётся Реджина за приборы. Подсаживается ближе, отсаживается — слишком тесно, в стол упёрлась. Нет, надо спросить. Она риски иначе как будет покрывать? — Хочу кое-что уточнить для начала. — Салат из бизнес-ланча кончился, поэтому я взяла этот, — размахивает Эмма вилкой. — Я знаю, ты больше любишь овощной, но… — Нет, нет, я не про салат. Про другое. Тебе не кажется в последнее время, что моё поведение не укладывается в рамки здравомыслия? — ловит она удивлённый взгляд. — Эмма, ну что ты молчишь? Ответишь мне? — В рамки здравомыслия? А будет расшифровка какая-нибудь? Или дай, счас я погуглю, — тянется она к карману за сотовым, но Реджина её останавливает. — Логично ли я рассуждаю, принимаю ли верные решения, последовательна ли и рациональна? Или нет? — Погоди, — забывает Эмма про обед. — Погоди-погоди, — подсаживается ближе. — Ты спрашиваешь у меня, последовательна ли ты и рациональна ли? Ты? — Ты можешь просто ответить? Мне кажется, я дала очень развёрнутое определение. — Ну только заводиться не надо, — улыбается Эмма. — Ну чё ты сразу завздыхала? Сейчас отвечу. Реджина. Слушай внимательно. Ты самый рациональный, последовательный и логичный человек из всех, кого я знаю. А почему ты спрашиваешь вообще? — Просто, — хмурится Реджина, бросая взгляд в сторону. — Просто вчера я даже не заметила, как прошёл день, мне кажется, я даже не работала толком. Меняла планы без конца, непохоже на меня… — Нормальная реакция на стресс. Потеря аппетита. Или жор без наедания. Бессонница. Или спать всё время. Забить на работу. Или устроить уборку посреди ночи. Это всё нормально. — И ты не считаешь, что мне надо к врачу? К психологу, например. — Психолог — это отличная идея, — даже не задумываясь, отвечает Эмма. — Это всегда очень хорошая идея, — кивает она воодушевлённо. — Если хочешь, могу дать контакты. — Н-не понимаю, — двигается Реджина резко, и стул нервно скрипит. — Минуту назад ты уверяла меня в том, что я самый логичный для тебя человек. Теперь ты предлагаешь контакты психолога? — Да это разные вещи ведь, Реджина, — легко отвечает Эмма. — Это вообще про разное. Понимаешь? Ты помнишь, как тревожилась по поводу лагеря? Ты тогда ещё разработала план с допросом Мэри Маргарет, расписала всё по строчкам, вопросы подготовила. Всё это очень логично и последовательно, Реджина. Признаться в том, что ты тревожишься, понять это, принять, проговорить — это вообще другое. Это не про логику и не про планирование. — Так ты этим и занималась? Со своим психологом, — спрашивает Реджина, глядя в тарелку. — Этим и занималась. Мы вместе: он спрашивал, я отвечала, мы рассуждали, разбирали причины, проговаривали эмоции. Я ответила тебе? Теперь ешь, рациональный человек. Салат пошёл в дело. Эмма довольно кивает, но недолго. — Мне надо уточнить кое-что ещё, — прерывается Реджина. — Хотя бы половину, — не сдаётся Эмма, и Реджина ускоряется: даже Эмма удивляется, что она может так быстро есть. — Половину обеда, не салата, — повышает она ставку. — Второй вопрос, — отодвигает Реджина пустую тарелку, — только не отвечай сразу, подумай хорошо. Как ты считаешь, — раскладывает она медленно слова, внимательно наблюдая за лицом Эммы, — какая из твоих выходок по отношению ко мне самая вопиющая? Эмма посмеивается, но не отвечает. — Расшифровать тебе? — Да не, я поняла всё. Просто вспоминаю теперь, — хмурится лоб. Взгляд в сторону. — А наши встречи считаются? Похищения и всякое такое. — Нет. Что-то, о чём бы я не подозревала с самого начала. — Наверное, когда я стащила твой вибратор, — тихо и с наслаждением. — Ты только его взяла? — А что, — смешок с вопросом, — ты ещё каких-то игрушек не досчиталась? Мне кажется их прибавилось за всё это время, нет? Реджина, — пропадает улыбка, — а что происходит? — В каком смысле? — невозмутимо принимается Реджина за основное блюдо. — Ладно, — облокачивается Эмма на стол, придвигаясь ближе. — Я тебе ещё кое-что скажу. Помимо того, что я считаю тебя самой логичной и рациональной и вообще здравомыслящей, есть ещё кое-что: если тебя чё-то не устраивает, ты об этом рано или поздно заявишь. Так может, скажешь уже? — Давай о чём-нибудь ещё поговорим? О чём-нибудь другом. — Ну нет уже. Ты мне вопросы задавала, теперь сама отвечай. Чё случилось? Что за странные вопросы? — Как прошёл твой день? Чем занималась? Мэри Маргарет с тобой связывалась? Как там работы по улучшению дорожного покрытия? Договорились с дорожным департаментом? — Реджина… Ты хотя бы на меня посмотришь? — Я не могу, — смотрит Реджина прямо на неё. — Не могу с тобой сейчас об этом говорить. Я ещё не знаю, — умоляет она взглядом. — Мне нужно время, чтобы понять. Я отвечу тебе позже.

