Без поцелуя не считается

— Эм-ма. Почему мы так убийственно медленно едем? — встряхивает Реджина рукой, заглядывая в часы. — Мы так точно опоздаем. — Да щас я, — поглядывает Эмма по сторонам. — Нормально всё. Выехали с огроменным запасом. — А зачем тогда торопила меня? — Я объясню-объясню, — глушит Эмма двигатель. — Через пятнадцать минут. Кофе будешь? — Учитывая тот факт, что ты не дала допить мне мой, перед самым выходом заставляя меня переодеваться по сто раз… — Да? Нет? — торопит Эмма, ожидая на низком старте. — Да. Стой! А у кафе нельзя было остановиться? — кричит Реджина, но дверь уже захлопнулась, и Эмма уже бежит.

***

— Проверка, значит? — не глядя произносит Руби, занимаясь своими делами. — Ага. Сопоставление фактов. Чтобы прикинуть расстояние и определить периметр. — Ладно, детектив Свон, — кладёт Руби руки на стойку, встречаясь с Эммой глазами. — Прямо сейчас Реджина находится примерно в километре в той стороне, — кивает она. — Через пару кварталов, — наблюдает за лицом Эммы. — Челюсть побереги, — улыбается. — Я уже давно вас почувствовала, но вы зачем-то сделали круг. Но зато поэтому, — тянется она за чем-то под стойкой, — я как раз успела приготовить вот это. Какао и кофе на вынос. — На вынос… — бормочет Эмма, собираясь с мыслями. — А почему на вынос? — Ну так потому что Реджина в машине осталась. Ты ведь сюда одна пошла. Скорее, побежала. — В машине? Не пешком? Почему? — Потому что, как бы медленно вы ни ехали, это всё равно не пешком. И Реджина до сих пор на том же месте. Вряд ли ты её на улице оставила и такая «подожди, я быстро за кофе сгоняю, а ты тут стой». Классная была идея — надеть на Реджину твою одежду, — хмыкает одобряюще. — Но ты хоть в рыбацкие шмотки её замотай, от этого она быть собой не перестанет. Мхм, поняла теперь, — покачивает головой, — ты и круг сделала поэтому. Да? Решила усложнить мне задачу. Ну как? Сопоставлены твои факты и периметры? Где моя медалька? — посмеивается. — Погоди! Ещё вопрос, — горят глаза. — Почему, по-твоему, вела я, а не она? — Вопросы без конца, эксперимент на месте — твой стиль. Я ж с тобой работала, Эмс! Твой план. Ты и вела. И с Реджиной не поделилась, да? Я прям вижу, как быстро она сюда мчится. Ты ключи в тачке оставила? — Как… — растерянно посмеивается Эмма, игнорируя последнее, — как ты это делаешь? У тебя там камеры какие-то? — перегибается она, заглядывая за стойку. — Камеры, — усмехается Руби. — Ага. Взяла бы ты меня лучше в расследование, быстрее бы дело пошло. — Ты и так нам очень сильно помогаешь. — Ладно. Обращайся, если что. Удачи вам, — и её слова обрываются долгим сигнальным гудком. — Это и есть твои пятнадцать минут? — и пересаживаться Реджина не собирается. — Ага. А это — твой кофе. Слушай, если злишься, посигналь ещё. Нам надо быть ровными перед заданием. Не, я серьёзно. Окей, Реджина, если хочешь, можешь вести сама. Адрес знаешь? Знаешь. Ладно. Я просто проверяла слова Руби по поводу её чувствительности к запахам. Поэтому заставила тебя переодеться. Поэтому выехали раньше. Да не гони ты так. Вовремя — не значит раньше. Это значит вовремя. Чувак помешан не только на жилетках. Раньше приезжать и светить тачкой — похоже на слежку. Опоздаем — решит, что замышляем что-то или сами сомневаемся. Надо именно вовремя. Мне идея по поводу Руби только утром пришла в голову. Объяснять всё и планировать до мелочей не было времени и не хотела тебя сбивать с Джефферсона. Так что соображала по ходу. И да — словам Руби можно верить. Погоди, не останавливайся прям возле его дома, говорю же… — Я поняла всё, — едет Реджина дальше. — Вовремя, не раньше. Сделаем круг. Видишь? Я могу тебя понять. Если ты нормально объясняешь. Вовремя. Секунда в секунду. У тебя часы с собой? А, да, с собой. Сотовые потому что оставляем в тачке. Нет, Реджина, мы не будем втихаря снимать его на диктофон. Вчера ты мне отмычки предлагала, сегодня — прослушку без спроса. Завтра чё, банки будем грабить? Да ладно тебе, какие банки? Сейфы я вскрывать не умею, ты ж в курсе. А вот тачки — да, пожалуйста, можем попробовать. Видела, на Миффлин-стрит классный мэрс припаркован и никто за ним сейчас не следит. Шу.чу. Просто расслабься. Нормально всё будет.

