Без поцелуя не считается

— Ты как? — ещё раз спрашивает Эмма, и Реджина мотает головой, пряча взгляд. — Да как ещё? Непонятно что ли? — шипит Зелена, и Реджина ворчит на неё, и Зелена тоже ворчит в ответ. — Эй! — обрывает их Эмма. — Может, хватит уже говорить на другом языке? Это какой вообще? Испанский? — Да не может она пока что, — трясёт рукой Зелена, и Реджина ругается на своём, хмуря брови. — Что она говорит? — спрашивает Эмма у Зелены. — Матерится она. Ма-те-рит-ся. Что? — переводит она взгляд на Реджину. — Я? Я ничего не делала! Это был обычный сорок девятый. — Ладно, — поднимается Эмма с земли. — Надо хотя бы одежду поменять, — смотрит она на Реджину. — Ну, ты простудишься ведь. Ты босая и в воде была непонятно сколько. Давайте домой, — оглядывается она. — А где твой дом? — бросает она взгляд на Зелену. — Вон там, — кивает Зелена не глядя, но Реджина яростно протестует. Эмма, не спрашивая, смотрит на Зелену в ожидании. — Она говорит, что домой ни ногой. Реджина, брось, — переводит она взгляд на сестру. — Ну подумаешь, вспыхнула. В первый раз что ли? Что? Ну и что? Думаешь, и так не понятно? Кха! — отворачивается она, приподнимая брови. — Ну и ладно, как скажешь. — И что? — переводит Эмма взгляд с одной на другую. — Что вы только что обсудили? — Остаёмся здесь, видимо, — отряхивает Зелена комья грязи с платья. — Тут ведь гореть нечему. Всего лишь заповедник по левую сторону в целую тучу акров, — и Реджина шлёпает её по ноге. — Блин, — трёт Эмма лоб. — Тачку бы сюда хотя бы. Так где дом-то? Реджина опять что-то говорит Зелене, и Зелена отвечает на их языке. — Нет, — мотает она головой. — Нет. Я не буду её переносить. Я не буду тебя оставлять. Нет. Эмма ничего не понимает, но замечает, как Реджина поджимает губы и отворачивается.

***

— Вот скажи, чем я думала, когда выбирала деревянный дом? — смотрит Зелена на него со стороны: из окошка торчит проросший стебель, ступеньки покосились из-за вздыбившейся земли. — Я ведь знала, что ты приедешь. Ну, не прям чтоб знала, но очень надеялась. Богиня меня услышала, — тише произносит она и сразу же громче и с вызовом. — Вообще-то думала, вы немного поторопитесь, — отвлекается она на грохот в доме. — Ведь она давно уже в мой дом залезла. И расспросила там всех. Даже уже отправлялась меня искать в одиночку. Знаешь, а эта твоя человеческая девушка вроде ничего. Сообразительная. Ты ей про себя что ли не рассказала? — переводит она взгляд на Реджину, и та мотает головой. — А когда скажешь? — и Реджина коротко пожимает плечами. — Реджина. Сколько памяти ты отсекла? На что делала зелье? — и Реджина просто молчит. — Да как же ты мне ответишь? — отворачивается Зелена, досадно выдыхая. — Ну, и конечно же, ты не закладывала обратный ход. А если и закладывала, то как его теперь вспомнить? — ворчит она недовольно. — Мать бы за такое просто… — Мамы нет, — отрезает Реджина. — Выслушай меня, Реджина! — разворачивается к ней Зелена. — Нет. Я не готова говорить. — Ну хотя бы послушай, — бросает Зелена взгляд на дом, прислушиваясь. — Пока она всё собирает. — Я не могу сейчас, — сжимает Реджина кулаки и скорее скрещивает руки, стягивая живот. — Я не хочу про это думать. Я не могу… — Хорошо-хорошо, — торопливо отвечает Зелена. — Эх… Надо было ей сказать, чтобы на всех взяла сорок девятого рецепта, — и у Реджины вырывается смешок-всхлип. Она подрагивает, будто смеётся, но тут же прячет лицо в ладони. Зелена молча обнимает её, и они покачиваются, пока Эмма в доме гремит и шумит, собирая вещи.