***

— Ха! У нас чё, типа свидание? — Самое настоящее, Эмма. Реджина не планировала никакого свидания, так вышло. Сообщение Эммы застало её в библиотеке, врасплох. «Давай встретимся вечером» — провибрировало в кармане, заставляя вздрогнуть. Реджина не была готова ни к романтике, ни к психологической поддержке, ни к уютному просмотру нефтликса с комментариями-догадками Эммы. Всё это возможно только после принятия решения, очень важного решения, жить Реджина не может без этого решения. А для этого надо выяснить все факты и покрыть риски. Она не все вопросы ещё задала: с Эммой надо встретиться сегодня же вечером. И желательно наедине, чтобы никто не подходил к ним со всякими меню или «на десерт будете что-нибудь, девочки?» Ужин дома в восемь. Так Реджина и ответила и вернулась к весьма любопытной газетной новости почти тридцатилетней давности. Реджина не планировала свидания. Тем более не в кафе, которое к вечеру превращается ну в совсем уж далекое от кафе заведение. Всё остальное она тоже не планировала: звонок в приют, где росла Эмма первые годы жизни, тайная договоренность с Грэмом, тушение пожара у себя на кухне — всё это вообще не входило в её планы. Она всего лишь пошла в библиотеку, сразу после того, как обзвонила с десяток учебных заведений. Два десятка. Восемнадцать, если быть точнее. Она начала с себя: вот её диплом, вот она звонит, уточняет. Такая-то у вас училась? Нет? А в архивах можете проверить? Конечно, я перезвоню, скажите, через сколько. А у вас такой-то учился? Год такой-то и такой-то. Нет? Может, другой год? А точно нет данных? Может, просто не хранилось в то время ничего? Ясно, благодарю за внимание, доброго дня. Она прошлась сначала по главам департаментов, потом взяла кого-то наугад, ну просто, чтобы проверить. Никто из них нигде не учился. Изумительно. Слов нет, — положила она трубку в очередной раз. Столько папок — тонны документов. Мусор, что ли, получается? Единственная настоящая из них — Эмма. Эмма обрадовалась, когда Реджина подтвердила, что у них «да, самое настоящее свидание». Искренне обрадовалась, до лёгкого весёлого смешка. Раз свидание, оденемся красиво. Реджина в тот момент была близка к истерике, поэтому услышать от Эммы «оденемся красиво» стало для неё спасением. И как это, «красиво»? Что надеть? Да что хочешь, — всё ещё радостно отвечала Эмма. Она-то точно оденется как на свидание: выберет футболку с самым прикольным принтом и сверху Реджинин пиджак, который у неё в машине уже месяц катается. Реджина рассмеялась — так легче маскировать истерику: примерно одинаково звучит. И на вопрос Эммы «куда они пойдут» ответила так, как отвечает человек, только что испытавший сильнейшее потрясение. А куда угодно, ей без разницы, выбери сама. Главное, не дома. У неё кухня только что чуть не сгорела по её же вине. Реджина отправилась в библиотеку, потому что такое невозможно, чтобы кто-то придумал истории стольких людей. Ладно, придумать ещё можно, но вот подделать столько дипломов — это просто недопустимо помыслить. Нельзя сделать город с нуля, города не так делаются. Она отказывается в это верить. Самые ранние новости датируются октябрем, двадцать вторым числом, уже знакомого года. А раньше 1983 есть что-нибудь? Может, архивы какие-нибудь? Может, хоть что-то было, но почему-то пропало? Пожар, может, какой-нибудь был? Библиотекарь ничего такого не припомнил. Про пожар Реджина сказала случайно, наугад: тогда она ещё не знала, что вечером будет тушить кухню своими же горящими руками, ещё больше её поджигая. Она ещё раз вернулась к первым новостям Сторибрука. Какие-то