***

Бергамот. Ваниль и ещё какие-то сладкие нотки, но бергамот перебивает всё, когда двери перед ними с осторожностью раскрываются. Гладкий и нарядный. Выправленный и выглаженный. Беспокойный взгляд диссонирует с вежливой улыбкой. — Здрасьте, мистер Джефферсон! — слышится Реджине лёгкость в голосе Эммы, и она расслабляется сама, позволяя себе приветливо улыбнуться. — Это — Реджина Миллс, я вчера вам про неё писала. Найдётся у вас время для нас? — Время, — бегло оглядывается он по сторонам. — Конечно, проходите. Вы как раз вовремя. Бисквитное печенье только что из духовки. Ведёт их за собой молча, торопливо: ничего не рассмотреть, не изучить, хотя хочется. Резко останавливается, заставляя затормозить и их. — Я должен уточнить, должен, — растерянно улыбается он. — Чтобы понять, куда вас вести и что вам показывать. Вы же… Вы не из инспекции, нет? — поматывает он головой. Ну какая же инспекция, мистер Джефферсон? — встраивается Эмма тут же. Я же вам говорила, что работаю под прикрытием. Я частный детектив и вот моя лицензия. Возьмите, проверьте, можете даже позвонить в центр лицензирования. Да, это нормальная практика: позвоните и спросите по номеру и дате. Или просто по имени. Эмма Свон. Да или просто по имени. Спросите «Эмма работает у вас?», и вам ответят «Свон, что ли?» Я серьёзно: так делают. А мы можем пока что тут подождать, — обменивается она взглядом с Реджиной. Или я вам копию оставлю, чтобы вы в любой момент смогли сами позвонить. Там вообще очень приятные люди работают, так что можно и просто так с ними поболтать, — улыбается она, и даже Реджина посмеивается. Мистер Джефферсон благодарно принимает лицензию, но изучает не документ, а их обеих, по очереди кидая осторожный взгляд исподлобья. — Значит, не инспекция? Нет? Хорошо, — короткий кивок. — Тогда можно просто Джефферсон. Тогда лучше просто Джефферсон и прошу за стол. Проходите. Да, можете сесть на любое место, тут нет ничьих мест. Когда ко мне приходит дочь, мы обычно чаёвничаем на заднем дворе. Там у меня небольшая оранжерея. Да. Чаю желаете? — застывает он с чайничком. Мы только что из кафе, — переглядываются обе. Но раз печенье только что из духовки, — улыбается Эмма, — то чай будет в самый раз. Журчащая струйка поверх молчания. Усиливается аромат. — Бергамот, — произносит Реджина своё первое слово. — Да, — благодарно отвечает Джефферсон, склоняя голову в бок. — Выращиваю сам. Масло бергамота. Без него чай для меня — не чай. — Сами выращиваете? И сами делаете? — вполне себе искренне изумляется Реджина. Всё верно: собственное масло из собственного бергамота из собственной оранжереи. Там у меня не только бергамот растёт. Но! Всё легальное. Всё легально, ничего запрещённого. Ах, да: вы же не из инспекции, — поправляет он сам себя. Извините, — шепчет смущённо. — Не извиняйтесь. Это понятно, — встраивается опять Эмма. — Столько раз доказывать одно и то же… — замолкает приглашающе. Но дальше этого не двигается, и Эмма терпеливо устраивается поудобнее. У них тут ещё чай должен остыть и печенья целая гора. Успеют. — Угощайтесь, — ловит Джефферсон её взгляд. Двигает к ним тарелку поближе. — Прошу, пробуйте, — и Реджина принимает предложение. Кусочка хватает, чтобы распробовать не только ваниль. — Это лайм, — больше спрашивает она, чем утверждает, и Джефферсон расцветает в улыбке. — Цедра или сок? Кажется, есть что-то ещё, — прислушивается она к вкусу. — Мята! И да, лайм. Весь: и сок, и цедра, — взмахивает он рукой. — Предпочитаю интенсивней. — Получилось достаточно нежно, — отряхивает Реджина руки. — Пропорции, — приподнимает он палец. — Всё дело в них, — и Реджина незамедлительно соглашается: разумеется, пропорции, куда без пропорций, рецепт для того и существует! Джефферсон сияет, приосаниваясь. Реджина одобрительно кивает головой. Эмма молча дожёвывает печенье, с интересом поглядывая по очереди на каждого. Реджина тянется за следующей порцией лайма и мяты, и тут Джефферсон подскакивает. — Подождите! Шесть секунд буквально, — роется он на полочках кухонного шкафчика. — Приятно встретить такую комиссию. Да, я помню, вы не из инспекции. И я не это имел в виду, в общем… — раскрывает он коробочку. — Прошу, — указывает он на содержимое. — Пускай вас не смущает внешний вид и даже тот факт, что храню я это в шкафу и храню достаточно долго. Ведь суть вкуса этого раскрывается только со временем. Эмму всё это смущает: и вид, и описание. Она вежливо кивает, что да, типа, счас, доем печенье, и ещё одно вот лежит рядом, и чаем ещё запью. Жует медленней. А Реджина тут же пробует. Имбирь, — первое, что приходит по вкусу и запаху, и теперь Джефферсон кивает на каждую её догадку. Мускатный орех, корица, гвоздика — всего понемножку, в отличие от имбиря. И всё-таки предостаточно сладко, даже почти приторно. Цвет тёмный, можно предположить, что какао, но шоколада не чувствуется. Откуда такая тягучая сладость? Коричневый сахар? Мёд? — Патока, — выскакивает из довольного Джефферсона. Патока! Вот откуда такая консистенция. Но что-то ещё, — потирает Реджина пальцами, словно раскатывает вкус языком. Мука. Она не просто пшеничная. Смесь? Чувствуется здесь дерзость. Даже грубость. Овсянка? — Браво! — складывает Джефферсон ладони, и даже Эмма, немного прифигев, готова хлопнуть пару раз. Круто, Реджина, отлично