***

— Так, чё тут как? — поднимает Эмма палки повыше. — Вот это сюда, кажется. А это потом куда? — бросает она взгляд на инструкцию на земле. Бумажный листик переворачивается и она ругается, придавливая его палочкой, чтоб не улетел. Палатка не хочет собираться с первого раза, а Мэри Маргарет ведь ей что-то там ещё какие-то детали говорила дополнительные. Реджина торопится, глядя на страдания Эммы: ловко перетягивает пояс платья. Забытые ощущения лёгкости хлопка на теле. Подбирает подол, подворачивая и затыкая за пояс. Ноги босые, и под ними устойчивая земля и мягкая трава. — Во! Другое дело, — оглядывает её Зелена со всех сторон. — А девушка твоя человеческая так и будет ходить в трусах и в майке? Платья не носит? — Её Эмма зовут, — собирается Реджина перетянуть волосы, но понимает, что они короткие и нет в этом нужды. — Да уж познакомились мы с ней, как видишь. Реджина молча бросается к Эмме, и Зелена медленно следует за ней. — А отдых на природе, кажется, и правда не для вас, да? — выкрикивает она. — Офисные сотруднички. Давай сюда, — и они борются с Эммой за палки, пока Реджина вчитывается в инструкцию. И наверное, может быть есть в этом хоть какой-нибудь смысл. И пока есть инструкция, которая говорит тебе, что с чем сложить, чтобы вышел результат, то можно ей следовать. Пока есть какие-нибудь правила, можно их выполнять. А когда смысл станет просто словом, и правила рассыпятся, как любое заклинание иллюзии, можно выдумать собственные, чтобы протянуть день. Чтобы притвориться, что правила твои и значит, не чужие, и значит, жизнь пока что принадлежит тебе. Ещё день. И считать. Есть ли в этом хоть какой-нибудь смысл? Внимание на внимании. — Верёвкой нужно обвязать в центре сверху, — указывает Реджина. — Потом только тент. — Реджина говорит, — переводит Зелена, — что верёвкой нужно обвязать в центре. — Поняла! — откликается Эмма Зелене, а потом сразу смотрит на Реджину. — Поняла, — улыбается. Реджина пока не может ей ответить тем же. И пока есть инструкция, ты делаешь и почти не думаешь. И тут уже твоё тело тебе говорит, что пора бы поесть, а значит, прошло какое-то время, и значит, у времени есть ход, и появляются другие мысли. — А какой сегодня день? — волнуется Реджина. Сколько она вообще проспала? — Пятнадцатое декабря, — выдаёт Зелена с серьезным видом, и Эмма косится на неё с подозрением, не сразу понимая, о чём речь, но раскусывая, усмехается. — Реджина, сегодня суббота, — понимает Эмма и без всякого перевода. — Суббота, одиннадцатое августа, две тысячи двенадцатый год, — добавляет она сразу, наблюдая за лицом Реджины. — Мы вчера сюда приехали, — осторожней продолжает она. — Ты спала ночь и утро. Сейчас примерно… Блин, а сколько сейчас? Примерно часа три наверное. Хорошо, хорошо. Так уже лучше. Лучше ли? Как будто бы время вообще что-то значит. Как будто бы дни недели о чём-то вообще говорят. Как будто бы больше не нужно считать каждый день, неделю, Луну. Внимание на внимании! Эмма смахивает прядь со лба, Зелена выдыхает, осматриваясь по сторонам, и только теперь Реджина замечает: они устали обе. Они сильно уставшие. — Вы сами спали? — с тревогой спрашивает она. — Реджина спрашивает, спали ли мы. Да, мы спали. По очереди. — Нормально, поспали, — быстро отвечает Эмма, заканчивая с палаткой. — Ну вот! — победным взглядом окидывает она результат. — Фигня, — отряхивает она руки. — Я сразу так и хотела сделать вообще-то, — и даже Зелена посмеивается. И проявляется лёгкий намек на голод, не понятно только из-за чего. Из-за того, что голова теперь знает, сколько длился сон, или потому что живот понимает, что он есть, как какая-то часть тела со своими отдельными функциями, а потому и требованиями. Лицо опухло от слёз, но только сейчас чувствуется стянутость кожи. Пусть тянет кожу и живот, ведь инструкция уже кончилась, а Эмма всё чаще и чаще бросает осторожный проверяющий взгляд в её сторону. Да, подходит к ней Реджина: нужно расставить вещи, разместить всё правильно и удобно. И они, не сговариваясь, передвигают сумки и пакеты, расчищая пространство, молча, потому что слов общих всё ещё нет, но есть одинаковое представление об уюте и комфорте. — Так, девочки, — указывает Зелена, — вот это сюда мне всё поставьте. Это будет моя кухня, — очерчивает она взмахами территорию. — Слово «моя» тут ключевое. А костёр за вами, — небрежно бросает она Реджине. — Чё? — смотрит Эмма на каждую по очереди. — Дрова нужны? Сходить? Пойдёшь? — с готовностью смотрит она на Реджину, но Реджина знаками показывает, что сначала нужны не дрова, а кое-что другое: закидывает на плечо, подносит к уху, повторяет опять, сигналя глазами. — Сумка? Сотовый? — соображает Эмма. — Сча! — и её волосы, собранные в хвост, подпрыгивают на бегу. Это что? — бровями спрашивает Реджина, выуживая из сумки. — А, — забирает Эмма электрошокер. — Так. Просто, — машет она рукой. Ладно, — отмахивается Реджина. Ей нужно другое. Телефон. Сообщения или заметки. Заметки лучше. — Ты написать хочешь? — округляет Эмма глаза. — Блин! Точняк! Классно! — в нетерпении переступает она с ноги на ногу, заглядывая в телефон, но Реджина отходит, то печатая, то стирая. Опять печатает. «Надо поговорить» — показывает она единственную строчку, транслируя всем видом, что да, действительно нужно, разговор важный. — Окей, хорошо, — потирает Эмма руками голые ноги. — Типа, серьёзный разговор? Сесть нужно? Давай присядем, — машет она на валяющиеся рядом спальники. Опять печатает. Стирает. В сторону смотрит. Эмма молча поджимает губы. Облизывается. Реджина закончила. Показывает. «Я — ведьма» Эмма смотрит в экран, щурясь. Перечитывает, переводит взгляд на Реджину, и та смотрит в ответ, не моргая. Эмма улыбается, а потом посмеивается. — Это классно, — улыбается она, — классно, что ты мне сказала. Ну, то есть написала… Блин, просто… — но Реджина печатает