обычные повседневные глупости: объявления, поздравления, обсуждения, ничего странного, кроме того, что подростки нашли какую-то машину в лесу. Типичные новости типичного небольшого городка. Город ни с того ни с сего появился не пойми как. Может, раньше тут просто никто ничего не вёл? Бывает же так? Но как игнорировать дату? Где была Эмма в этот момент? Где она родилась? Как она родилась? Реджина двинулась глубже. Вернее — дальше, от Сторибрука. И тогда она нашла, по дате: пальцы набирали уже на автомате. Реджина нашла Эмму. «Двое детей обнаружены на трассе недалеко от леса: мальчик примерно семи лет (личность не установлена) и новорожденная девочка (завёрнута в одеяло с именем «Эмма»). Полиция запрашивает у граждан любую информацию. Ведётся розыск родителей». Фотография с места происшествия, чёрно-белая, вполне чёткая. Полицейский бережно держит свёрток в руках, напуганный мальчик рядом с ним. Что-то прижимает крепко к груди. Книга. Это точно книга. Больше всего это похоже на книгу. Папка с документами на Эмму вытащена из тумбочки, лежит перед Реджиной на столе: вот она и пригодилась по-настоящему. То, что Сидни когда-то для неё нашёл, — всё тут, и приют будет точно. Надо сделать звонок, но сама она не сможет. Текст придумать — да, обязательно, она что сегодня только ни придумывала, пока обзванивала учебные заведения. Но полномочий у неё нет. Грэм ответил по привычке: Эммы нет на месте, она в дорожном департаменте. Всё верно, так и должно быть: Реджина еле дождалась, когда Эмма туда отправится. Приходи ко мне, Грэм. Жду. С тебя звонок. Узнай у них. Мне нужен мальчик семи лет из этой заметки, есть подозрения, что он каким-то образом связан с делом, придумай сам, с каким. Нужно знать, где этот мальчик, уже мужчина тридцати пяти — тридцати шести лет. Имя, адрес, телефон. Звони, но сначала отрепетируй. Грэм послушно всё выполнил, даже удивил пару раз находчивостью, чтобы не выдать их. Но результат Реджину не совсем удовлетворял: у мальчика не было ни имени, ни даты рождения, он молчал почти всё время и сбежал из приюта, и года там не прожил. Сбежал, и не один, целой компанией. Да, сложно такого не запомнить — странный мальчишка. Таким его считали и запомнили, потому что он утверждал, что пришли они из дерева и всегда таскал с собой какую-то книгу, с которой его нашли. Имя, которое ему дали там — Август. Август, — хмыкнул задумчиво Грэм. А знаешь, Август — очень знакомое имя, совсем недавно где-то крутилось. Реджина молча дырявила его взглядом, пока он чесал бороду, жмурясь. И тогда Грэм вспомнил точно. Реджина ничего этого не планировала, соображала просто на ходу. Она хотела приготовить ужин для них с Эммой, посидеть дома, поговорить наедине, спросить у неё про кое-что очень важное. Да, Реджина подготовила вопросы, ведь она всё ещё не приняла решения. Она думала про библиотеку, про книгу, про того Августа. Сковорода уже нагрелась давно, пока Реджина шинковала овощи без меры. Масло запрыгало из сковороды, и тогда она потянулась убавить жар. Но огонь, настоящий живой огонь, возник у неё в ладони, прямо на руке. Она его скинула с перепугу, смахнула. Прямо на полотенце. Хлопнула рукой по столешнице. Полотенце загорелось, масло вспыхнуло. Сковородку — в раковину, пар заклубился, зашипел. Какого дьявола? Какого чёрта? Реджина старалась потушить полотенце, не сразу понимая, что огонь все ещё плясал на её руке. От её руки. Она даже не обожглась. Потом долго рассматривала под яркой лампой — ни волдыря, ни красного пятнышка, ничего вообще. Огонь пропал. Как будто ничего и не было. Но полотенце, сковорода