Без поцелуя не считается

Записывать? На видео что ли снимать? Да нет, не надо. Да я ещё и без головного убора. Настоятельница вот узнает, и опять буду дежурить тут весь следующий месяц. Не скажете ведь ей? Вижу, что не скажете. И записывать меня не надо, даже если только голос. Как вы там сказали? Диктофон? Нет, давайте так лучше просто расскажу вам. Только обещайте сначала под честное слово, что всё это останется только здесь. А что вы вообще хотите? — накручивает она прядь на пальчик. — Хочу разобраться кое в чём. У меня есть показания одного человека, который сказал мне, что Лесная Ведьма выглядела немного иначе. Что волосы у неё были каштановые с белыми… — С белыми прядями, да-да, — веселится Дини. — Ох и посмеялись мы тогда! Ну что вы так смотрите? Мы с ней вместе придумывали облик для травника. Для местного Лекаря. Вы с ним, наверное, разговаривали? Она же для него этот облик изобрела. — Облик? — хмурится лоб. — Не понимаю. Как маскировка? — Маскировка? — посмеивается. — Можете и так называть. Но вообще я имею в виду облик. Обличие. Ну, не смотрите на меня так, а то я себя дурочкой чувствую. — Нет, вы что? Это я на самом деле себя так чувствую. Я типа не до конца в теме. Но мне очень интересно. Так значит облик? Облик для Лекаря. Это всё из-за таверны получилось. Я всё канючила и канючила: пойдём уже в таверну. Ну или на рынок хотя бы давай сходим. Да хотя бы по главной лесной дороге до порта доберёмся пешком, нормально прогуляемся. Сколько можно уже в лесу торчать? Тебе самой не надоело рыбой одной костлявой питаться да перепелиными яйцами? Наканючила я в общем, у меня это неплохо получается, и она наконец сдалась. Поворчала, конечно, но ничего. Целый день она сидела, брови хмурила, на песке там что-то чертила: не мешай, говорит, думать и под ухо не жужжи, полетай ещё где-нибудь. С ней вечно так: под руку не говори, крыльями не жужжи, громко не дыши, глазами не смотри. А что делать-то вообще можно? Но мне так хотелось сходить с ней в таверну! Любимое моё местечко. И все там собираются: и гномы, и тролли, и ведьмы, и люди, и местные, и приезжие. И посмотреть можно и наслушаться. Она мне: как мы без денег туда пойдём? Чем платить? Я ей: нельзя что ли просто так зайти? Постоим немного, послушаем, никто нас не прогонит. А она говорит, что если уж мы пойдём туда, то как нормальные посетители: с едой, выпивкой и чаевыми. Но если бы я знала, что нам столько всего нужно будет сделать для этой таверны, сто раз бы ещё подумала. И в лесу ничего вроде, не сильно скучно. В общем, возвращаюсь я к ней, а она мне план на сто дел. Лети, говорит, к мастеру по дереву, только к лучшему, к Джеппето, как будто я не знаю, кто у нас на рынке мастер по дереву, я так-то почаще неё там появляюсь. Лети к Джеппето, только стань перед ним в человеческом виде и проси его сделать механизм: коробочку с пружинкой, которая отстукивает время. Если не поймёт, скажешь, что для музыки. Вместо оплаты предложи ему карту, которая показывает, где растёт живое дерево, но сразу карту не отдавай, а задаток отдашь веточкой. Пусть сам оценит и даст согласие. Ну вообще, расчудесно просто! И как мне всё это запомнить? Столько условий! Я на рынок не торговаться прихожу, а поглазеть. Ну она заставила меня писать всё, пока второй раз диктовала, только я всё напутала: ветку ведь сначала надо было отдать, а карту потом. Она сдувает всё с листочка: заново пиши! И третий раз начинает мне… — Погодите-погодите! Сдувает? С листочка? Сдувает с листочка чернила. Ведьмины, специальные. У неё были такие интересные чернила, которые могут в воздухе раствориться, если сдуть их. Ну в общем, с третьего раза я всё правильно записала, что мне надо сделать, чтобы получить эту штуку цокающую. Как будто мне её цоканья не хватает. Ну, я смеюсь над ней, а она мне ветку эту вручает. Я ещё больше смеюсь: кто тебе за ветку будет работать? Я его одними своими красивыми глазками не уболтаю. А ветка меня р-раз и за палец как схватит! Ой, подождите удивляться! Я ещё не рассказала, как мы море измеряли. — Измеряли море? — переспрашивает Эмма с обалдевшим лицом. Измеряли море, ага. Палками. Да ждали ещё так долго! Обязательно надо было в новолуние. Ладно, не пропадёт наша таверна — на побережье оправились. Хоть куда-нибудь её вытащила. Только мы там целый день проторчали: нос мой обгорел. Она одну палку в воду воткнула, другую в песок и ножом на них чёрточки повырезала. А мне ни слова: что-то бормочет про себя, высчитывает, ходит мокрая туда-сюда между этими палками, передвигает, когда вода шевелится. Вы меня не спрашивайте: я, думаете, понимаю в этом что-нибудь? Я бы и не запомнила, если бы странным мне всё это не казалось. Я стольких ведьм знала, но эта — вечно загадка. Под вечер она все эти палки собрала, опять что-то измерила, и в итоге даёт мне бумагу с одной нарисованной линией. И вот из-за этой чёрточки мы весь день тут торчали? А она говорит: иди к кузнецу, проси сделать ровный куб таким вот размером да из того металла, что на хорошую подкову. Только всё точно должно быть! Именно куб, а не кривой косой какой-нибудь кусок. Ну вот: пришлось с облезлым носом идти к кузнецу, а в кузнице тоже не прохладно, знаете ли. А взамен оплаты отдали её старые золотые обручи. — Что за обручи? От которых она хотела избавиться. Она ничего никогда не выкидывала, даже если противно или ненужное что-то, то всё равно припрячет где-нибудь, запомнит, где что лежит, в карту свою в голове внесёт. Потом обязательно понадобится. Вот и с обручами этими: сначала со злости в траву закинула, а потом всё-таки достала, припрятала. Они из какого-то специального золота сделаны, может, даже из волшебного. Иначе она бы не хотела так от них