дальше быстро-быстро. «Я не была уверена. И не могла сказать. Теперь я знаю точно» — смотрит она в ожидании, но Эмма все ещё радостно улыбается, глядя на неё. — Спасибо, что сказала мне сама, — произносит она с лёгкостью, и Реджина отворачивается. — Реджина? — тянется к ней Эмма, едва касаясь подбородком плеча. Реджина опять что-то печатает, и теперь Эмме позволено видеть. «Когда т…» — стирает. «Ты давн.» — стирает. «Как давно ты знала?» — останавливается. — Ну, я типа догадывалась. Я же допрашивала всех: картинка была общая, но без подтверждения. Понимаешь? А потом ты просто… — машет Эмма в сторону рукой. — Ты ведь не могла спрыгнуть со второго этажа и убежать? Мы с Сидни всё облазили, и он был каким-то слишком спокойным. Ну, и ещё всякие были штуки в доме странные. Типа, свет в ванной я забыла выключить, а он потом выключенный, хотя я не слышала, чтобы ты вставала. Или мы, например, уснули в твоём рабочем кабинете, а ночью я просыпаюсь в твоей комнате и не помню, как мы туда попали. Такие штуки, — кивает Эмма. — Ну, и сегодня всё это, — указывает она на озеро, и они обе смотрят молча на воду. Эмма осторожно забирает у Реджины сотовый и печатает всего несколько слов: «Что она сказала?» Смотрит на неё, ждёт. Но Реджина гасит экран и просто мотает головой, отводя взгляд. — Что-то я костра не вижу! — выкрикивает Зелена из-за плеча. — Будет тебе костёр! — кричит Реджина и ловит любопытный взгляд Эммы. — Что это за язык? — спрашивает она. — Наверное, не испанский? Нет, — с улыбкой мотает Реджина головой. «Фиванский, европейский диалект» — быстро печатает она и добавляет: «У Зелены акцент, видимо, южный». — А я думаю, почему гугл-транслейт ничё не переводит, — посмеивается Эмма, и Реджина улыбается. — Надо тебе туда забить этот язык, чтобы я тебя понимала. А научиться нельзя? Реджина задумывается, прикидывая, прежде чем написать. «Можно. Но грамматика сложнее и имеется своя система логических соотношений» Эмма смеётся, читая на ходу. Что? — хмурит Реджина брови. — Ничего, — пожимает Эмма плечами. — Просто понятно теперь кое-что. Про тебя, я имею в виду. Бли-ин, — опять улыбается она радостно. — Ты, получается, ведьма. Прям реально ведьма. И как это? Прикольно? Пойдём! — хватает Реджина её за руку.

***

Размер, сухость, толщина. Вот это пойдёт? — протягивает Эмма ветку, а Реджина одобряет или, чаще, нет. Мелких достаточно. Глубже надо зайти, — указывает она пальцем направление, и они прячутся в лесной тени. Молча. Знаками. Жестами. Эмма нарушает тишину леса: тебе босиком нормально? Не больно? Может, дать тебе мои Зеленины шлёпки, раз ты впереди? Реджина мотает головой, продолжая путь. Не больно. Не больно? А как мне? Потом. Надо дальше идти. Найти топливо, лучше с запасом: какое-нибудь поваленное дерево, но не сильно давно, чтобы не мшистое, и чтобы ветки были разной толщины, и чтобы солнце до дерева доставало. Она принюхивается к воздуху, прислушивается ступнями к влажности земли. Как давно тут были дожди? На сколько сильные? Свет пробивается через ветки густыми лучами недалеко перед ними, и она ускоряется. Дерево лежит и греется, будто ожидало их тут все эти годы, будто знало, что когда-нибудь Зелена уедет куда-нибудь сюда, а они будут её искать и обязательно найдут, но промокнут и захотят развести костёр и приготовить еды. Вот, это то, что надо! Надо ломать ветки, — указывает она Эмме. Нет, возле земли не трогай. Вот эти все сверху. Они молчат опять, но теперь тишину леса нарушает треск. Приятный. Уютный. Обещающий. Реджина закрывает глаза, руками пробуя, выискивая место, где ветка быстрей надломится. Где быстрей надломится? Потом. Она прислушивается только к рукам, к ощущениям пальцев. Резкий треск заставляет раскрыть глаза, вынырнуть, обернуться. Эмма прыгает с размаху на огромный сук, не жалея ни ног, ни шлёпок. Они ей большеваты: Реджина слышала, как они прихлопывали в такт Эмминым шагам за её спиной. Эмма шла за ней, пока Реджина запоминала путь. Без пути ведь не будет цели, — вертелось в голове, а Эмма шла сзади шаг в шаг, и её шлёпки аплодировали её мыслям. Они ей большеваты, как бы не слетели, не дали пораниться. Эмма намерена сломать именно этот сук: он сухой и толстый, кора с него сошла, и он блестит, почти отполированный. Она поднимает ногу, прицеливаясь, и закрывает лицо, заранее защищаясь от щепок. Сломай! — смотрит на неё Реджина, замерев. Лес на самом деле не молчит. Он полон жизни, он дышит и шевелится, он сам есть жизнь. Он не против случайных гостей и новых странных звуков: острый разрывающий треск и победный смешок. Всё, достаточно, — останавливает Реджина Эмму, вытягивая её руки. Сейчас, — кивает она быстро, замечая недоумение на хмурящемся лбу. Ветки побольше придавливают ветки поменьше: Реджина укладывает ровную поленницу на её вытянутые руки, Эмма ждёт. Подол расправить и сложить туда всё остальное. Эмма смеётся. Классное платье. Такое многофункциональное. Да, классное, — быстро улыбается Реджина и накладывает побольше, сколько ткань удержит. Только вот как ты пойдёшь обратно? — волнуется Эмма, как будто у неё у самой не уложено под самый подбородок. Реджина уже оборачивается, приглядываясь. Да, вон туда им нужно. А Эмма ждёт. Реджина показывает жестами: держи всё крепче и глаза не закрывай. Глаза у Эммы только шире. Дада, я держу, — кивает она. Реджина подходит к ней сбоку, обхватывая свободной рукой за талию, как будто они вразвалочку и с песенкой пойдут сейчас обратно. Эмма посмеивается взволнованно, покачивается в желании шагнуть, но Реджина успокаивает её одним пожатием: стой. Прижимается к ней, насколько это вообще возможно с учётом их ноши. Они замирают, и становится слышно. Лес дышит. Можно услышать, если прислушаться. Если знаешь как, он тебя вдохнёт и выдохнет, куда нужно. Восторженное «Воу!» обрывается, и одна веточка всё-таки падает от резкости.