и раковина напоминали ей, что нет — всё было. Готовить она зареклась. Звать сюда Эмму — не вариант. Вытяжку включила только, открыла окна всюду и набрала последний исходящий. Да, Эмма, у нас самое настоящее свидание. Неважно где. Я за тобой заеду. Потрясно выглядишь! — первое, что слышит Реджина. Может, и потрясно, — короткая улыбка: не особо она разбирала, во что втискивалась, сбегая из дома. Эмма стоит перед ней, «красиво одетая»: футболка с каким-то рисунком под синим пиджаком, обтягивающие джинсы и белые-белые кроссовки. Вымытые, начищенные, может, даже впервые надетые. Она сама по себе красивая. Улыбается. Шутит. Ничего, что твой пиджак? В публичное место ведь идём! Сразу все поймут, что носим общую одежду. И что трахаемся, наверняка тоже поймут. Не пугает тебя? Реджину мало что сейчас напугает по-настоящему. Что там кто про них думает — вообще её не волнует. Они едут в кафе, Эмма ей иногда напоминает, где свернуть, потому что Реджина всё ещё не отошла от сегодняшних сюрпризов. Август, — очнулся Грэм после раздумий. Он точно помнил это имя. В Сторибрук заезжал один Август, Эмма тогда его ещё искала и, кажется, по твоей просьбе, Реджина. Да? Человек на мотоцикле со шлемом подмышкой. Да! Реджина не могла его не запомнить. Эмма ещё обещала его проверить. Сказала, что взяла у него документы. Она взяла? Она проверила? Грэм, узнай. Только в системе, у Эммы не спрашивай. Иди и проверь, отправь мне ответ, только сообщением, не на почту. И да, ещё кое-что. Это всё — между нами. Моя личная просьба. Уяснил? Понял, принял. Август Уэйн Бут тридцати шести лет со всеми приводами у неё в телефоне: вождение в пьяном виде, хранение наркотиков, употребление наркотиков, воровство, порча имущества. Ни адреса, ни телефона. Это, конечно же, мог быть и любой другой Август, не тот, что из приюта. Обычное совпадение. Наверняка столько Августов есть в мире одного года рождения. Да, но о чём они с Эммой говорили в лесу? Сидни ведь докладывал тогда, что они были вдвоём в лесу какое-то время. И неважно, какой из Августов был тогда тут, всё равно: что он хотел и от Генри? Книга эта вообще не идёт из головы! Вот примерно об этом Реджина и думала, когда бессознательно начала небольшой пожар на кухне.

***

— Как прошёл день? — Обычный день, — отмахивается Реджина. — Сплошная бюрократическая скука и всякие менеджерские дела. Руби подносит меню. Рядом никого? — оборачивается Реджина. Никого, — выдыхает она медленней, спокойней. Оказывается, тут симпатичней вечером: веранда увешана фонариками, не так душно, как днём, улица близко, но звучит иначе. — А мы сегодня с дорожниками закончили план, завтра всё согласуем на рабочем совещании. Начнём первые. Ты не против? Реджина? Ты там вся в папках утром сидела. Со всем разобралась? — Да, — утыкается Реджина взглядом в меню. — Разобралась. Со всеми. Давай, говори: что тут заказывать? Я ем тут только бизнес-ланчи. Все двадцать девять лет. И как можно было не заметить? — Реджина, я знаю, ты типа не ешь всякую гадость, но честно: самое вкусное здесь — бургеры. Я такие только в детстве ела, клянусь. Сейчас таких нигде больше не найдёшь. Реджина посмеивается, поматывая головой. Соглашается, под офигевший вид Эммы. Ну да, я ем гадость. Но ты поклялась, что это вкусно. Да, поклялась, я слышала по интонации. И вообще, у меня стресс, хочу такой еды. Ты обещала следить за моим питанием? Вот и проследи, чтобы я хорошенечко его съела. Эмма смеётся: ну кто ест бургеры вилкой и ножом, Реджина? Нормально давай: руками. Так вкуснее, обещаю. Реджина запомнила: половину еды, и можно