ты его разогрела. Теперь надо тёпленьким брать. — Реджина Миллс, дамы и господа, — вскидывает Эмма руки в её сторону. — Разбирается в рецептах так же круто, как и во всём остальном, будь то сложные планы, огромные таблицы или юридические документы. Кстати, по поводу этого. Готовы выслушать наше предложение? Реджина вообще-то провела целое отдельное расследование. Всё изучила, сопоставила, выяснила. Нарыла такое, что мы сами удивились. Хорошие новости — всё решаемо, и есть надежда. Так ведь, Реджина? Даже не просто одна надежда, а несколько действительно рабочих вариантов. Нужно действовать, и всё получится в конце концов. Готовы к этому? К новым сценариям и к результату? Хотите вернуть себе дочь? — подсаживаются они ближе. Вот и бумаги, в конверте, а конверт обещающе пухлый, внушительный такой, формата А-четыре. Всё внутри: проблемы, причины, решения. Мы вам — вашу дочь, вы нам — злую королеву. Информацию за информацию. Мы не инспекторы, нет, Джефферсон, мы расследуем дело о пропаже человека, и без злой королевы ничего не сходится. Мы выискиваем и сопоставляем. И вот — один из промежуточных результатов, — придвигается папка в его сторону. Останавливается на половине пути. Соглашайтесь, — легонько похлопывает Эмма рукой по папке, словно зазывая недоверчивое животное к себе поближе. Но он не может. — Я не могу. Не могу, понимаете… — прижимает он палец к губам. — Это всё почему? По какой-то причине. Это ещё одно испытание, смыслите? Причина ведь не исчезла. А значит, это просто ещё один круг. Ещё один год, — покручивает он пальцем. — Ещё один пакет документов. Это всё не то, нет, — машет рукой, отрезая. — Наказание. А это, — указывает он на пакет перед ним, — искушения, проверка, — лепечет он, — это всё не то… Эмма приоткрывает рот, предвидя короткую паузу, но Реджина опережает её, и голос её звучит уверенней и резче, и угадывает она теперь совсем другие ингредиенты. — Джефферсон, — велит она ему смотреть только на себя. — Сколько Алисе сейчас? Шестнадцать? Через два года всё это будет бессмысленно. Вы понимаете? Время истекает. Чувствуете, как оно побежало? — следит она за его глазами, наблюдая, как мечется его взгляд, перепрыгивая с часов на микроволновке на настенные часы, а с них — на те, что на столе, и снова по кругу. — Сейчас надо действовать, — снова призывает Реджина смотреть только на неё. — Нельзя сдаваться. И вы не единственный, кого Злая Королева наказала. Если вы расскажете нам хоть что-нибудь про неё, мы сможем узнать про причину и вашего наказания. Джефферсон открывает рот на коротком вдохе, и обе замирают. — Простите, — шепчет он. — Я не смогу, — и закрывает лицо руками. Обе переглядываются: что дальше? Реджина кивает на папку на столе, которую Эмма всё ещё придерживает. Реджина кивает на папку и на Джефферсона: отдай. Всё равно уже. Эмма поджимает губы, медленно поматывая головой: нельзя так, Реджина, мы ещё не все карты разыграли, будем торговаться дальше. Ждём. И тогда Реджина кладёт руку поверх её. Отдай ему! Я нашла, я и отдам, — приподнимаются брови. Нет! — сжимает Эмма губы сильнее. Расследование веду я! — округляет она глаза. Ещё рано! Но Реджина округляет глаза ещё больше: Я СКАЗАЛА ОТДАЙ. Миллиметр туда, миллиметр обратно: бумага шуршит по столу. Джефферсон осторожно подглядывает за ними из-за растопыренных пальцев. — Вы знаете, — прерывает он их стычку глазами, — ведь она примерно так мне и сказала. — Про что? — забывают обе про папку. — Про время. Она сказала мне про него. Может быть, дело в этом? За это она меня наказывает? Но тогда… Это же тогда совсем бессмысленно, — вновь подскакивает он к кухонному шкафчику. — Она сказала, что я украл у неё время, — летят скалки, венчики, формочки для выпечки. — Но как же тогда… — выволакивает он огромную кипу календарей и вываливает перед ними на стол. — Совсем не разумею. Вот, посмотрите сюда, пожалуйста. Мы перескочили в этот год. Тысяча девятьсот восемьдесят третий. Я тогда подумал, что просто немного тронулся умом. Учитывая характер моего прошлого дела, чуть-чуть отойти от ума — не большого ума дело. Но это был серьёзный случай. Потому что никто, ни один из них, вообще никтошеньки ничего не помнил. Ни про Зачарованный Лес, ни про наши родные земли, ни про времена. Я решил: она меня выкинула куда-нибудь похуже Зазеркалья. Смеётся надо мной с той стороны. Смеётся, да. Потому что каждый год было одно и то же, каждый год, все восемнадцать лет, — швыряет он календарь за календарём, — и дальше. Каждый год. Но если она жалела своего времени, зачем столько дала мне? Для чего? Ума не приложу! Не складывается же. А потом, как вы и сказали, время зашевелилось. Побежало. Я конечно же слежу за Временем. Мне иначе как? — Так это была угроза? — откидывает Эмма календарь, который ей случайно достался. — То, что злая королева сказала вам про время? Что это было? Что именно она сказала? — Тогда мне казалось, это пустые слова, всплеск раздражения. И без этого, знаете, достаточно было напряжения между нами. — Что вы имеете в виду? Какого рода отношения были между вами? — Вы точно не инспекторы? — в последний раз спрашивает он, и они в последний раз утверждают, что нет, не инспекторы. — Что вы хотите знать про Злую Королеву? Как она выглядела? Чего ей хотелось? И какие у вас были отношения?