избавиться. Вам, кажется, интересно это? Я когда её нашла, она совсем не в себе была. Вижу сразу, что не простая человеческая женщина. Руками в меня целится и шипит на своём, на ведьмином. А ничего у неё не получается. Тогда стала в меня землей с камнями швыряться. Я улетела от беды подальше. Но жалко мне её стало. Видно же, что плохо ей. Пропадёт, думаю, совсем. Возвращалась за ней, посматривала. Ручей она нашла, чтобы напиться, а с пропитанием не очень богато вышло. Я тогда стала её подкармливать. Приносила ей нашего нектара и фруктов немного. У нас на острове всего этого добра навалом, а у неё только корешки и орешки. Я ей еду оставлю, а сама сяду подальше, но чтобы видно было меня, да ещё и размером человеческим, чтобы она меня тоже рассмотрела. Видишь, показываюсь, я неопасная, я — фея, зовут меня так-то, делаю вот это, иногда сюда залетаю. Немного болтать с ней стала. Ну как: это я только болтала, а она ест быстро-быстро, а сама на меня смотрит и всегда будто готова бежать. Волосы спутаны по лицу, а из-за них глазища блестят. А однажды я увидела, как она пыталась от этих обручей избавиться. Всё-таки какие-то непростые они были, раз так сложно было снять их. Чего она только не пробовала: маслом ореховым смазывала, веткой ковыряла, согнуть пыталась. Или на камень уложит краешком и камнем сверху долбит. Я думала, она там еду себе готовит, а она все запястья исковыряла себе до крови. Я когда поняла, что она пытается сделать, спрашивать не стала: над ней взлетела, чтобы она меня не достала, и обсыпала её пыльцой. Она не успела испугаться и даже вскрикнуть не успела: ухнула в мох, а сверху — платье её и плащ, и оковы тоже упали. Я приземляюсь рядышком, жду, а она выбирается из-под одежды, шею трогает, по сторонам смотрит, на руки свои, на меня. И столько благодарности в одном только взгляде. Улыбается, и слёзы бегут. В тот день она впервые со мной заговорила. Сначала бросилась к ручью отмываться. Трёт себя и трёт, воду греет прямо вокруг себя. Вижу: пар идёт, а ладони красные. Ведьма огненная. Я тогда ни одного слова не сказала, клянусь. Просто смотрела, как ловко она всё делает. Я со многими ведьмами была знакома, но так любоваться могла только ею, и никакие ссадины или синяки… — Ссадины и синяки? — выскакивает из Эммы. — Вы что-то как-то встревожились. Может, не надо вам про это знать? — Нет-нет, надо! Расскажите, наоборот. Ссадины по лицу и на руках, как будто бы по лесу бежала, дороги не разглядывая. Тут я уже хорошо её рассмотрела. И синяки давние везде по телу, под платьем не угадать. Ну и шрам ещё на лице. Вы только не переживайте так. Она же себя быстро залечила, и дня не прошло. Ведьма ведь. Я тому и любовалась, как она преобразилась, как будто в себя пришла. Даже движения другими стали: уверенными и ловкими. Когда её ничего не стало сдерживать, она себя и показала во всей силе. Сама свой человечий размер вернула, платье прополощенное тут же руками высушила, костёр по щелчку, из дупла припасы достаёт. Туда-сюда, нет её, вот она опять, пропала-появилась. Между деревьями мелькает, ветер за ней не поспевает. У костра колдует, пальцами символы выводит, шепчет. Целое представление мне устроила. Ужином меня угостила. Вешенки жареные с пюре из каштанов под соусом из шиповника. Спасибо, говорит. Я вообще-то не ела человечью еду, мне нектара хватает на целый день. Я из-за неё только приучилась. — Что-то есть так захотелось от этих разговоров. Хлебцы не хотите? — указывает Дини в сторону алтаря. — Серьёзно? «Хлебцы»? — вырывается из Эммы смешок. — Может, я лучше крекеры принесу? У меня рядом, в машине. И суп ещё есть. В баночках. — Давай крекер!

***

Реджина: Мы уже закончили. А ты? Реджина: Ты где? У тебя всё в порядке? Эмма: Я в участке. Проверяю камеры на всякий случай. И Грэму нужно помочь по дорожным работам. Реджина: Эмма, какой участок и Грэм? Ты же в отпуске! Реджина: И у нас расследование. Эмма: Буду через пару часов. Потерпи. Эмма: Скинула тебе на почту данные от Фишер.

***

— Я когда смотрю на всех этих святых, — вытягивает Дини руку в сторону витражного окна, — и вижу эти круги вокруг их голов, думаю: что это ещё может быть? На что это похоже? — И на что? — усмехается Эмма, замечая, как Дини, прищурившись, вертит крекер в руке, пристраивая к образу перед ними. — На подушку. Может, они лежат там, а не стоят. Вот, только проснулись, глаза открыли, руку подняли, чтобы отогнать художника, а он их так и запечатлел. — Подушка, значит. — Ну да, подушка. Потому что не очень-то похожи эти круги на святое сияние. Если бы было настоящее сияние, то и лиц не было бы видно. Правильно ведь? Чего это свет только у затылка? Что, там как-то сильнее святость проявляется? — Логично, — кивает Эмма. — Но для подушки как-то слишком плосковато, — прицеливается она, глядя одним глазом, подгоняя крекер по размеру. — Ну это точно не крекер, — смеётся Дини, наблюдая за Эммой. — Не может быть голова такой маленькой. Даже у феи. Скорее, большая такая хлебная лепёшка, чтобы впрок: и самим, и другим. — Вряд ли, — хмыкает Эмма. — Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божьих, — с улыбкой произносит она. — Почему же? Плоть моя истинно есть пища. И вот: у кого две одежды, тот дай неимущему, у кого есть пища, делай то же. — Да. Раздели с голодным хлеб твой, скитающихся бедных введи в дом, когда увидишь нагого, одень его, и от единокровного твоего не укрывайся, — произносит Эмма на одном дыхании. — Лучше быть двоим вместе, чем одному, ибо они найдут облегчение в общении между собой. Если упадет один, то его поддержит другой. — Но горе одинокому, — продолжает Эмма, но не может закончить. Но горе одинокому, ибо если он упадёт, то никто его не поддержит, — молчат обе.