***

Остальные рассыпаются ровно посередине лагеря. Зелена даже не шелохнулась: встречает их единственным «силы не растрать все, ты мне нужна». Кошки, сначала разбежавшиеся от шума, подходят, обнюхивают. Зелена перечисляет Реджине необходимые ей температурные режимы: да, сначала мне надо поджарить, потом потушить. Про «тушить» я имею в виду рагу, Реджина, а не всё вокруг. Очень смешно, Зелена, продолжай в том же духе и тогда всё очень быстро поджарится, так что и тушить не придётся. Эмма не понимает слов Реджины, но интонация и выражение лица ей знакомы. Эмма улыбается, замечая, что и Зелена довольна ответом Реджины. Реджина что-то спрашивает у Зелены, укладывая дрова. Сто двадцать примерно, а потом убавить, — отвечает ей та. Реджина, ну «сколько-сколько», у меня на плите это четвёрка. Ну вот сколько это? Пока специи не смешаются, столько. Да, а потом убавить до, ну, пусть будет примерно девяносто. Они опять обмениваются шутками, и Эмма просто наблюдает. Она не знает такую Реджину. То есть знает, конечно: догадывалась, замечала в промежутках между «мисс Миллс» и «мадам мэр». Опредёленно точно она видела такую Реджину, просто не так часто, поэтому и наблюдает сейчас с большим интересом. Реджина сидит на корточках, не глядя сооружая систему из брёвнышек и веток, как будто всю жизнь только этим и занималась. И теперь понятно, зачем она затыкает край платья за пояс: так удобней, почти как шорты. Она без обуви и её педикюр, который она обновляет каждые три с половиной недели, давно украсился всеми цветами здешней почвы. Пряди волос высохли так, как захотелось ветру и солнцу, и теперь торчат замысловато. У Реджины, оказывается, всё это время была сестра. Прям самая настоящая сестра-сестра, близкая, важная для неё. Лицо Реджины об этом говорит: перевод фраз для этого не требуется. Фирменная усмешка «да ты что, правда?» Или поджатые губы и приподнятые брови «ты точно уверена? Подумай ещё раз». Или добрая открытая улыбка. Реджина реагирует так на какую-то фразу Зелены и переводит взгляд на Эмму с тем же самым выражением. Держит её взглядом, готовит к чему-то. Выставляя перед собой ладонь, делает что-то странное пальцами. Хмурится, ругается точно. Пробует опять, и Эмма ахает. Огонь. У Реджины на руке или над рукой, наклоняется Эмма, разглядывая, огонь. Реджина посмеивается беззвучно, радуясь вместе с Эммой. Не торопится, позволяя полюбоваться. Здорово, да? — улыбается она шире. Зелена покашливает, произносит что-то на их языке, и Реджина дарит ей взгляд исподлобья, который Эмма тоже узнаёт без труда. Лёгкое движение рукой, и костёр есть. Наверное, к этому нужно привыкнуть. Как-то надо научиться не дёргаться каждый раз, когда Реджина вот так вот запросто засовывает руку в огонь, перекладывает ветки или просто держит руку там. Не дёргайся, — успокаивает Зелена Эмму. Она просто температуру измеряет. Да охренеть просто! Да ладно тебе материться, — продолжает Зелена. Сейчас она просто ускоряет огонь, чтобы быстрее прогорел до углей. Пламенные пряди заплетаются по спирали, будто бы это не огонь, а просто какое-то что-то… Эмма не может подобрать слова: смотрит завороженно. Это же ещё не всё? Пойдём, — тянет её за собой Реджина, оставляя Зелену за готовкой. Вещи где твои? — тычет Реджина на Эмму и тянет на себе платье. Платье? — хмурит Эмма лоб. Не, не хочу, так нормально. Не с первой попытки, но мокрые вещи найдены, и тогда Эмма проговаривает «охренеть» ещё раз. Реджина сушит бельё руками. Просто гладит его. Ну прям как утюг. Оставшаяся влага шипит, выскакивая паром под давлением жара. Эмма тянется рукой, просто чтобы проверить. Пальцем хотя б. Реджина вскрикивает, отшатываясь. Нет, нельзя, категорически строго запрещено! — размахивает она руками крест накрест и не стихает, пока не убеждается, что да, Эмма точно поняла, что нет, нельзя ничего трогать и даже близко иногда нельзя подходить. Окей, окей, Реджина! Но Реджина требует глазами, бровями и чужими словами: точно поняла? Повтори! Звонкий смех Зелены с лёгкой ноткой ехидства прерывает маленькую перебранку: Реджина молча подзывает к себе Эмму и оборачивается в сторону сестры. Смотри на Зелену, — указывает Реджина пальцами и отправляет ветерок с важным заданием: слегка встрепать сестре волосы. Реджина! — покрикивает Зелена, не оборачиваясь.