***

Сразу скажу: наши отношения носили исключительно деловой характер. Я не часто вёл бизнес с ведьмами, с феями — и то чаще случалось. Но ведьмы… Не поймите меня неверно, это вопрос бизнеса, ничего личного. — Ничего личного? — уточняет Эмма. Да, именно так. Вопрос бизнеса: одинаковая целевая аудитория, конкуренция за потенциальных потребителей. При короле был ещё какой-то минимальный порядок: платишь пошлину в казну, получаешь лицензию на предоставление волшебных товаров и услуг и торгуешь себе. Встретить в то время ведьму, публично ведущую дела, да и вообще просто ведьму — было редкостью. Тогда открытых ведьм по пальцам можно было перечесть. Я только по спаду спроса мог оценить обстановку. Значит, кто-то приторговывал нелегально. С другой стороны, вырос запрос на сырьё, а значит… — Джефферсон, не хочется вас перебивать, но какого рода бизнесом вы занимались раньше? Как бы вам так объяснить? — проводит он пальцем по лбу. Всякого рода вещества. От боли, от стресса, от тревоги, от страданий. Кое-что для увеселения, чтобы скрыться от серости будней. Микстуры, таблетки, жевательные травы, курительные смеси, ликёры, настойки, порошки. Даже были такие, знаете, наподобие конфет. Драже. И другие сладости с разнообразными эффектами. Чего только у нас с Мираной не было, — вздрагивают губы. У нас с ней было всё: наш домик в лесной чаще, наше тогда ещё маленькое дело. Сейчас я ничего крепче этого чая не пью, разумеется. Вы пейте, пейте. Он может показаться крепким, поэтому вот. Сливки. Горько всё равно? Зато бодрящее. И всё натуральное. Всё натуральное. Сырьё мы собирали в лесу сами. Травы, грибы, ягоды, листья, корешки, орехи, семена. Я занимался производством в своей мастерской, а Мирана торговала на рынке готовыми продуктами и сырьём. Она приносила мне новости с рынка. Очень общительной была моя милая Мирана. Так вот… да, — отпивает он поспешно. Говорили, что в наши земли стали прибывать ведьмы. Из-за моря, откуда-то с востока. С торговыми или даже пиратскими кораблями. Я сам никогда не видел, но слухи такие ходили. Даже про Злую Королеву звучали подобные истории, что якобы вышла она к нам из воды. Но не стоит верить всему, что говорят, даже глазам своим порой не стоит верить. — И всё-таки, как она выглядела? В первый раз она появилось достаточно эффектно. Окна разом захлопнулись, и двери закрылись сами собой. Будто мощный поток воздуха со всех сторон, и дыхание перехватило. Я, разумеется, был в курсе социально-политических новостей: знал, что короля нет в живых, слышал, что на троне теперь новая Королева, падающих воронов с неба сама Мирана видела, и я совершенно точно был осведомлен о новом порядке лицензирования… — А что с воронами? — перебивает Реджина, игнорируя брошенный взгляд Эммы в свою сторону. Вороны с неба падали, ударялись о землю и обращались в воинов. Так мне Мирана сказала. Решила, что я что-то с драже намудрил, но я всегда знаю, какая должна быть процентовка, я с таким не напутаю. А потом она услышала и от других про вороновых воинов Королевы. Но драже с тех пор Мирана больше не пробовала. — Так что с королевой? — возвращает его Эмма. Я не сразу понял, что передо мной Злая Королева. Ведьма — да. То, что она и есть та самая Королева, я понял из её слов. Вы спрашиваете, как она выглядела, но, боюсь вас огорчить, скажу вам не так много, как хотелось бы. Было сложно взглянуть ей в лицо. Больно. Будто бы больно смотреть. Как будто бы она не желала моего взгляда на себе. Голова не поднималась, шея не разгибалась. Вот, только до этого момента смог разглядеть, — подставляет он руку под подбородок. Не дальше. — Ну хоть что-нибудь, если не лицо, — ёрзает Эмма. — Что-нибудь опишите хотя бы. Голос, телосложение, движения, рост, — подскакивает она. — Выше, ниже меня? А какая одежда, обувь, какие-нибудь особые приметы. Что-нибудь. Невысокая, небольшая женщина. Не выше вас, точно. Но ощущалась в ней сила. Всегда была спокойной. И голосом и движениями. Даже когда вроде бы угрожала или говорила неприятные вещи, всё равно оставалась спокойной и ровной. Холодной. Отстранённой, но в плане эмоций. Мысль её была чёткой. Слова — точными. Одежду очень хорошо могу описать, — оживляется Джефферсон. Чёрный плащ строго до пола, не видно даже обуви. Но плащ качественный, хороший, плотный, с симпатичными фиолетовыми вставками. И брошка! Точно! У неё была брошка, прямо здесь, вместо верхней пуговицы. Как я мог забыть? Брошка всегда притягивала взгляд! Что-то такое круглое. Как бы вам описать? Бросается к одному из разбросанных календарей, переворачивает. Достаёт из нагрудного кармашка жилетки карандашик. Все трое склоняются над столом, отодвигая чашки и тарелки. Джефферсон рисует, а они угадывают. Что это? Сердце? Это сердце? Похоже, только нижняя часть скругленная. Яблоко? Или всё-таки сердце? А цветом-то каким? Брошка эта. — Красным, — прячет Джефферсон карандаш обратно. — Красная брошь на чёрном плаще с фиолетовыми вставками. И чёрные перчатки. — Так, ладно, — откидывается Эмма на стуле. — А вы точно уверены, что это именно злая королева? — Так она представилась. — Просто представилась злой королевой? — Да. Верно. Так и представилась. Да, ко мне приходили разные персонажи в разных чувствах и состояниях. Случались и неприятные эпизоды, после чего пришлось предусмотреть некоторые меры собственной безопасности. Порой клиенты не могли сразу сказать, чего желают или не хотели показывать своего лица. Это всё понятно. Но я не какой-нибудь бестактный невежа. И уж если её лица я не мог разглядеть, мне хотелось знать, с кем я имею дело. Она ответила спокойно, что дел пока что у нас никаких общих нет, но это будет зависеть от меня. А если меня интересует конкретно её имя, то этим она более не владеет, потому что народом дано ей другое — Злая Королева. — Что она от вас хотела? Услуга, которую она запросила, несла специфический характер. Помимо нашего семейного бизнеса, имелось у меня ещё одно средство заработка. Зеркало. Волшебное Зеркало, что досталось мне от одного барахольщика-торговца. Он находился в сильной зависимости и отдал мне последнее, что у него было, и после сам же туда и ушёл. Позвольте мне объяснить, я вижу непонимание на ваших лицах. Вы угощайтесь. Угощайтесь. А я пока расскажу. Услугой ухода в Зазеркалье пользовались нечасто и обычно те, кому не помогали уже никакие увеселительные средства. Те, кому жизнь была больше не мила, кому не было места в этом мире. Такие клиенты у меня тоже были. Всегда два варианта: яд или Зеркало. В зависимости от сил и денежных средств. И… Извините. Сейчас, — тянется он к чашке дрожащей рукой и залпом выпивает. Наливает ещё. Себе и остальным. Улыбается через силу. Эмма молча засовывает печенье в рот. Реджина не сводит с него взгляда, двигает чашечку навстречу. Признаюсь: иногда так хочется выпить, — продолжает он. Джина. Или сидра. Да хоть пива глоток. Но я чист уже много лет. Я не горжусь своим прошлым образом жизни. Я занимался тем, чем умел. А то, что умел, делал толково. Но Королева не искала ни яда, ни лекарства, ни развлечения. Более того, я уверен, она с лёгкостью смогла бы всё это сделать для себя сама. Она искала человека. Мужчину. Я сразу понял, о ком шла речь. Он приходил ко мне. Чтобы уйти в Зазеркалье. — Что за мужчина? Как его зовут? Как он выглядел? Обычный мужчина средних лет, седой, уже теряющий волосы. Полноватый. Обеспеченный: видно, что не простой ремесленник, одет хорошо и обувь качественная. Скорее, из какой-то знати. Вёл дела, видимо. Из-за кольца. Кольцо-печатка для подписи документов на мизинце. Но он не представлялся. Люди, решившие уйти за Зеркало, обычно не склонны к знакомствам или беспечным беседам. Он же был сам не в себе: встревоженный, напуганный. Взгляд беспокойный. Сам взмокший. Торопился. Хотел скорее исчезнуть. Пропасть. Недёшево отплатил мне за билет в один конец. Я потом только узнал, от кого он убегал. Проблема заключалась в том, что из Зазеркалья нельзя выйти. Никогда. Понимаете? — снова вздрагивает его лицо. Только владелец Зеркала может беспрепятственно войти и выйти. А если добровольно шагнёшь туда, то всё — дороги обратно нет. И ни записки тебе туда не передать, ни письма оттуда не отправить. Это не санаторий для отдыха, но и тюрьмой это не назовёшь. Выход без выхода. Зато нет больше никаких проблем, долгов, преследователей, войн, болезней, смертей. Всё, что тебе остаётся — вечные мультики, мелькающие картинки, яркие видения. До тех пор, пока сам не станешь для кого-нибудь мелькающей картинкой. Из Зеркала выйти нельзя. Так я ей и пояснил. — Пять сек. Погодите. Не совсем понимаю, — хмурится Эмма. — Как вы сразу поняли, что это был именно тот мужчина? Раз он обычный мужчина среднего возраста. Во-первых, она достаточно точно назвала дату. День его появления, я имею в виду. Я же всё фиксировал: все сделки, приходы и расходы. И даже когда Короля, а вместе с ним и прошлого порядка, не стало, привычка вести экономические записи у меня осталась. — А во-вторых? — опережает Реджина Эмму, но Джефферсон мнётся, собираясь с мыслями. Неприятно говорить её словами. Вот где весь яд. В её устах. Она описала его иначе, не как я вам только что. Сказала, что… Что он потный. Красный. Трусливый. Загнанный. Поросёнок. С бегающими глазками. Вот. Но хватило бы и даты. Услуга уйти в Зазеркалье достаточно редкая. Только для совсем отчаявшихся. И хотя времена тогда были совсем неспокойные, чаще пользовались другими, скажем, средствами. — Что она хотела? Какая была сделка? Вытащить его? Нет. Нет-нет-нет. Говорю же, невозможно это. И она хотела не этого. Скажу сразу, что я был против с самого начала. Это не моё ремесло. Сделать продукт, смешать, рассчитать, отмерить, проверить, немного поэкспериментировать, процедить, растереть, настоять, запомнить — да, пожалуйста. Вот оно моё всё. И если бы не Мирана, если бы не она… Я никогда бы на такое не пошёл. Не моё это. Верите? Не моё. Записывать проклятья на бумажку и дуть их в лицо спящему мужчине? — восклицает он с обидой в сторону. И губы его дрожат опять, и взгляд прячет. — Давайте, — привстаёт Эмма, — давайте-ка чаю все выпьем. Да? Со сливками и с бисквитным печеньем. Да, вот так. Вот так уже лучше. Печенье, кстати, вообще огонь. Скажи, Реджин? А тебе что больше понравилось? Те штуки из шкафчика или это печенье? Я так и подумала, что всё очень вкусно. Знаете, Джефферсон, вашей дочке прям повезло. У нас в доме никто никогда не стряпал. Вы заранее готовите к её приходу или вместе?