***

Со временем я научилась понимать, когда у неё будет плохой день. Бывало, встанет уже сама не своя, как будто сон всё ещё её держит. Взгляд потерянный, сама дёрганая, шипит на всё. Разругаемся или прогонит меня. А сама — к ручью. Когда она горевала, слушать было больно: плачет, как обиженный ребёнок. Громко так, аж захлёбывается. Жалко. Обнять бы, но под руку горячую не хочется попасть. За обидой следом злость: проклинает всё, ненавидит всех, весь мир для неё скверный. И подойти страшно: разгневается, и вспыхивает всё вокруг. Она так обычно и плакала: в ручей сядет, за коленки себя обнимет, трясётся или отмывается и ревёт там, в воде, чтобы лес не поджечь. Ни пить, ни есть, ничего не хочет. Потом лежит под деревом мокрая, а взгляд пустой. Я уже знаю, что она потом попросит, поэтому заранее улетаю искать нужные травы и листья. Но мне не нравилось, когда она под каплями ходила: хоть и спокойная, но мёртвая внутри. Лучше бы уж драже весёлых объелись и хохотали до слёз. Так что я научилась понимать, когда день будет плохой, и сразу пыталась её отвлечь. Что-нибудь интересное находила и берегла для неё на потом. Заброшенную деревню или красивый водопад, или тропинку неизведанную, или вещицу какую-нибудь странную. Мне всего интересней другие живые существа: с ними и поболтать можно и интересное что-нибудь узнать. Она — другая. Ей это всё не нужно. Она всех сторонилась. Хотя однажды заинтересовали её двое заблудившихся. Странно, что заблудились, ведь он с виду — охотник-следопыт, а она — совсем тогда молоденькая, забавная такая. Ругались они крепко: он упрямо вперёд шёл, а она его останавливала. Он что-то там пригнётся, присмотрится, идёт. А она как завизжит на весь лес, за ногу его схватит и не пускает. Он аккуратно так руки её расцепляет и дальше идёт. Мы с Ведьмой долго за ними наблюдали. Любопытно было. Это сейчас они все повырастали и ходят по городу, важные такие, она ещё суету какую-нибудь вечно устроит, — и смех её звонко разлетается под высоким потолком. Я не сразу поняла, что Ведьма их нарочно по своим следам водит. Раскидает всюду метки и наблюдает, а я — с ней. Они целый день идут, выслеживают: он молчит, она кричит. Ну, никого они не находят, конечно же. Иногда Ведьма веселилась и оставляла им что-нибудь на полянке: кучку шишек или желудей, мхом кружочек выложит или горсть малины на лопух насыпет. Охотник рычит от досады, а девушка по сторонам глазеет, сама малину лопает, круглощёкая. Ресницами хлопает во все стороны. Только сложно в лесу отыскать фею, если она сама не хочет показаться, а про Лесную Ведьму я вообще молчу. Мы сверху обычно за ними приглядывали. Они вроде и ругались, но он её не прогонял, учил даже, как из лука стрелять, как зверя выследить. Есть-то им надо тоже. Одними шишками и малиной сыт не будешь. Он птицу глиной обмазывает, костёр разводит, она смотрит во все глаза, спрашивает. Потом ужинают, ко сну готовятся, стемнело давно, и она ему давай театр из теней устраивать, пока костёр не потух. Да ещё и на разные фигуры и голоса, ещё и с песнями. Интересно так показывала, смешно даже. Милая она очень. Мы сидим в кустах недалеко, голос её звонкий слушаем, в кулачки хихикаем. Охотник только всегда хмур и молчалив, и девушка опять его уговаривает забыть про поиски и вернуться. Он ей про свою волю начинает плакаться, а она его к сердцевому мастеру отправлять. Я не знаю, зачем Ведьма это делала, но мы за ними до поздней осени приглядывали, пока девушка однажды ночью не сбежала. Пьяными ягодами накормила его и связала. Лук стащила и сбежала. Стрелы чуть не забыла, я даже чуть не вскрикнула, но она вовремя спохватилась. Лучше всего отвлечься Ведьме помогала её «готовка». Она так и говорила всегда «приступаем к готовке», как будто жарить будет или варить. Но я-то знала, что это не про еду. Это как сигнал, что теперь нужно быть тихой-тихой, вообще не дышать, ничего не спрашивать и под руками не болтаться. «Приступаем к готовке, повторяем правила». Как будто мы обе что-то будем делать, но Ведьма конечно и близко меня не подпускала к своей «кухне». Больше всего я помню эту цокающую машинку, которая отстукивает время. Ведьма объяснила, что это — самое важное. Время даст точность, а потому полноту и качество. У неё на каждый рецепт был счёт и стишок, чтобы не сбиться. Один я запомнила хорошо, потому что на нормальном языке, на нашем общем. В земле зерно, водой орошено, к солнцу пробивалось, на ветру качалось. И всё повторяет, повторяет в такт, сама пальцы загибает. Отсчитывает и снимает варево с огня. Потом измеряет по весу, потом что-то смешивает и уже на своём языке всё говорит. Ещё вот про кошку, помню, было что-то. Бежала кошка по дорожке, увидела мышку, цап за ножку. Иногда у неё не получалось что-нибудь: вот тут надо было быть начеку. Как психанёт! И сразу что-нибудь вспыхнет рядом. Однажды я подумала — всё, сгорим. Огонь уже пошёл дальше поляны, и я испугалась. Мне в огне легко сгинуть. Дым горький, крылья хрупкие: сразу не улететь — потом не выбраться. И она что-то сделала такое, что воздух как будто исчез: разом схлопнулся, из-под крыльев ушел, и я