Без поцелуя не считается

Конечно же, он врал. Да. Без сомнений. Спальники можно ещё потуже затянуть: на мешках специальные петли, они хорошо стягивают, выдавливая воздух. А палатку…. Нет, её надо полностью перепаковать заново: так не пойдёт. Отец всегда врал. Он другой. Чужой. А когда он это задумал? Когда он стал таким чужим? Может, не надо было ему так радостно рассказывать, что маму пригласили в учительский состав? Но он ведь тоже радовался. Хотя и молчал потом долго. И вообще, почему не надо было? Надо было, не надо было. Да, так палатка лучше помещается: ничего не топорщится и вес распределён равномерно, заодно и от пыли очистила. Пакеты не сбалансированы по наполнению: надо с ними разобраться. Вспоминается его усмешка. Хочу быть кучером! И пришлось ведь его уговаривать, доказывать ему. А потом он ещё подшучивал. И Зелене тогда что-то сказал в конюшне, и они разругались. Он всегда был чужим. Слушал маму, потому и казалось, что свой, что не как соседские, что нормальный.

***

— А Реджина где? — отвлекается Зелена от контейнеров и сумок. — В тачке вещи перекладывает покомпактнее, — кивает Эмма на выход. — Опять? — хмурится Зелена обеспокоенно. — Нормально, — поджимает Эмма губы. — Получше уже, — медленно кивает она, окидывая взглядом кухню в чёрных разводах. Запахи кричат о вчерашнем: погоревшее дерево, жжённый пластик, сырая бумага. Убрали всё, что смогли. Окна распахнули. — А страховка у тебя есть? Реджина уже спрашивала, наверное. — Да, ага, есть, и там первой же строчкой вписано «сестринские ведьминские разборки», — улыбается Зелена, и Эмма посмеивается, опуская взгляд на стол. — Не, ну мало ли, — прикладывает Эмма пальцы к выгоревшим следам от рук Реджины, примеряя. — От пожара, от потопа. Стол если вытащить, то и не подумать. — Да какая страховка? Я и так тут стараюсь не светиться, да ещё и воду подворовываю. Только Реджине не говори, — шепчет Зелена, и Эмма улыбается. — Слушай, — осторожно вступает Эмма, — не то чтобы я специально заглядывала… — Ага. Знаю я тебя. — Нет. Серьёзно. Просто взглядом зацепилась, — постукивает Эмма легонько пальцем по столу, поглядывая на шкафчики. — Увидела кое-что и подумала, может, можно это у тебя купить, например? — Ну? Не томи. Говори, что нужно. За что ты там совершенно просто взглядом зацепилась? — Зелье правды. — Зелье правды, — хмыкает Зелена. — Для какой цели? — Ну, я так понимаю, это для того, чтобы говорили правду, да? — Да. Но тебе зачем? Для худа, для добра? — Для добра, разумеется. Конечно же, для добра. Для допросов, — уточняет Эмма. — В чём повинны? — Пока ещё ни в чём, но подозреваются в тяжких преступлениях. Первый — в поджоге, в уничтожении улик, в убийстве и, — быстро оглядывается Эмма на дверь, — в незаконном преследовании. А второй — в подстрекательстве. Зелена смотрит на неё внимательно, пожёвывая губу. — Ты готова сама? — вдруг спрашивает она. — Правду готова слушать? — Это же моя работа, — выдаёт Эмма смущённым смешком. — Я не это спросила. Знать настоящую правду готова? Зелье такое, что не заткнуть просто так: будут литься и литься мысли словами без всякого разбора. — Слушай, — откашливается Эмма, — я хочу наказать преступников, — и Зелена горько усмехается, поматывая головой. — Ради справедливости, — добавляет Эмма уверенней. — А ты глупостей после этого не наделаешь? — не сводит Зелена с неё взгляда, но отвлекается на шаги. Пять-четыре-три-два-один. Пять. Четыре. Три… О чём они? — окидывает Реджина взглядом каждую по очереди. Цветы? Черенки? Они обсуждают разведение растений? — хмурятся брови. — Ну? Ясно теперь? — машет Зелена на тот самый стакан на столе: в нём водичка и торчащий побег. — Ну, примерно, — кивает Эмма головой. — Сначала в воду, потом в землю, — итожит она. Оборачивается в сторону Реджины с улыбкой. — Ты всё? — Всё, — ещё раз окидывает Реджина каждую быстрым взглядом. — Надо выезжать. — Вот это ещё возьмите, — указывает Зелена. — Да, я сразу сказала, что будет большая сумка, и не надо поэтому на меня так смотреть. — Но я только что всё разложила! — отшагивает Реджина. — А я только что эту сумку собрала, — пялится Зелена в ответ. — Я сразу сказала. Не надо так что вот это вот. Ведьма без завтрака день не начинает. — Ладно, — недовольно выдыхает Реджина. — Переложу всё опять. Эмма, — указывает она, — смотри, чтобы она больше ничего не собирала. Ждут, пока шаги удалятся. — Сколько стоит? — быстро проговаривает Эмма. — Если во благо, нисколько. Говори имена быстро, — кидается Зелена к шкафчикам. — С фамилиями? Просто имена? — Вот как зовёшь их, так и говори, — расставляет Зелена бутылочки и порошки. — И фразу для окончания. Быстрей соображай. Завяжем зелье на объект без времени и без обратного хода: пока строчку не произнесёшь, зелье не отступит. Чем допрос заканчиваешь? — Э-э… Спасибо за сотрудничество? — нервно потирает Эмма руки. — Мхм. Имена давай. — Грэм и мистер Голд, — и рука Зелены вздрагивает. — Голд? — морщится она. — Это который с длинным острым носом? — Ну да. — С маленькими чёрными глазками и скользкими волосами? — Да, Зелена, да! С тростью и с тихим голоском. А чё такое? — Дьявол он, — плюётся. — Не выпьет. Ну ладно, попробуем, — бормочет. — Добавила бы для него жаб полный рот… — Чего? Жаб? О! Жаб! Первого, который Грэм, лягушкой стошнило, — и из Зелены вырывается резкий хохоток. — Он не кучерявый такой случайно? — с усмешкой спрашивает она. — Лупоглазенький, да? — и Эмма кивает. — Ща я наготовлю им, — шипит Зелена. — Да не бойся ты, лишнего не сделаю. Лучше иди отвлекай Реджину, а не меня, — и дальше говорит только на своём. Приступаем к готовке. Внимание на внимании.