***

— И, значит, дуть в лицо мужчине? — подсаживается Эмма. — Так вы сказали? Это она попросила? Я не очень поняла, — с искренним интересом. — Ну, — касается Джефферсон подбородка, — дуть нужно было на бумажку, но в сторону лица, — дует он на чашку аккуратно, пытаясь изобразить. Она приносила бутылочку каких-то особенных чернил и перо. У неё для этого был специальный мешочек на ремешке наискосок с хитрым замочком. Даже не мешочек, но и не сумка. Но и кошельком это не назовёшь, хотя там она держала всё ценное. Прямо вот тут носила, под боком, почти подмышкой. Доставала очень неспешно перо и бутыль чернил, ставила передо мной. Велела писать. Послания для него. Запишите мой шёпот, мистер Джефферсон, просила она каждый раз. И каждый раз я писал. А она проговаривала. На другом языке. Волшебно. Безумно красиво. Заслушаешься. Когда слова лились из неё, они будто распадались и собирались на бумаге под моей рукой, пока я ею шевелил. Узорами ложились на лист. А после я уходил в Зеркало. Надо было сдуть чернила. И тогда они превращались в страшные слова. О том, что она знает, где он находится, что идёт по пятам, дышит ему в затылок, чувствуй, слышишь меня? Что скоро она найдёт его и вырвет ему сердце. Как пальцами вскроет его плоть в попытке найти там хоть что-нибудь живое. Как она выпотрошит его, — нервно сглатывает он, — и заставит его съесть всё, что выпотрошила. О том, как будет заставлять его гнить, но умереть ему не даст. Как залечит его раны, чтобы вновь распотрошить. Как сбросит его в яму со змеями или четвертует его драгоценными лошадками, и они будут ржать под её хлыстами, покуда он будет молить о пощаде, разрываясь от боли, — ломается голос на последнем слове. Эмма раскрывает рот на безмолвном мате. Реджина прижимает ладонь к губам. — Простите, — неловко поднимается Джефферсон. — Простите, что заставил вас слушать это, — суетится он, переступая. — Простите меня! — бросается он с места.

***

Дрожь вкрадывается в тело, бродит по суставам и теребит жилы. Реджина сжимает кулак, ловит её, держит, но от напряжения вибрация пробивается сильнее. Чашечка в другой руке потрясывается, и она отставляет её. Её стошнит сейчас. Если она не сделает хотя бы глоток, её стошнит. Но руки трясутся. Надо закрыть глаза и задержать дыхание. Прислушивается. Джефферсон убежал, за ним и Эмма. Слышны её уговоры мягким голосом, его невнятные ответы. Тихо. Будто было слышно воду, но теперь и её нет. — Реджина! — слышит Реджина только со второго раза. — Ты как тут? С чаем поаккуратней, — кивает Эмма на чашку. — Он реально крепкий. — Как Джефферсон? Нормально. Поплакал, и уже лучше. Думаю, дальше легче пойдёт, так что дождёмся. Чувствительный, да? Нюхает лаванду. Дада, реально, лаванду нюхает, обещал скоро вернуться, а пока что в оранжерее отсиживается. Ты же нормально? У тебя руки холодные. Может, всё-таки чай хорошая идея. И сладкое тоже. Как тебе эта штука? Которая с имбирем. Пахнет вкусно, но вид подозрительный. А прикольно ты всё это угадывала. Пусть и не по сценарию, но хорошо получилось. Круто!