упала. Она меня в ладонях трясёт: Дини, а ну-ка очнись давай! Приятно, конечно, что волнуется, но в воду-то зачем было окунать? Крылья потом свои на солнце сушила. Она психи свои старалась сдерживать, но у неё не всегда получалось. Прольёт что-нибудь, зашипит, потом стихнет. Любишь кошку, люби и царапки, говорила. Царапки не любишь, кошку не приголубишь. Сама себя заговаривала, чтобы не поджечь ничего. — А что с кошками? Как вообще у неё с животными? — С животными? А как ещё? Чаще всего она их ела или яд с них собирала. Какие ещё дела с животными могут быть в лесу? Либо они тебя, либо ты их, либо каждый своей дорогой. У неё были заговоры на зверя. Она и меня пыталась научить, но у меня только слюни вылетают, когда я пытаюсь. Вот, слушай. Одни только «с», «к», «х» да «ш». Ничегошеньки не вспомню уже сейчас. Помню, есть фраза, которая значит «я тебя не трону, ты меня не тронь». Это если зверь большой или опасный и надо просто пройти мимо. Есть ещё одна для того, чтобы животное застыло. Цепенеют прямо перед ней. Она так яд обычно собирала: со змей, лягушек, пауков. Но чаще работала с растениями и грибами. Больше ей нравилось, когда ничего не двигается, и всё зависит только от неё. Вслух считает, всё проговаривает, в бутылочку сцеживает, перчатки снимает, но руки всё равно потом обрабатывает. — Какие-то особые перчатки? Для опасного колдовства перчатки, чёрной смолой по два раза обработанные. Машинку для времени мы достали, грузики она понаделала по железному кубику, потом надо было рабочую одежду для неё сшить. Тут уж нам пришлось до острова моего добираться, чтобы снять с неё мерки и сделать несколько нарядов из наших безразмерных материалов. Так-то она в подол свой всё собирала, смешно так его ещё закинет, за пояс обвяжет, как карман огромный, а для меня — гамак. Любила я там спрятаться. Но платье давно всё истрепалось, а плащ она пустила на лечебные повязки с мазью. Да и человечья одежда никуда не годилась, когда она туда-сюда свой размер меняла. Переодеться ведь надо, чтобы голышом не летать. Весной и осенью всё же прохладно, а если ещё и повыше забраться… Гардеробная в дупле: ищи его потом. Вот и сделали мы для неё костюмы под каждый облик и специальные перчатки, чтобы ей не отравиться случайно. «Приступаем к готовке, повторяем правила», и в правилах обязательно было про безопасность: перчатки, обработка рук, волосы собрать, лицо повязкой прикрыть, противоядие приготовить на всякий случай. У неё и так с собой всегда целый спасательный набор был. Однажды ногу случайно проколола ядовитым шипом, даже не вскрикнула, зубы стиснула, в карманах шарит. А мне страшно: кровь бежит из раны. Она, значит, в кармане шарит, а мне сама говорит, и ещё спокойно так: если, говорит, не успею и упаду, разжуй траву и затолкай в рану. Врать не буду: я сразу в обморок свалилась от одного описания. Очухиваюсь, а она уже всё сделала, как и говорила: жёваную траву засунула в ногу и ещё потом отваром каким-то себя поила. Так что если противоядия нет под рукой, опасного ничего собирать не будет, а только снадобья сварит. По бутылочкам Лекаря разольёт всё и сидит довольная. Потом она даже придумала для ускорения всё уменьшать, варить, как ей надо, по новым расчётам и пропорциям, а потом в нужный размер возвращать. Какой процент хочешь за свою пыльцу, Дини? — спрашивает меня. А я смеюсь. Не нужен мне твой процент! Своди меня уж в таверну. А то так и дождёмся зимы, и мне уже на остров нужно будет собираться. Я звала её к нам на зимовку каждый раз, но тяжко ей было на острове. Вместо леса — заросли. Кругом вода. До большой земли далеко и либо вплавь с русалками, либо с птицами перелётными в сезон. Не любила она там бывать, как темница для неё. Покоя себя не находила там. Один раз я её всё-таки уболтала, но она сбежала на землю, весны не дождавшись. Не знаю, как она смогла: она моря опасалась, не любила глубину. Всё больше по речкам, до по лесам. Вот жила бы с нами. Я её и в сестринство наше звала, готовилась с Главной Феей беседу вести, но Ведьма не искала ни дома, ни сестёр, ни наставницы. Хотела отвлечься. Ну и это по моей части как раз. Для таверны у неё был особенный облик — красавчик хмурый Джек Блэк. Ох и посмеялась я! В ту пору пьяных бывших вояк на каждой дороге можно было встретить. Войско-то всё распустили, вот они и распустились: то в деревню завалятся, барашков распугают, то по старой привычке за пошлиной к кому-нибудь на рынке пристанут. Поэтому Ведьма порешала, что в таверну она пойдёт только в мужском обличье. Плечи побольше себе накидала, а бёдра поуже стянула, в общем, что не надо, то спрятала, что нужно, то приделала. Больше всего с лицом всегда возилась. Подбородок пошире, брови погуще, щетину везде понатыкала и усы пустила густые, как её волос, а глаза-то её всё равно. Хотела быть поугрюмей, а вышла милейшим симпатяшкой. Волосы короткие кудрями пошли, ресницы пушистые, взгляд её — Ведьмин. Я смотрю на неё — хохочу. Она смутилась вся, давай басить: что переделать, давай говори! Зеркал она избегала, поэтому облик через мои слова колдовала. Да не знаю я, почему избегала — боялась она в зеркало