***

Обнимаются, но спорят. Нет, Зелена, я приеду через неделю и всё возмещу, не спорь, так будет правильно. Угомонись, сестра, не надо мне ничего возмещать. Что значит «не надо»? Я подожгла, я и исправлю. Любишь сестру доводить, люби и пожары тушить, — крепче сжимает её Зелена, и Реджина молчит. Так что приезжай как сможешь, но для ритуала, — добавляет Зелена тише, и Реджина выскальзывает из её рук.

***

Озеро провожает их влажной свежестью. По навигатору видно, где оно и как легло. Реджина не отрывает взгляда от экрана, прослеживая дорогу обратно домой, торопит глазами. Озеро. Да. Вот почему ров ей никак не давался: он переходил в широкое озеро кругом. Озеро и единственная прямая долгая дорога, а к ней подкрадывается лес с обеих сторон, и лес — ловушка. Экран погас, и она тыкает по нему. Пять-четыре-три-два-один. Какой же он идиот! Удивительно. Глупец. Жадный глупец. Нет, он не чужой: он отлично вписывался в те края. В таверне сидит за столом по диагонали, а их будто и нет. Это они — чужачки. Приезжие. Другие. Предатель. Озеро. Она помнит его хорошо: гнилостный запах вязкой ряски к осени, белое открытое полотно зимой. И следы её торопливых испуганных шагов. И обратные уже в третью линию. Лес всегда был ловушкой. Предатель. — Хочешь есть? Реджина? Позавтракать не хочешь? Зелена нам положила какую-то вкусную кашу с орехами. Я вообще не знала, что мокрый кешью такой вкусный, пока вчера не попробовала. Да, прикинь! Мы вчера, пока ты спала, завтракали вместе. У тебя классная сестра. Я даже сама себе сестру захотела. И готовит она тоже прикольно, правда, думаю, на барбекю нам будет не очень. Ну, типа, она же вегетарианка. Или овощи-гриль будем делать побольше… — Зачем тебе зелёное черенкование? — Что? — То, что она тебе объясняла, когда я вошла, называется зелёным черенкованием. Зачем? — А, палка! Я спросила у неё, зачем ей палка в воде. Я думала, она не из тех, кто будет срывать цветы и ставить в воду для красоты. Ну, и тем более палку, — посмеивается. — Так даже не красиво. Она и объяснила. — Ясно. — Реджина… — оборачивается Эмма. — Нет. Смотри на дорогу. Пожалуйста. Нам нужно доехать. Нам нужно вернуться. — Хорошо, хорошо, — возвращает Эмма взгляд. — Я просто хотела сказать тебе кое-что ещё про твою сестру. Она любит тебя капец как сильно. Ты и сама наверное знаешь. И защищает так, что мы с ней чуть не поцапались пару раз. Вот. Она тебя любит и оберегает. И я тоже. Так что нам даже не пришлось сговариваться, — смолкает Эмма, чувствуя руку на своей коленке. Быстрый взгляд в её сторону: отвернулась, в окно смотрит. Надо было. Не надо было. Так ведь и сказал: тебе надо. Тебе просто надо дать наследника. Сына. И станет полегче. Да? Полегче? Тогда она не могла остановиться: смеялась так, что у неё живот даже свело. Да, смеялась так, что воздуха не хватало. Смеялась так, что свежий шрам над губой разошёлся. Какой же он идиот. Ты сколько с ведьмой прожил вместе? Почти треть своей жизни? И ничего про ведьм не знаешь? А как он должен был узнать, когда прятались, получается, в собственном доме? Ну, и как это его оправдывает? Да никак. Слов общих давно уже нет, хотя язык один, и притворяться уже ни к чему. Да, она смеялась: слёзы выступили. Потом успокоилась, слизнула кровь и велела позвать стражу. Уведите этого человека: я его не знаю. И больше не пускайте его в мои покои, даже если у него есть