вопросы. Вот столько она и съедает. — Я хочу поделиться с тобой кое-чем, — откладывает она половинку, пальцем вталкивая выползший огурчик обратно. — Я много думала про то, что ты мне сказала сегодня за обедом. По поводу здравомыслия и эмоций. Я… — тянется она к салфетке, — я так много тревожусь в последнее время. Я это понимаю, замечаю за собой. Но я никогда не задумывалась, по какой причине это случилось. До нашего сегодняшнего разговора. — Ага, — откладывает еду и Эмма. — Я думаю, это всё из-за того, что Генри уехал. Вернее, стресс мой из-за того, что мы расстались. Но причина тревоги в том, что мама когда-то меня оставила, оставила нас, — постукивает она пальцем по столу. — И мне кажется, что если я оставлю Генри, он испытает всё то же самое, что испытала и я, — ускоряется дробь. — Видишь, — чуть повышает она голос, чтобы взять его под контроль, — мне сложно понять, что у него совсем всё по-другому. Он таким счастливым садился в этот автобус, — улыбается она грустно. — А я… — не заканчивает Реджина. — Это так классно, что ты сейчас это поняла, — облокачивается Эмма на стол. — Да ведь? — Наверное. Не знаю. Это — большая проблема: вот, что я поняла наверняка. Я хочу пойти к психологу. Мне нужно, — прикусывает она губу. — Но только не здесь, не к Хопперу. — Может в соседней город? В выходные. Раза в неделю будет достаточно. Или онлайн, по скайпу, или через сайт. Так больше шансов найти подходящего, — участливо предлагает Эмма, — хоть лично всё равно лучше, но… — А ты когда-нибудь хотела найти своих родителей? — и Эмма теряется. — Ну… Я… Чёрт! — мотает она головой. — Ну и вопросы у тебя сегодня, блин. Да… Ну вообще, если подумать, — отворачивается она в сторону улицы. — Знаешь, мне конечно же было любопытно. Непонимание точно было, — прослеживает она взглядом за проезжающей машиной. — Мне конечно же хотелось узнать, кто они, я даже, ты не поверишь, сделала днк-тест, — посмеивается невесело, — оставила его в общей базе. Думала, вдруг они меня потеряли тогда на той дороге, на которой меня нашли. Хотя как можно потерять ребёнка? Пофиг. Я чё только не выдумывала себе тогда. Думала, может меня выкрали, а они меня ищут, — продолжает говорить она в сторону. — Но в базе не было совпадений. Вообще никаких. А тест-то недешёвый, а у меня с деньгами тогда не очень было. Мне просто хотелось их найти, чисто ради спортивного интереса. А может и не только ради этого. Это всё из-за одеяла. Ну, меня нашли в этом одеяле. Оно просто было таким... не знаю, как сказать. Красивым? Удобным. Специально под меня. С любовью сделанным. Вот мне и было любопытно, чё вообще случилось? Да, короче, такие дела… Но это всё так давно было, — улыбается она грустно, переводя взгляд на Реджину, и даже эта улыбка гаснет. — Эй, Реджина, ты чего? — тянется она к ней. — Ты что, плачешь? — Нет, нет, — отмахивается Реджина, пряча взгляд. И тушь у неё сегодня правильная. — Всё нормально. Нет, — прикрывает она рот рукой. — Реджина. Ну что ты так расстроилась? — утешает её Эмма улыбкой. — Я же говорю — давно было. Сейчас-то мне от них больше ничего не нужно. Ну и ты сама знаешь, зато открытки мне теперь присылают исправно, — и Реджина смеётся, смахивая слёзы. И Эмма тоже смеётся. — Я ещё хочу тебя кое о чём спросить, — успокаивается Реджина. — Ответь честно, пожалуйста. Я приму любой ответ, будь то «да» или «нет». Не напрягайся, — замечает она, как Эмма ёрзает, — это простой вопрос. — Ну, когда ты говоришь «не напрягайся» — это ещё больше напрягает, — неловко посмеивается Эмма. — И что я поняла — вопросы у тебя сегодня нифига не простые. Давай, спрашивай