смотреться. В воду только могла заглянуть, но там разве рассмотришь все детали? Поэтому и спрашивала меня, как и что ей где приделать. А я ещё больше смеюсь с её голоса низкого. Брови ещё гуще делает, на глаза скоро упадут. Так, спрашивает, страшнее? Разве что смешнее. Шляпу нахлобучили на неё, усы причесали и пошли. Красивая она такая. Даже если в облике, всё равно её глаза и взгляд её. Утром рано поднимется, лицо умоет, напиток крепкий из желудей себе заваривает. Улыбнётся, глядя на огонь, рукой его пригладит ласково, а он затанцует для неё. Смеётся. Красивая. Не любила она, когда так говорю. Недотрога. Обижалась ещё потом. А мне что поделать? Молчать, что ли, весь день летать? Ну если красивая, и слово само на язык просится. Ну, значит, наконец-то Джек повёл меня в таверну. Внимания к себе не хотела привлекать, ни парням, ни девицам не желала понравиться, но получила угощение и от главного разбойника, а ведь с ним у Ведьмы давние счёты, и от самой Волчицы. Волчица? Так в таверне которая управляет. Мне Ведьма объяснила потом, что оборотни они. А я всё думала, почему на полнолуние таверна на замке? Ну мы бы и не пошли в полнолуние, она такую ночь для другого всегда берегла, чтобы с Луной говорить. — Дини, подожди! Что за Волчица? Как это — оборотень? И что за счёты с разбойником? Как его зовут? И про луну ничего не понятно! Да тут я, никуда не улетела. Мне ещё скамейки нужно протереть и пол вымести. Не вскакивай, потом уберём. Говорила она с Луной каждый месяц, как ты до этого перед алтарём разговаривала сама с собой. Не знаю, можно ли сказать, что молитва. Выглядит по-другому: полянка должна быть открытая, чтобы свет лунный падал на неё, садится всегда на землю, на Луну смотрит и говорит с ней. На своём, на ведьмином. Я не знала её языка, хотя не в первый раз слышала. И видела такое не в первый раз. Многие ведьмы, даже те, что в деревнях приучились жить, уходили в полнолуние в лес, так же полянку себе выискивали и садились говорить. Платки только снимали с головы. Летишь, сверху смотришь, особенно если небо чистое, то видно под яркой луной: рыжеволосые раскачиваются. — Рыжеволосые? — Да-да! Вот тут и загадка для меня была. Я сначала думала, она красится. Так некоторые ведьмы тоже делали, но видно всё равно, как рыжий корень пробивается. Сколько я её волосы не разглядывала, не нашла ничего. Хотя, может, заклинанием держала? Вот я и гадала поэтому: откуда она такая взялась? Ведьма ведьмой, тут без вопросов. Но в те времена ведьм можно было легко надвое поделить: блондинки, как все наши местные, и рыжие, иноземные. А Лесная Ведьма откуда тогда? С Севера, с Востока? Вообще из другой стороны? Но языком она тем же владеет и с Луной точно так же разговаривает. На полянке усядется, дыхание успокоит, и льются из неё слова и слёзы. А где-то вдалеке Волчица воет на ту же луну. Страшно красиво. Нет, ни с кем она дружбу не водила. Людей сторонилась и ведьм других тоже не приветствовала. Хотя местных она знала хорошо и повадки их могла описать как по книге. Вот, с той же самой Волчицей. Мне почему-то думалось, ты знаешь про оборотней. Можно менять вид по желанию, тогда облик. Но бывает так, что не по желанию, а по природе облик сам тебя в зверя берёт: оборачивает. Оборотней у нас не так много водилось. Дракониха в горах лютовала, и в лесу раз в месяц можно было волчий вой услышать. Мы когда в таверне как следует отпировали и кучу монет выложили, Волчица нам угощение принесла за счёт заведения. Стоит, рассказывает, сама на Джека поглядывает, всё ближе к нему подкатывает. Джек что-то поднапрягся, брови в кучу, а я еле смех сдерживаю. Ну и пьяные мы уже были тогда. С тех пор Лесная Ведьма стала духами мазаться, когда Джеком собиралась становиться. Ужас, а не духи. Она разные варианты пробовала, но… — Зачем духи? Для Волчицы? Для Волчицы, да, ага, ну да. От Волчицы. Смесь перца и табака делала: в мешочек запихает, на шею повесит, сама сидит чихает, усы колышатся. Смешная. Коричневые крепкие зёрна в порошок молола, прям на волосы себе сыпала. Остановилась на цитрусовых: у Лекаря как раз маслами обзавелась. Вот это приятней гораздо, чем чёрный перец и табак. Мазалась, чтобы запах свой перебить. — Получается, она знала Волчицу до похода в таверну? — Почему это? — Ну, если ты в одно время Джек, а в другое — не Джек, а Волчица узнаёт тебя не по внешности, а по запаху, то только тогда и стоит прятаться. Так? — Да не знаю я. Может быть, и так. Но только когда она не Джек, она кто угодно может быть. Видишь, у неё облики были и для рынка, и для Лекаря. Прям как наряды она их меняла. Она и меня иногда изображала. Напугает до жути, смеётся. Смешно ей. Долго мы раздумывали, какой будет облик для Лекаря. От этого ведь зависело, пойдём мы в таверну уже наконец или нет! Его она точно не знала, потому что всё у меня выпрашивала, какой он сам по себе: по одежде, по характеру, по делу. Хотела ему приглянуться с первого раза. Я говорю: давай на жену его тебя похожей сделаем! Она отказывается: говорит, мне дела с ним делать, а не любовь изображать. И костюм мы под него подгоняли, и волосы его каштановые