***

Да, это из-за рагу: Эмма такого не ела никогда. Так вкусно было, что она раз сто сказала «блин капец вообще» и один раз «а из чего это?». Специи, овощи, сыр с каким-то специальным названием, масло тоже какое-то хитрое, сливки. Эмма ничего не запомнила, там одних специй целый вагон. Она просто ела и ела и так объелась, что захотелось прилечь. Поэтому скорее всего это из-за обалденно вкусного рагу. А может быть, потому что обстановка ровная: никто не собирается ругаться. Да? — приоткрывает она глаза, проверяя. Да. Как же хочется спать. Так спокойно, и солнышко уже не такое жаркое, но всё ещё греет. Да, никто не ругается, и Реджина в безопасности. Поэтому Эмма и расслабилась: сначала присела, опираясь о дерево, но показалось слишком жёстко. Тогда она подтянула скомканный спальник и уже сама не заметила, как подворачивает край, чтобы уложить на него голову как на подушку. А может, это из-за воздуха? Из-за запахов. Тонкий свежий от воды смешивается с густым богатым от леса. Но вероятнее всего, это из-за того, что вчера они целый день были в дороге, а она — за рулём, а в ночь до этого она напилась джина, а вчерашнюю ночь она караулила стакан. Стакан вплавился в стол. Надо же, сколько всего произошло. Точно никто не ругается? — прислушивается ухо. Глаза уже не открываются. Внезапная тень: кошка лицо нюхает. Челси или Румси? Дальше побежала. Спокойно опять.

***

Эмма просыпается из-за слов. Отяжелевшее тело и второй спальник сверху не дают сразу подскочить, и она просто вслушивается. Да это же другой язык: считываются только два голоса и интонации. Вопрос, просьба, требование с одной стороны. Сбивчивые объяснения с другой: попытки убедить, уверить, донести. Хоть бы слово понять. Эмма вслушивается и улавливает, что Реджина повторяет одинаковую строчку. — Скажи ещё раз. — Реджина, да мы искали тебя. — Скажи ещё раз. — Ты меня слушаешь? Мы искали тебя всё это время. — Скажи ещё раз! — Да Богиня тебе в уши! Мы искали тебя двенадцать лет. Эмма ни слова не разбирает, но чётко понимает одно: Реджина не верит. Скажи ещё раз. Скажи ещё раз скажи ещё раз скажи ещё раз скажи! Тогда слушай! Мы искали тебя всё это время, ты не можешь не знать, объявления были по всему королевству и в соседних тоже, в каждом порту, на каждой дороге. Мы искали тебя. Мы не знали, слышишь? Мы не знали, что случилось, пока мама… Пока маме не стали сниться сны. И мы сразу отправились домой, Реджина. Мы приехали, а тебя нет нигде, и дома тоже нет, самого дома нашего больше нет. Мы не знали, где тебя искать. А потом всё поняли, но поздно уже было. Реджина. Мы искали тебя всё это время. Эмма пытается разобрать слова, запомнить какие-то слоги и звуки. У Реджины меняется строчка. Вы не приехали. Она не приехала. Она не приехала за мной! Да потому что не знали мы! Ты продолжала писать маме. Письма с успехами, с результатами, все эти отчёты для неё. Ты писала маме каждую Луну. Она думала, что у тебя всё хорошо, Реджина. Это он! Он всё подстроил и слал нам твои письма. Как же я ненавижу его! Ненавижу! Всех их! И дуру эту тоже: сложно было что ли задницу свою драконью поднять и сообщить как-нибудь, что нет тебя там давно? И подонка этого слащавого и труса этого ничтожного. Всех ненавижу! Но мы искали тебя, слышишь? Реджина молчит. Ладно, знаешь что? Лично я не искала тебе всё это время. Поняла? Потому что бесилась на тебя. Злилась. Бесит! Ты почему не выходила? Ты знала, что мы тебя ищем. Знала ведь? Почему тогда? Я-то тут вообще причём? Могла бы хоть записочку прислать «идите лесом, я с вами больше не общаюсь». Ну а как ещё? Реджина! Ну?! Реджина… Ну послушай меня: я бы тоже искала тебя без остановки, как и она. Просто поняла потом, что ты видеть нас не хочешь, никого не хочешь видеть. Мы никак не могли тебя найти. Ты была в Лесу, живая, мы точно знали. Но ты пряталась. И я перестала. И мы с мамой разругались. Чокнутая, — говорю я ей. Ты совсем головой перевернулась не в ту сторону. Не хочет она нас видеть, а ты ещё больше её пугаешь. Мы с ней часто ругались, но тогда совсем разошлись. А она искала тебя всё это время. — Пусть тогда ищет. Пусть ищет дальше. Пусть вечно ищет. Пусть! — Да нет её больше! Некому больше искать, — обрывается на крике. Эмма приподнимается, но не двигается с места. Смолкли. Кто-то всхлипывает. А может обе: не разобрать. Опять говорят, но не так напряженно. — Что ей снилось? — М? — Маме. Ты сказала, ей приснился сон. Что именно? — Ей приснилась её мама. Три ночи подряд. А потом и ты. Ей приснилось, что ты взяла тот мешочек, который всегда с собой на рынок возила и куда-то собираешься. А мама спрашивает у тебя: куда? Зачем все вещи берёшь? Они же не влезут. А ты ей ответила, что к бабушке в гости. — Расскажи, — просит Реджина. — Я хочу всё