***

И правда лаванда, хотя этикетка несёт сокращённое «лвнд». Мягкий нежный запах заперт в стекле. Густо сползает жидкость по стенкам, расплёскивая аромат. Наверняка тоже ручная работа. Реджина передаёт пузырек обратно, и Джефферсон вдыхает ещё раз, шмыгая носом. Теперь он может говорить дальше — так он уверяет. Реджина молча наблюдает за Эммой, замечая, как она осторожно присматривается к Джефферсону. Интересуется десертами, спрашивает про лаванду и другие цветы, нахваливает оранжерею. Что-то шутит про собственные способности в этой области. Да не-е, какой из меня садовод? У меня как-то завял один цветочек. И тот был искусственным. У Реджины зато прикольно: всякие там кустики и газоны, — включает она и Реджину в их диалог. Газон, садовые услуги, отсутствие времени, работа и сын у Реджины. У Джефферсона дочь, которая обожает оранжерею, а сейчас без ума от одежды: сама шьёт, сама придумывает, всё время рисует что-то, какие-то образы и модели. Без блокнота и карандаша никуда. У неё особенное чувство стиля. Жаль, Мирана не может этого всего увидеть. — Вы сказали, что если бы не ваша жена, вы бы не пошли на сделку с королевой. Так? — хватает Эмма момент. — Да, всё верно. Я такой болван. Ну какой же я болван, — трясёт Джефферсон головой. — Боялся её потерять. Думал, что оберегаю её. И всё равно потерял. Злая Королева не утаивала деталей сделки. Сказала всё сразу и честно: будет неприятно, ведь в этом и суть. Слушать не обязательно, надо просто передать послание. Дала мне неделю на размышления. Знаете, какую цену она предложила? В сумме хватит ровно столько, чтобы обеспечить мою дочь: от кроватки в собственной комнатке с фарфоровыми куколками, с маленьким игрушечным домиком, с плюшевым милым кроликом в сюртучке с широкими кармашками. От детских игрушек до безбедного будущего на годы вперёд, пока не станет настолько взрослой, чтобы самой решать, чем хочет заниматься. Она описывала такие детали, словно сама собиралась обставлять эту детскую. Видите, в чём тут загвоздочка: тогда у нас с Мираной не было детей. Не готова она была, потому что какие дети, когда кругом яды и наркотики? К нам за один месяц по два раза могли вломиться, чтобы обокрасть. Сначала безопасность и хижину побольше, потом и дети. А теперь представьте: в тот же вечер мы с Мираной как обычно за чашечкой чая после долгого рабочего дня делимся друг с другом мыслями и новостями. И она мне говорит радостно, что всё рассчитала. А она была очень предприимчивой, моя Мирана. И она уверила меня, что если спрос рынка на сырьё останется прежним и мы будем торговать только этим, отказавшись от производства, а значит не нужно будет платить стекольщику или переплачивать лесорубу, то сможем удвоить наш достаток к концу года. И можно будет забыть про вещества, про связанные с этим проблемы. Убрать мою мастерскую. Или лучше переделать её. В детскую. И начинает описывать её прям точь-в-точь словами ведьмы. Я чаем, помнится, чуть не поперхнулся, когда она стала описывать маленький игрушечный домик. Фарфоровых куколок. И милого кролика. В сюртучке. — С широкими кармашками? С широкими кармашками, чтобы туда влезли его большие кроличьи лапки. Я испугался тогда так за Мирану. Я дал согласие Королеве. Мы заключили сделку. Она всегда приходила, когда я был один в своей мастерской. Появлялась теперь тихо и внезапно. Платила вперёд. Я ходил в Зазеркалье, подсматривал за его сном, и если он переставал бояться, сдувал проклятье. И тогда он начинал дрожать от страха и плакать. Мирана ничего не знала, но всегда чувствовала. Мы отдалились друг от друга. Она думала, что у меня появился кто-то ещё. Или что я слишком часто пробую то, что готовлю. Не буду скрывать, тогда я действительно себя не контролировал. Она не понимала, откуда у нас столько денег. Перестала мне доверять. Мирана забеременела спустя несколько лет. Мы думали, что так сможем вернуть то, что потеряли. Нашу когда-то светлую мечту со всеми этими планами, покупками, пристройками и прочими прелестями супружеской жизни. Иногда Королева не появлялась долго, но перед этим она делала проклятья многоразовыми. Думаю, она делала это из-за Мираны, чтобы ни при ней. Да, многоразовые проклятья: сдуваешь послание, а оно вновь проявляется. И я, как болван, ходил с этой записочкой в кармане, чтобы раз за разом до полусмерти пугать человека, который ничего мне не сделал. Не знаю, как долго к тому моменту Мирана знала о моих похождениях в Зеркало, и как давно она за мной подсматривала. Мы больше не ругались. Она просто сказала мне как-то, что больше ничего ей не хочется и ничего уже не важно. Я списывал всё на её состояние после рождения Алисы, не хотел признавать своей вины. Однажды я пришёл домой, а Алиса плакала одна в своей кроватке. Мираны не было дома. Её больше нигде не было в этом мире. И после этого я ходил в Зазеркалье ещё и для того, чтобы ещё раз взглянуть на неё. Если бы не дочь, и я бы там остался. Хотите лаванду? Я могу ещё сделать, если что. Не стесняйте себя.