прикрутили, даже взгляд его лихорадочный пытались, когда он товар свой расписывает, но она и без стараний сама вся лихорадочная становилась, если нужно было дела решать. От его жены оставили в облике пару белых прядей. Ведьма плюётся: странно, говорит, выглядит. А мне понравилось! Уговорила её оставить. Я ведь и так столько всего узнала про этого Лекаря, хоть тут меня послушай. Его я не сильно часто до этого видела: пару раз он к нам заглядывал, когда у Главной Феи обменивал сонные травы на нашу размерную пыльцу. Ну и в избушку его пару раз заглядывала, чтобы достать для Ведьмы смешного-сладкого. В плохие дни либо капли её спасали, либо сладкое и смешное. Мёдом могла объедаться, пока тошно ей не становилось. Что-то я куда-то улетела не туда. — Разбойник. А! Да. Робин Гуд и вся его шайка. Как-то она мне по весне рассказала, что с ней приключилось, пока я на острове зимовала. Поймали её разбойники, отвели в свой лагерь. Мало им показалось воровства на королевских дорогах. Может, там они и увидели объявления с её лицом? Обычно его можно было увидеть в людных местах, в деревнях поближе и на больших дорогах. Ну так в общем, схватили они Ведьму, и она мне всё это рассказывает. Мне страшно. Она улыбается. Притащили к себе, а она не сопротивлялась. Мне ещё страшнее. Я как вспомню, какой её в первый раз встретила. А она мне: Дини, не делай такие глаза, слушай дальше. Как только дошли до разбойничьих шалашей, она всех и приворожила. Никогда, говорит, такого не пробовала, решила, что случай подходящий. Я ей: а если не сработало бы? Она мне: не сработало бы, усыпила бы всех. У неё всегда сто вариантов на одну проблему, но сомнительные часто. Отчаянная она. Ну, в общем, сработало: приворожила. Они всю зиму ей прислуживали, послушные по струнке ходили, всё наворованное пошли раздавать. Суп их научила варить из осиновой коры, сама рябчиков научилась у них ловить в снег. Отлично, в общем, повеселилась без меня! Меня дождаться не могла? Смеётся. Хорошо было, когда она не грустила. Пошутить тоже могла. Взгляд озорной ведьмин. Иногда дразнила меня, придумывала всякие смешные кличалки. Дини-Дини — всё лицо в малине. Или «волосы все в паутине». Или ещё что-нибудь. Любила словами баловаться. Я скучаю по тем временам. Я ведь даже и не думала, что получится у меня её выманить из этого леса. В таверну мы потом ходили только так. Там Робин Гуд её и угощал! Джека то есть. Пьяный ещё подсел, эля нам понаставил. Не знали, куда от него деться. С пиратом ещё этим поцапался, ушли на улицу разбираться. Я шепчу: ты что, всё ещё его не расколдовала? А она мне: ничего не знаю, всё уже должно выветриться, оно работает от силы пару месяцев. Она этих разбойников потом ещё не раз дурила, они от неё сбежали в соседнее Королевство. Не знаю, как она в этом лесу зимой выживала. Она мне: Дини, не волнуйся за меня. Я и есть огонь, никакой холод мне не страшен. А я что, не вижу что ли, какая она худая каждую весну? Она мне однажды показала, как греется, чтобы я не пугалась. Так я ещё больше испугалась. Голая, босая в костёр шагнула, и пламя все её обняло до самой макушки. Вот-вот, я тоже так рот себе зажала, чтобы не закричать. Ладно, думаю, кожа: видела уже, как огонь прямо у неё на руках получается, но волосы ведь сгорят все! Нет. Волосы вверх поднимаются и тоже как огонь, язычками танцуют к небу. Вся красная. Огненная ведьма. Горячая. Жар от неё потом шёл ещё долго. Но кормиться зимой всё равно сложнее. Каждый февраль я с запасом нектара ждала, когда уже птицы полетят в нужную сторону или русалок сидела подзывала. Каждый раз боялась, что поймают Ведьму и больше мне с ней не увидеться. Её кто только не разыскивал, и что только не придумывали. Один раз, помню, разлетелся слух, что нашли её мертвой. В какой-то деревушке достали утопленницу, что точно подходила под объявление. А я только с зимовки прилетела. Все наши места лесные проверила: нет её нигде. Полетела в ту деревню, а там пусто. Дома выжжены, людей нет. Думаю всё: поймали её, она и вспыхнула. Я знала всегда, что когда-нибудь мы с ней расстанемся. Но только не так. Полетела её оплакивать в то место, где мы с ней в первый раз встретились. А она там сидит, ноги в воде полощет. Меня увидела — улыбнулась. Оказалось, та девушка просто была очень похожа. Хотели награду за неё получить. На всякие хитрости люди шли. Ну вот когда мы в таверну собрались в первый раз, я всё боялась про эти объявления. Готовилась, как ей сказать, чтобы она в лес ещё дальше не сбежала. А она сама мне совсем заранее говорит: Дини, мы когда на дорогу выйдем, и ты увидишь везде объявления с моим лицом, не кричи и пальцем не показывай, иди молча, будто так и должно быть. И в таверне тоже веди себя подобающе. Да, так и сказала. Подобающе. Она и в лесу выпендривалась. Перед кем, спрашивается? Передо мной-то не надо, я её всякой видела. Полянку и ту от шишек расчистит, приберётся, всё расставит. Рыбу зажарит, кореньев натушит, но без посуды есть не будет. Из глины или из бересты, на крайний случай из листьев, что побольше и поплотнее. Разложит всё. Трапезничает, а щёки в саже измазались, пока