знать. Каждую деталь. Всё расскажи мне. Маме приснились все эти сны, и она встревожилась. Спросила у меня, всё ли у тебя в порядке. Может, ты что-то скрываешь от неё и только мне жалуешься. А я не знаю сама. Ты мне перестала писать уже давно. Мы и так со временем всё реже переписывались: ты ушла с головой в русалочьи песни, в карты каких-то земель, в исторические своды, в переводы с языка на язык, да, я уже и не помню всего. Я сначала думала, ты нашла себе кого-то или сильно русалочьим увлеклась, некогда совсем. Или тебе со мной просто скучно стало. Мне тебе нечего было про книги ответить. Или может, ты к маме приревновала? Хотя ты ведь сама её туда уговорила приплыть. Не понимала. Я тебе писала ещё какое-то время, но ответов не получала и обозлилась. Мне и в голову не пришло, что с тобой что-то не то случилось. Маме ведь ты продолжала писать исправно. Вот я и не думала… А когда сказала маме, что мы с тобой давно уже не переписываемся, она на меня ещё и накричала, а потом сразу села писать тебе письмо, только вместо строчки… Помнишь, она оставляла строчку нашими чернилами? Поверх остальных букв. Обычно она пишет «я тебя люблю, ты себя люби», а тут она спросила, всё ли хорошо? На тебя строчку заговорила. Чтобы только ты прочитала и ответила. Она не стала дожидаться. Я её действия только потом понимала, в моменте мне казалось, она это от паники или с ума сошла и делает что-то странное. Мы не стали дожидаться твоего ответа. Вместо этого она села писать ещё письма: тебе и твоему отцу про погоду да про дела. Мам, ты совсем? Да ещё и несколько штук, и с разными датами. А мне говорит: собирай вещи, завтра уплываем, я уже со всеми здесь всё обсудила. Только на корабле она мне всё объяснила: письма твои показывает и просит смотреть на дату. Реджина, ты дату всегда пишешь в правом уголке сверху, да так, чтобы место ещё осталось ровно строчка перед текстом. А в последних письмах дата ниже стоит. С первого взгляда незаметно, но если письма наложить друг на друга, то видно. Мама показывает, а я стараюсь не смотреть на даты, не думать, не считать письма. Сколько? Сколько это всё продолжается? Что произошло? И плыть нам ещё далеко и плывём мы не в сезон и даже не знаем, как будем к берегу подходить. Мы и ветром корабль подгоняли и водой его ускоряли. Я уже тогда думала: приплыву и задушу его. А сама себя ругаю: ну почему я сразу маме не сказала, что ты перестала писать именно мне? Мать сказала: не вини себя, не трать силы зря. Работай. Приплывём и разберёмся. Иногда она казалась собранной, разумной. А иногда вижу, еле держит себя. Ведёт себя необдуманно, резко. Перед нами корабль пиратский: все орут, прячутся. А она смеётся и благодарит Богиню. Ну, вот и плывём мы уже теперь с пиратами. Я уж не знаю, что она с ними сделала: приворожила или ещё чего хлеще. Это судно быстрей пойдёт, — объяснила она, и так и вышло. Только к берегу нас не пускал дракон. Его совсем с цепи спустили: никак не подобраться, даже берегов не видать. Она взяла и спрыгнула в воду. И всё. Не вижу её. Море кругом, даже макушки её не видно. Замечательно! Самое время топиться, мама. А мне что делать? С одной стороны пираты, с другой дракон. Но мне так сильно хотелось придушить гада. Меня только это держало. Я тут вспомнила опять про твоих русалок и стала их звать. Прям кричала, орала, даже петь пыталась. Смешно тебе? А что ещё делать было? Помню, что имя у неё интересное, а какое точно? Хоть тресни. Наия! Да, появилась, представляешь? К Замку на горе меня доставила, а мама уже там: Дракона на цепь сажает. Комната твоя пустая. Я сразу поняла, какая твоя. Там вещи ещё твои остались. Книга раскрытая. Пыль на ней. Вижу, мама психует. Думаю, сейчас Драконихе достанется. Нет. Даже хвоста ей не прищемила. Но взяла что-то из её вещей. Я иногда совсем её не понимала. Только потом становилось ясно. Домой приехали, а дом не наш: чужие люди живут. Амбары на месте, но ни одной конюшни. Где тебя искать? И мы вдруг на рынок отправляемся. Я ей: может, потом как-нибудь за продуктами отправимся, когда Реджину найдём? Она шикает на меня и идёт по прилавкам. Ищет нашу муку, спрашивает, как давно её не стало. Да какая разница, мама? А она всё спрашивает, с нашими общается, удивляется чему-то. Тащит меня в волчью таверну, заказывает там невесть что. А сама слушает. И потом мы несёмся к главной площади, и она выискивает там все королевские приказы и читает-читает. Находит, мне даёт. Смотри. А я не понимаю ничего. Что-то там про кардинальные изменения системы пошлиной подати и введение новых должностей и графиков сборов. И что? Она опять мне: читай. По диагонали читай. Узнаёшь? И поясняет: почерк чужой, но слог твой, точно будто ты диктовала. Я не понимаю ничего, а мама другие приказы