***

В оранжерее солнечно из-за прозрачных стен и потолков, но темнее ближе к земле от густо насаженного. Яркое пестрит на зелёном: фрукты и цветы в разномастных горшках. Влажно и душисто. — Вы когда-нибудь с кем-нибудь об этом говорили? — интересуется Эмма. Он коротко мотает головой. — С кем? — усмехается грустно. — Я тогда полностью посвятил себя дочери. Покупатели? Это только Мирана могла с кем угодно поболтать о чём угодно. Я обходился вежливыми фразами, презентовал товар и рассказывал о сезонных скидках. Из продукции на тот момент у меня оставалось только медицинское, кое-что из косметики и сырьё. Да и за этим приходилось всегда присматривать, особенно, когда Алиса стала везде ползать, всё таскать и скидывать. Всё ей было любопытно, — улыбается. Страшно было дома оставлять. В лес брал с собой, чтобы подальше от беды. А когда Королева приходила, то она оставалась в своей комнате. Когда слушалась, конечно, — мягко улыбается он. — Ваша дочь тоже встречалась с Королевой? — улавливает Реджина восторженную взволнованность в голосе Эммы. — Ну, разумеется. Алиса ведь всегда была со мной. Но вы не подумайте ничего такого. Я не знаю, что они такого не поделили с тем мужчиной, но с Алисой она всегда была даже милой. — Даже милой? — хмурится Реджина. — Вы даже не представляете насколько! Алиса звала её тетей. «Грустная тётя давно не приходила». Может, из-за подарков она её так ждала. Если бы она знала, зачем тётя ко мне приходит. Но она конечно же не знала и даже если бы услышала, то всё равно ничего бы не поняла. А Зеркало я спрятал наверх под крышу, куда без лестницы было не добраться, всё под замком, ключ в кармане и ниточкой привязан, чтоб не выпал. Когда у вас в доме ребёнок, лучше перестраховаться сто раз, а потом ещё столько же. Да, мисс Миллс, вижу, вам это тоже знакомо. Лучше перестраховаться. — Грустная тётя, — проговаривает Эмма радостно. Тянется к карману, достаёт знакомый Реджине листик, скоро расправляет. — Помните, я показывала вам это объявление? Джефферсон приглядывается, бросает взгляд на Реджину, но Эмма возвращает его внимание. — В прошлый раз я просила вас рассмотреть лицо, но не могли бы вы в этот раз взглянуть на надпись? На шрифт. На почерк. Посмотрите, — резко протягивает она бумажку и речь её ускоряется. — Поправьте, если ошибусь, но, если я правильно поняла, королева делала так, чтобы вы писали её словами и её языком. Так? Ну, чтобы протащить в зеркало чужую записку. Да? Ну! Вдруг вы писали и не своим почерком, а её? Может такое быть? Не припомните? Есть ли что-то общее между этой надписью, — указывает она на бумагу, — и тем, что вы писали по её просьбе? — лихорадочно блестят её глаза. Джефферсон всматривается, хмыкает, хмурится, щурится. — Это же объявление о розыске, — хмурится он ещё больше. Опять переводит взгляд на Реджину. — Какое сходство. Поразительно! А я думаю, откуда вы мне так знакомы? Вот же вы, нарисованы! Но видите, в чём дело, — возвращает он листок, — то были другие буквы. Другой алфавит. Закорючки, разные линии, ломаные или гибкие плавные. Да, я могу сказать, что почерк при этом у меня менялся. Но сейчас сложно сказать, есть ли что-то общее между этим всем. Да и перо было её собственное, что тоже влияло на письмо. Знаете, — опять хмыкает он, — а ведь Мирана мне говорила что-то про пропажу какой-то девушки. Но у нас часто кто-нибудь кого-нибудь искал. Из разыскиваемых запомнился мне особенно какой-то там мастер сердец вроде бы. Если память меня не подводит. Заходили некоторые беспокойные, с виду мои потенциальные клиенты, долго что-то искали, выбирали, что-нибудь от сердца. Или для сердца. И всегда в итоге спрашивали про того мастера. Странная история. — Спасибо, — складывает Эмма листок, прячет в карман не с первого раза. — И ещё пару вопросов буквально. Я вас наверное уже утомила? — улыбается. — Но чай и правда оказался бодрящим. Видите? — разводит она руками. — Никак не могу перестать спрашивать. Наверное, даже лаванда меня сейчас не успокоит. У вас ничего нет помимо лаванды? — вырывается смешок, и он сам начинает посмеиваться. — Напомню на всякий случай, что я не инспектор, — и он смеётся ещё громче. Солнце бьётся через стекло, ломаются лучи, искривляясь. Реджина тихонько посмеивается, закрывая глаза. Что вообще происходит? — слабо маячит где-то вдалеке. Но не расслышать. Лаванда — раз. Апельсин — два. Иланг-иланг — три, — загибает Джефферсон пальцы. Герань — четыре. Но если у вас домашний кролик, то герань лучше держать подальше от него, да-да, подальше. Ладан — пять, — и Эмма ведёт счёт вместе с ним. И бергамот — шесть! И роза — семь!.. — А какие пара вопросов вас волнуют? — возникает вопрос, когда пальцы на руках обоих кончаются для счёта. — Она никогда не хотела купить у вас Зеркало? Чтобы ходить к тому мужику и самой пугать его? Это грустная тётя злая королева ходила к вам… А сколько? Сколько кстати она ходила к вам? Шесть плюс один плюс несколько, это сколько? — Ну вот примерно столько. Когда в страхе живёшь, время не считаешь. — А Зеркало? — Она сказала, что сама его заберёт. Когда мне оно уже не понадобится. — И что? Забрала? — А я не знаю, — зачем-то оборачивается он по сторонам. — Я не знаю. Мне оно больше не нужно ведь. Я ведь теперь владелец каждой аптеки в этом городе. — А время? Почему и когда она сказала, что заберёт время? — Из-за рецепта, которого я не знаю. Из-за рецепта. Безголовый я болван! Ну просто, — стучит он пальцем себе по виску, — как так можно было намудрить? Всё нужно подписывать: каждый бутылёчек, пузырёчек, пакетик. Понимаете, как это важно в моём деле? От лекарства до наркотика, а от наркотика до яда может быть всего один процент. Не подпишешь — кто потом будет проверять? Я так однажды забыл подписать, и пришлось пробовать. Неделю ходил двадцать пять сантиметров ростом, и Мирана наливала мне чай в напёрсточек. Я всё всегда подписываю — правило номер один, — ловко достаёт он карандашик из нагрудного кармашка и засовывает обратно. Это то, чему меня в первую очередь обучил мистер Мрамореальский, отец Мираны. Сделал — тут же запиши. И Мирана тоже следила, чтобы я не забывал. Джеффи, милый, сделал — запиши. У Королевы была привычка — расхаживать и всё рассматривать. Особенно она любила на столах в моей мастерской всё перебрать. Ходит, смотрит, трогает. Иногда задаст вопрос, хмыкнет одобрительно так, с уважением, дальше молча смотрит. Почему я не подписал этот бутылёк? Ну почему? Сложно было ответить ей, что это просто вода? Ну а кто будет хранить воду в каплях? Капли для глаз от сухости? Для носа от насморка? Это было не для продажи, для собственного употребления, для меня. Единственный неподписанный бутылёк. Личное моё лекарство, чтобы не горевать по Миране. Я разрешил Королеве угоститься, а надо было вылить тут же. Это был единственный раз, когда она вышла из своего спокойствия. Хотя, вроде, должно быть наоборот. — Не поняла, — добавляет Эмма. — Почему? — Из-за лекарства, — догадывается Реджина. Дада, именно из-за него! Чистейший рай. Так я называл это про себя. Блаженство. Но не потому, что веселит, нет. Тебе становится всё равно. Успокаивается мысль. Уходят тревоги. Всё замедляется. Это ни с чем не сравнить: ни с маковым молоком, ни со сладкой травой, ни с горьким грибом. Чистейший рай безразличия. А она взбудоражилась. Какой состав? Как делал? Из чего? Какой процент? Какая технология? Какое сырьё? Где взял? Покажите рецепт, мистер Джефферсон! Где вы это взяли? У кого? — Так и у кого? — сжимает Эмма коленки руками, впиваясь пальцами. — Так у Лесной Ведьмы. — Такс, — трёт Эмма лоб. — Такс-такс-такс. Теперь лесная ведьма? И снова всё заново: как выглядела? Что хотела? Как зовут? Вряд ли ведь просто лесная ведьма? Там что ли все поголовно ведьмы со странными фамилиями? — Ну нет, нет, разумеется, — посмеивается Джефферсон, перекидывая ногу на ногу. — Я кажется упоминал уже, что открытых ведьм раньше по пальцам можно было перечесть. Та, что в скалах за выжженным пустырем, — раз. Слепая в пряничного домике в чернолесье — два. Морская ведьма — три. Злая Королева — четыре. И пятая — Лесная. И про неё я вам конечно расскажу! Она первая и единственная, с кем мы поделили рынок. Ровно пополам: моя доля — за продажу, её — за изготовление. Волосы волнистые такие, — шевелит он рукой у головы. Каштановые с белыми прядями. Одежда рабочая: заплатки на локтях, где-то от огня следы, где-то капельки не отстирываются. Как мой костюм для мастерской, только у неё более мешковатая и огромные карманы всюду вместо сумки, видимо. По возрасту? Примерно моего возраста, так мне сложно определить. Лицо живое, взгляд заинтересованный. В делах разбиралась хорошо: торговались недолго, сошлись на пятидесяти. Хотя за такое качество она могла просить и больше. Может, потому что торопилась, а может, из-за её специальных условий. Лучше всего она делала яды: такие, что и не разобрать потом, от чего человека не стало. Но чаще всего делала лекарства, особенно от боли. От любой. Ну вот назовите боль, какую угодно. От зуба, от головы, от глаза, от носа, от уха, от живота, от мизинца на левой ноге — от всего! От ноющей боли, от острой, от хронической, от нестерпимой. Эта женщина знала толк в боли, это точно. И от душевной боли тоже кое-что изготавливала. Не для продажи, в качестве подарка. Может, видела по моему лицу: мне порой сложно было сдержать грусть. Я встретил её в лесу. Один. Как раз тогда у нас с Мираной пошёл разлад. Или ведьма сама меня встретила? Вышла сразу с предложением, расписала все условия до мельчайших деталей. Как-то сразу меня заинтересовала: увидел, что толк в зельях у неё имеется. Мы встречались в лесу каждый раз всегда в новом месте. Я думал, это я знаю лес лучше всех, но она всегда меня удивляла. Меняли деньги на товар и прощались до следующей луны. У неё было единственное условие: всё это продаётся под моим именем. Никому нельзя было знать о её существовании. — Мне нужно было подписать бутылёк. Я не знал рецепта. И сказал, что имени производителя назвать не могу. Тогда Злая Королева впервые угрожала мне прямо. Вы украли у меня Время, мистер Джефферсон. Я заберу его у вас. И с тех пор я не видел ни Злую Королеву, ни Лесную Ведьму. Она не пришла. Ни в первую луну, ни во вторую. Жаль, конечно. В тот год все были как на иголках и скупали просто всё подряд. Волновались из-за каких-то новостей из Королевского Замка. Кажется, там опять сменилась власть или что-то произошло. Я без Мираны никаких новостей уже не знал. Да и мало что меня волновало. У меня была дочка, и как-то надо было со всем справляться. Спрос подскочил, а производство упало вдвое. Разумеете? Без Лесной Ведьмы стало труднее. Не знаю, как она успевала делать так много и так качественно. Никогда не было брака за все эти годы нашего сотрудничества. Может, у неё была целая команда? Или своя технология? Но и тоскливо было без собеседницы. Она хоть только и по делу говорила, но даже так легче становилось. Год был трудным, но сейчас вспоминается он мне самым светлым и приятным. Мы в школу собирались, в подготовительный класс. Ждали осени. Листья собирали для гербария. И потом… Потом всё это закончилось. Мы оказались в другом месте и в другое время, и я потерял свою Алису. — Вы её вернете, — уверяет Реджина. — У вас хорошие шансы. — Думаете? — улыбается Джефферсон, и радостно-грустный всхлип следом. — Не знаю. Я уже ни в чём не уверен. — Надо попробовать. Обязательно! — добавляет Эмма. — И будете пить тут с ней чай столько, сколько захочется, — оглядывается она по сторонам. — Какая же классная у вас оранжерея! И лицо его светлеет. — Сами всё декорировали? Горшки, — указывает Эмма, — горшки и подставки да и вообще всё тут разрисовано. Алиса, да? Вы говорили, она рисует. Без блокнота и карандаша никуда, да?