готовила. Сижу, молчу, терплю, чтобы не засмеяться. В зеркало ведь не смотрит. Но чистюля — таких поискать. Так и в таверне с ней когда ели, она приборы все разложит перед собой, усядется ровно, вкушает. Я ей: ты же Джек Блэк, ноги хоть растопырь немного или испачкайся, а то сдашь себя. Но когда она пить стала, усы сами в кружку полезли. У меня эль через нос вышел из-за неё. Сидит, ворчит на собственные усы. Спорили с ней часто. В основном из-за политики, экономики и социологии. Нет, про другое она говорить не желала, только так с ней можно было пообщаться. На второй кружке обычно начинается у нас. Она мне: ничего ты не понимаешь. Как это я не понимаю? Я хоть кое с кем общаюсь, в отличие от неё, слушаю, что где скажут, слежу за обстановкой. Ты вот сама и не понимаешь! В лесу да по болотам не сильно много новостей узнаешь. И вид у неё такой при этом важный, что бешенство берёт. Я ей: хорошо ведь теперь, когда не надо пошлину платить, а самим торговать как вздумается. Она мне: ты хоть раз торговала? Ты хоть понимаешь, за что пошлину надо было в казну? Я ей: а разве лучше было при Короле, когда каждый второй мальчишка в воины на постоянную службу мечтал попасть? Она мне: а разве лучше сейчас, когда они обученные и с оружием по деревням шастают? А я ей: на троне женщина, да ещё и ведьма, когда хоть такое было? Она меня за руку хватает, тише велит говорить. И отвечает: мало ты знаешь и ничего не понимаешь. Не важно, кто на троне: если ради личной выгоды, то нет разницы — тролль-король или ведьма-королева. Никто ей не нравился, ничего её не устраивало. А потом ещё и про внешнюю политику начинает, и про разрушенный союз Королевств, да про последствия, и про ослабленную защиту со стороны моря. Фразами сложными закидывает, умностями своими сверкает. Ну не сильна я во внешней политике! Мне всегда было любопытно, что у неё за дела со Злой Королевой. Бояться она её не боялась, но пряталась ведь от неё. От неё или от другой ведьмы, точно. Мы однажды на рынок собирались, я её заждалась. У неё для рынка был ещё один облик — «всезнающая ворчливая женщина». Ну это чтобы сторговаться по лучшей цене. Я ей: Ведьма, зачем тебе облик? Ты такая и есть. Она мне: тихо, не мешай, лучше проверь, всё ли так. Обязательно должна была выглядеть постарше, морщины налепит, лицо посуровей, брови хмурые, но не как у Джека, а как у сильно думающей и всюду видящей подвох. Плечи пониже, в бедрах пошире, руки за спину спрячет. Заждалась я её, уже канючить начала. А она к погоде прислушивается, чтобы плащ подобрать: полегче, потеплее? Да сколько можно уже? Столько времени на облик уходило, и мне ведь ещё надо помогать, говорить где что куда приделать, наблюдать, как она лицо своё меняет постоянно. А так надела бы кулон, и пошли бы. А она отказывалась: значит, не только от людей пряталась. — Ничё не поняла. Ну я вижу-вижу, сейчас. Если ведьма людям лица показывать не хочет, может отвлечь их. Это если незаметной хочешь остаться в людном месте. Обычно для этого используется элемент одежды или украшение. Любая вещь, вообще-то, но чтобы на виду была: шарф, пуговица странная, пряжка у ремня, что угодно. Отвлекалка называется. И если с такой ведьмой встретиться, то ничего не запомнишь, кроме этого: глаза как будто примагничиваются и дальше этого не идут. Такое я редко видела, а может, просто не помню, потому что в этом-то и суть: помнишь только эту деталь. Но мне ведьма одна рассказала про этот секрет: ведьма ведьму видит, остальные — нет. — Ведьма ведьму видит, — проговаривает Эмма. — Отвлекалочка, значит. — Да, она. Вот у Лесной Ведьмы был свой кулон, я в её кармане-гамаке видела, валялся он там у неё… — Сапоги… — бормочет Эмма задумчиво. — Ну точно помню: валялся. Красный круглый такой… — Какой?! — Такой. Красный круглый. Она его звала Лунным Затмением. — Дини. Скажи мне. До конца скажи, какой у неё был облик для рынка? Ну этот плащ до пола. Не знаю, почему обязательно всезнающая ворчливая женщина должна именно такой носить, но пусть. Я туда уже не лезла. Хотя летом-то жарко совсем в чёрном, но я уже молчу. Кошель свой обязательно через плечо перекинет: торговаться ведь ходили, не просто так. Хитрый замочек, сразу не залезешь и поближе к телу, под бочок. Осторожная очень была, будто всю жизнь по рынку ходила. Хотя до этого — всё в лесу пряталась. Как у неё дела пошли с Лекарем, так и в люди с ней хоть стали выходить почаще. Про лицо я тебе говорила уже: постарше да поугрюмей. — А волосы? — Волосы? Рыжие с сединой. Ну тут она уж что-то переборщила с возрастом. Она конечно любила повыпендриваться и знаниями своими посверкать, но не настолько же лет. — Почему именно рыжие? Зачем? — Чтобы с толпой смешаться. Так лучше всего прятаться. В то время ведьмы перестали прятаться. Я же говорю: на троне женщина-ведьма. В наших землях с роду такого не случалось. Они когда платки сняли, да многие ещё из лесу повыходили, так на рынке каждая третья — ведьма. Поэтому отвлекалка и не сработала бы. Каждая третья бы тебя запомнила. Торгуют или просто гуляют: в одиночку или с дочерьми. — В одиночку? Почему ты сказала именно так? «В одиночку или с