смотрит, вчитывается. Я слышу треск. Вижу, тлеют они под её взглядом. Окликаю её, чтобы она весь рынок не сожгла. Она сказала: нужны цветы. Самые красивые. И очень много: целую телегу. Нет, нужны не просто цветы, нужен портрет из цветов. Портрет короля. Жёлтый, красный, оранжевый, чёрный. Сделай самые красивые цветы, дочка. Мы на свадьбу опоздали, нужен подарок. Всё, думаю, вот тут свихнулась. Какие цветы? Какая свадьба? При чём тут ты? До меня только в процессе дошло. А портрет надо было сделать красивый, как она сказала. Чтобы не смог устоять. Столько слёз моих там осталось в этой телеге. Я высаживаю цветы, а мама варит яд на его имя. Мы с ней ругались часто. Я говорю: давай возьмём дракона. Ты же смогла его угомонить? И что-то там у неё стащила не просто ведь так, да? Так давай возьмём и спалим тут всё, начиная с короля. Или давай я всех их к земле ногами приклею или корнями свяжу? Но нет. Ей хотелось со всеми разобраться и ни одного не спугнуть раньше времени. Сначала ведь по всем прилавкам пройдётся по два раза, потом только купит. Мне всё казалось, что мы слишком медленно всё делаем, что мы и так опоздали, что нужно скорей. Хотелось сделать что-нибудь! Она сказала: вари зелье. Зелье правды. Котлами. День и ночь. Вари, дочка. Мне нужно всех тут упоить. Мы и так опоздали. Тебя тогда уже не было в Замке. Ты сбежала сама, ещё в марте, а то было уже начало мая. Мы опоздали: нам надо тебя искать, а она всех допрашивает. Она согнала весь королевский двор от поварят до главной прислуги, от чистильщика обуви до генеральной стражи. Поила каждого сама и велела говорить. Хотела разобрать, кто с тобой общался и как обращался. Злилась я на неё, опять ругались. Она сказала: иди на рынок, найди портретчика, достойного мастера, и проси его нарисовать Реджину. Попросила сделать несколько вариантов и оставить место внизу для надписи. Я какой тебя запомнила, такой и описала. Мне не сразу в голову пришло, что ты ведь уже наверное повзрослела. Но мама одобрила. Выбрала тот, где ты улыбаешься. Может, тогда у неё что-то щёлкнуло, я не знаю. Она ведь уже и так всех этих людей взаперти держала, пока каждого не допросит. Ну, в общем, в тот вечер я её нашла на конном дворе. И она ходила по конюшням и звала тебя, как будто ты там… будто ты там спряталась где-нибудь наверху и просто ждёшь, когда она придёт и позовёт тебя. И вытащит у тебя солому из волос. Я стала её успокаивать, просить, чтобы в руки она себя взяла. А она с психу раскрыла все калитки и пустила лошадей вон. Она никогда не говорила мне, где твой отец. Хотя я знала, что она знает, где он прячется. Я, конечно, не смогла бы его придушить. Но сильно хотелось ему больно сделать. И в лицо ему плюнуть. По щекам отхлестать. Просто в глаза посмотреть и спросить: ты чем думал? Думал, мы не узнаем и не приедем? Или что? На что ты надеялся? Хотелось, чтобы он сидел в темнице вечность. Он своё получит, — обещала мне мама. Он уже получает, — успокаивала меня. Она меня не пускала ни слушать, ни смотреть допросы. И к королю тоже не пускала. Я и не хотела знать, что она с ним делает, просто помню, как у неё взгляд пустеет каждый раз, когда она от него выходит. Мамы давно не стало, Реджина. Каждый день её становилось меньше. Не нужно ей было слушать короля и каждое его слово. Зачем? Ну, накажи его и отца накажи. И хватит. Нет. Не слушала меня. Капала эти свои капли. Она пустила лошадей прочь и отправилась на смотровую башню. Я иду за ней и слышу, гомон растёт. Рёв карканья. Мы на воздух выходим, а там чёрное небо от вороньего крыла. Просто. Тьма. И она множит твоё лицо и пускает вверх, и каждый ворон хватает листик и улетает. Разыскивается живой. Награда — всё королевство. Потом она спустилась вниз и вызвала тех, кто никак к тебе не относится. И стала делать это. Доставать их сердца и шептать им свою волю. Чтобы они бежали из Замка прочь со всех ног, чтобы они неслись во все стороны и кричали только одну новость. Король мёртв. Не знаю, зачем она так делала. Его она долго при жизни держала. От отравы она его вылечила, но подняться не позволяла. Она никак не могла разобрать, как ты сбежала. Ей казалось, что если она поймёт, то и сама на тебя выйдет. И эти вороновые её служки: рыскали повсюду, но толку от них не было особо. Внутри всё равно ничего человеческого. Так, только для мелких дел и для устрашения. На нас ведь и другие королевства рот открывали. Я помню этот пустой огромный Замок, и она там одна. Ещё этот Охотник, которого она за тобой отправляла. Сдурела. Помешалась она на поисках. Она не только тебя искала: ещё девчонку одну — принцессу, кажется. И придворного волшебника — Джинна. Зачем? Ничего потом уже не объясняла. Помешалась. Когда она помешалась? Может, уже тогда, на пиратском корабле. А может на