уже скорее! — всё ещё ёрзает она, не находя себе места. — Ты влюблена в меня? — задаёт Реджина простой вопрос, и Эмма замирает. — Слушай, — прищуривается она, — я иногда не понимаю, когда ты шутишь, а когда… — Это не шутка, — застывает лицо Реджины, и челюсть сводит от напряжения. — Ха! — вылетает из Эммы в сторону. — Раз это серьёзный вопрос, то давай сюда определение. — Нет определения. По ощущениям, — сжимает Реджина кулаки под столом. — Вот примерно посюда, — отрывисто машет Эмма рукой у головы. — Что? — хмурится Реджина. — Что примерно потуда? — наблюдает она за странным жестом Эммы. — Реджина Миллс, я влюблена в тебя примерно по уши. Может, больше даже, — поднимает она руку выше и болтает ею от всей души. И приплясывает на стуле следом. Хватит, — хватает Реджина её за руку. Тянет к себе, успокаивает. Прекрати! — а сама улыбается. — Так понятно тебе? — искрится Эмма. — Да, так понятно. Мне всё понятно. Этого достаточно. — Ну? Что теперь? Дальше-то есть будем, нет? — хватается Эмма за недоеденный бургер. Эмма ест со вкусом, с наслаждением. Реджина смотрит на её рот, на губы: как она облизывается, чтобы поймать ускользающий кусочек. Думает про то, как её улыбка появляется сама собой, когда Эмма произносит её имя, сразу на втором слоге, и как Реджине нравится за этим наблюдать. Даже больше, чем слышать. Но звуки ей тоже доставляют большое наслаждение: когда Эмма смеётся или стонет, хмыкает или усмехается, кричит или пришёптывает, когда находятся все эти шуточки или маты, так легко вылетающие из её рта. Реджина влюблена в Эмму: в каждую её часть и проявление. Она любит и её губы. Они никогда не целовались. Никогда-никогда. Вообще никогда? Нет. Реджина не позволяла себя касаться и все правила задавала она. Она кусала Эмму или дразнила шептанием, вылизывала и обсасывала кожу, очевидно явные или самые тайные места. Что она только ни делала с Эммой своим ртом. Но никогда не целовала в губы. Языком доставала туда, куда Эмма сама не просила: стеснялась, а потом понравилось. Но только не в рот. Реджина никогда об этом не задумывалась до сегодняшнего дня. Не отдавала себе отчёта. Может быть, она делала это подсознательно? — Реджина? Ты будешь есть? Я ведь слежу. — Потом. Я же тебе не ответила, — завороженно проговаривает Реджина. — Ну так ответь, — с набитым ртом. — Я тоже в тебя влюблена. — Ну, я догадывалась, конечно, — скорее прожёвывает Эмма, — но всё равно приятно слышать. Скажи ещё раз, — смеются её глаза. — Я влюблена в тебя. Основательно. Искренне. По-настоящему, — не меняется её голос: всё в одном тоне. — Блин, Реджина. Ты так… серьёзно всё это говоришь, — прячет Эмма взгляд, но находится опять. Горят и щёки, и глаза. — Потому что это так. Всё серьёзно. — Почему тогда, если ты в меня влюблена, то выглядишь так, будто опять собралась плакать? Реджина? Разве это не прикольно, что мы друг в друга влюблены? — Дада, — улыбается Реджина через силу. — Это прикольно. Прекрасно. Конечно. Да… Да, — быстро приподнимаются брови. — А ты принесла анкеты? Я просила тебя. Перед встречей. Написала тебе. Эмма наскоро вытирает руки, осторожно вынимает из заднего кармана сложенные в восемь раз листочки, протягивает их, всё ещё хмурится. Конечно, принесла. Вот они. Хочешь что-то добавить? Решила что-то попробовать? — Хочу дополнить одну секцию, — расправляет Реджина лист, сосредоточено расчищает место на столе, тянется в сумку за ручкой. — В раздел «запреты», — скользит палец по бумаге и останавливается, целясь. Пара слов. Вот и всё. И теперь, когда все риски покрыты, можно думать над решением.