детьми». — С дочерьми. От ведьмы может быть только ведьма. У ведьмы сына не может быть. И с мужчиной ведьма вряд ли будет делить хозяйство. Скорее одна или с другой ведьмой. Но в лесу чаще можно было встретить одиночек. — Почему они вообще прятались? От кого прятаться? — От смерти. Бежали ведьмы в наши земли, прибывали к нам из-за моря. Я боялась даже спрашивать, что с ними там делали: по глазам и так было ясно, что несладко им пришлось. Они ведь не просто так в лесу скрывались, не просто так волосы прятали под краской или платками. В наших землях нашли спасение, только к людям доверия у них не было. Потому и носили отвлекалку. — Ведьма ведьму видит, — проговаривает Эмма опять. — Дини, скажи, а ваши ведьмы, которые местные, они какие? Такие же? Есть у них различия, помимо цвета волос. Язык общий, например. Но наши с Луной не разговаривали. Праздники тоже общие имелись. Лесная Ведьма очень любила февральский, всё хотела меня пирогами угостить, да только я каждый раз в это время на острове была. Приезжие ведьмы сильны были в лечении, в травах да и вообще во всём растительном. Местные ведьмы могли заниматься чем угодно. Некоторые даже и не ведьмичали, жили обычной людской жизнью, хозяйством только занимались или на рынке торговали. Самое основное различие — страх. Его видно сразу. Лесная Ведьма всегда была настороже. Она не только людей сторонилась, но и вообще всегда пряталась. Даже в лесу надо было быть начеку. Я её в таверну когда вытащила — сама себе не верила. А потом уже и на рынок стали ходить. Я же вижу: она сама собирается, как на праздник. Ну могла бы и побыстрее собираться, раз так хочется. А на рынке напрягается вся. По сторонам зыркает, сумку-кошелёк рукой придерживает, монетки мне даёт. Иди, говорит, выбирай угощение себе и мне. Потом немного выдохнет, идёт торговаться. Любила она выпекать сладости: муки наберет, яиц, сливок. Только печки в лесу нет, всё на углях. Испекла мне наконец-то пирог. Яблочный вкус во рту тает, специи пряные язык щекочут. Вкусно так было! Она ест, мою похвалу слушает, сама грустная. Сахара, говорит, мало. А я же вижу, что не в сахаре дело.

***

— Я всегда знала, что мы с ней расстанемся. Главная Фея говорила: добро сделаешь — отступи и отпусти. А привязываться нельзя. — Почему? — Потому что разный век у фей и ведьм. Ведьмы хоть тогда и подольше людей жили, но всё равно. Я же тебе сказала: нам нельзя ни с кем встречаться. Мы только с сёстрами есть друг у друга. Мы с сёстрами и Главная Фея. И зачем им понадобилось целое Королевство? Нам и на острове было неплохо, и деньги нам никакие не нужны. Сестра Грейс мне поведала, что следят за мной, чтобы вывести на Лесную Ведьму Злую Королеву. Что слышала она, как Злая Королева вела беседы с Главной Феей. И если Злая Королева не поговорит с Ведьмой, то ждёт нас всех большая беда. Проклятье. Сказала мне, чтобы я летела со всех крыльев и предупредила Лесную Ведьму. Я испугалась так, — замолкает Дини. — Это ловушка была? — Я уже потом поняла. Её нигде не было. Я все наши места облетела, в каждое дупло заглянула, за веточку, под листик. Не могли ведь её раньше поймать? Я думаю, она сбежала. В нашем первом месте, где я её нашла, оставила она мне записку на собственном объявлении: к пню ножом приколола, а с другой стороны текст. Дини, возьми себе монеты, трать с умом, обо мне не грусти и сдуй текст, чтобы тебя не допрашивали. Всё оставила: и часики свои, и кубики. Зачем мне эти монеты без неё? Нельзя было привязываться.

***

Шаркающий звук разлетается по рядам скамеек. Мысль закручивается. Верить никому нельзя. Нельзя никому верить. Скрываются. Сговорились. Забыли. Исказили. Нельзя верить словам, глазам, описанию, изображению, воспоминаниям. Если на внешность нельзя опереться, то на что можно? Ни фоторобота, ни идентифицирующих документов, ни отпечатков пальцев, ни слепков зубов. На что можно опереться? Она так не поверит. Точно не поверит. На логику можно опереться. Реджине важна логика. Но факты важнее, это точно. На что ещё можно опереться? — Эй, шериф-частный детектив! Хватит! Дальше я сама. Можно опереться на поведение. Профили составить. — Шериф Эмма! — и Эмма слышит наконец. — Хватит, говорю. Я сама всё сделаю. Моя же работа. Я тут волонтёрка по любому делу. — Точно? — не отдаёт Эмма тряпку в протянутую руку. — Каждая по своей работе. Ты лучше своё дело сделай, на моё не отвлекайтесь. Когда она стала устраивать эти встречи, ну эта, наша главная затейница, когда стали проводить встречи, я всё ждала, когда Лесная Ведьма уже появится. Сюда много кто приходил, но она ни разу не объявилась. Когда Проклятье пало, я в лес полетела. То есть побежала. По старой привычке. Я же не знала, где она живёт. Лицо помню, места не знаю. А потом я её на улице встретила, но она не откликнулась. Я обознаться не могла. Она хоть волосы себе и порезала и теперь всегда на виду, Ведьму я узнаю точно. Подхожу к ней, в лицо смотрю, а взгляд такой, что не узнаёт меня. Я просто вот что думаю: Проклятье ещё не пало до конца. — Давай тряпку мне. Я сама тут управлюсь.

***

На что ещё можно опереться? На свидетеля, который видел обеих.