рынке, когда всё поняла? Или на конюшне, когда звала тебя. Наверное, всё-таки, когда она покончила с королем по-настоящему, когда вытащила из него последнее слово. С той Луны она перестала говорить с Богиней и ни разу не села со мной под яблоню. Под ту, которую ты посадила. Это же наша? Я узнала сразу. Хорошо сготовлена. Сидела я там и думала про тебя. Молила Богиню. Кричала на неё. Кляла всех матом. А мама перестала со мной спускаться, но покои короля стали закрытыми и теперь тихими, и я всё поняла. Она сказала: вот и пришло моё Лунное Затмение, и я по зрачкам её вижу — да, пришло. Волосы — медь. Отросли уже давно за время допросов, и там не до покраски было. Взгляд пустой и глубокий. И она где-то там далеко. Столько мы с ней ругались за это время. Я ей: давай портрет изменим? Она уже взрослая давно. Не соглашалась. Давай тогда сами по лесу пойдём? Не разумно, говорит. Надо прицельно. Седлала дракониху и каждую Полную Луну летала над лесом, высматривала тебя. Да только к тому времени столько ведьм уже появилось в наших краях, да и Лес не облететь за один раз. Она и в чужие земли летала, к другим ведьмам. Не хотела сдаваться. Искала какое-нибудь средство. А я тогда уже давно поняла, что нет никакого средства. Время вспять не воротить. Ты ушла. Возвращаться не желала. Но мать не соглашалась, не желала слушать меня. Реджина, она никогда не переставала тебя искать и всё-таки кое-что нашла… — Кольцо, — вытирает Реджина щёки. — Я хочу знать про её кольцо. Про кольцо-печать. — Реджина, да ты спрашивала уже. — Скажи ещё раз! Вот вы в замке. Кольцо при ней? Вы на рынке. Кольцо у неё? Вы на корабле. Где кольцо? Вы в южных землях. Где всё это время было её кольцо? — Далось тебе это кольцо! Зачем ты спрашиваешь? — морщится Зелена. — Просто ответь! — Ты сначала ответь! — Нет. Я попросила тебя описать все детали. Мне нужна только эта — про кольцо. — Что такого, по-твоему, она подписала, что ты на этом так циклишься? Ничего плохого она подписать не могла! Да может, его вообще подделали. — Ты не знаешь, — отрывисто машет Реджина руками. — Ты сама не знаешь. — Реджина, мама никогда бы не пожелала тебе ничего… — Не хочу про неё слышать, — хватается Реджина за голову. — Не буду, — трёт она лоб. — Не верю. Никому не верю. Ни ему, ни ей. — Да Богиня тебя вразуми! — придвигается к ней Зелена и тянет руки. — Давай, я лицо её тебе покажу, чтобы у тебя на место всё встало. — Нет, — отшатывается Реджина. — Нет. Не хочу её видеть. Не верю никому. — Ну здрасьте. И мне не веришь? — хватает Зелена себя за плечи, сжимая. — Почему же? — приподнимаются брови. — Тебе верю. Верю. Ты была растеряна, встревожена, расстроена, обозлена, взбешена. Верю. И всех ненавидела. И опять ненавидела. Ты отрицала, гневалась, торговалась с Богиней, опять ненавидела и примирилась. Понимаю. Ты правильно про меня всё думала. Хорошо. Молодец. — Реджина, ты зачем вскочила, а? — Знаешь, — размахивает Реджина рукой. — Можешь не отвечать мне про кольцо. Я знаю. Я и так знаю. Я ведь уже спрашивала. И ты, значит, уже отвечала. И сейчас боишься повторить. Потому что мне, судя по всему, ответ не понравился. Да? — Реджина! — Да. Да! Мама всегда носит кольцо с собой, на указательном пальце, печаткой вниз, чтобы никто не увидел, она всегда носит его с собой, даже когда готовит, даже тогда, она перчатку даже сменила, чтобы палец с кольцом не мешал. Да? ДА?! — Реджина, успокойся, Богиней тебя прошу… — поднимается Зелена на ноги. — Нет. Стой там. Мне нужно… — оборачивается Реджина по сторонам. Ей нужно… А что ей нужно? — Что ты хочешь? М? Что ты ищешь? Куда смотришь? А где лес? — вертится Реджина. А озеро? Красная вода у горизонта. Солнце щурится, прежде чем нырнуть и скрыться. И скрыться. А где лес? Слева, значит, за спиной. Скоро стемнеет и хорошо. Сестра кричит. Кричит, что согласна. На что согласна? На всё согласна, лишь бы осталась. Реджина разворачивается, но Эмма бежит ей навстречу. Лицо у неё такое радостное, что Реджина теряется и не двигается с места. Ждёт. — Ты заговорила! — смеётся Эмма. — Ты слышала? — обращается она к Зелене. — Язык! — опять смотрит она на Реджину. — Я тебя слышу, — улыбается она ещё шире. — Я тебя понимаю. Эмма уже давно сидела на низком старте. Вот, сейчас точно ругаются. Но пока ещё ничего не горит. Эмма поднялась на ноги в момент, когда Реджина вскочила и стала дёргаться из стороны в сторону нервными шагами, о чём-то живо рассуждая. Эмма двинулась быстрым шагом, когда и Зелена поднялась, а Реджина от неё отпрыгнула. Эмма бежит к ним, к берегу, и прибавляет скорости, когда до неё доносится речь Реджины. — А что я сказала? — произносит Реджина вслух и прикрывает рот рукой. И правда, на общем языке. А как давно? — Что ты услышала? — Что ты хочешь искупаться.