разрешение на общение. Дедушкой вдруг решил устроиться: хороша сделка. В этом замке не должно быть ещё одной принцессы. Ни одной принцессы. Она же не идиотка: заранее решила этот вопрос. Верный слуга делает для своей Госпожи всё, лишь бы не убивалась. Выходи из зеркала, делай, готовь, я продиктую: это не яд, не видишь сам по составу? Да, к сожалению, это не яд и даже больно мне не будет. Только легче. Пять-четыре-три-два-один. Пять,четыре,три,два,один. Пятьчетыретридваодин. — Реджина! Слышишь меня? — М? — одёргивает Реджина пальцы от губ. — Вслух. Хочешь вслух? Так лучше будет. Правда, попробуй. Пять — вижу. Четыре — трогаю. Три — слышу. Два — помнишь дальше? — Нет. Напомнишь? Я не запомнила. Она не смогла вчера запомнить. Было темно. Было темно, и она не смогла начать, потому что начинать нужно со зрения. Камни нельзя было считать, потому что нужны разные предметы. А потом был пар. А потом палатка. — Глаза, пальцы, уши, нос. И язык. Да? — бросает Эмма взгляд в её сторону. — Мне так легче запомнить. Глаза-пальцы, можно прям представить какие-нибудь глазопальцы, чтоб запомнилось начало, — кивает она с улыбкой, — потом уши-нос. И язык, потому что он как бы не влазит в стишок. От пяти в обратную сторону. — Да, да. Пять — глаза. Вижу. Вижу дорогу. Грязь на стекле вижу. Ты включила дворники, я вижу дворники. Тебя вижу. Твою улыбку. — А дальше? — Глаза. Пальцы. Трогаю… — Не обязательно руками. Любой частью тела. — Хорошо. Чувствую. Я чувствую… — потирает Реджина шею. — Свою кожу. Как ты думаешь, — оглядывается она обеспокоенно, — как ты думаешь, если мы остановимся в отеле ненадолго, чтобы я приняла душ, ты думаешь, так можно? Ненадолго. — Да думаю, можно прям найти, чтобы просто душ. Давай узнаем, — кивает Эмма на её коленки, на телефон. — Позвоним всем, кто по пути, и узнаем… — Нет, — передумывает Реджина, когда включает телефон. Там навигатор. Они же едут. — Нет, потом, когда приедем. В лагере и схожу, — сглатывает она. — А нельзя пропустить? Четыре нельзя пропустить? Нет, так нельзя, — отвечает она сама же себе. Хочется начать сначала. Вот, вчера так же было. Да, теперь она вспоминает. — Я продолжу, — и молчит. — Мне ноги помогают, — откликается Эмма через пару секунд. — Я поэтому и бегаю всё время. И обувь люблю удобную. — Хорошо. Хорошо. Я чувствую ремень поперёк. Он держит крепко, мне нравится… — Ага. — И кресло подо мной. Моя сумка тут у меня. И телефон, — слышит она довольный смешок Эммы. Действительно: вслух легче. — Уши. Слышу. Слышу машину. Эта новая деталь, которую нам заменили, очень хорошо звучит, — и Эмма смеётся в полный голос. — Слышу, ты смеёшься, мне так нравится, когда ты смеёшься, нет, смотри на дорогу. А ещё я слышу себя. — Круто! Круто. — Два — очень просто. Мы пропахли костром. Я так скучала по этому запаху. Люблю его. — Расскажи мне! — Всё люблю, что от огня. Сам огонь не пахнет. Если его сделать прямо на руке, он не будет нести запаха. Чистый. Лёгкий. Но если дать ему топлива: древесина, металл, травы, масла, — в запахе можно раствориться. Обожаю, как шипят масла. Но мне нужно закончить… — Ещё бы! — Мы пропахли костром. А на волосах всё ещё хвойный бальзам. — А язык? Может, всё-таки позавтракаем? Кстати, ты тоже умеешь готовить кашу с кешью? Зелена отказалась говорить, из чего она. Всякой фигни наговорила в шутку. — Да, — мягко улыбается Реджина, — она никогда не скажет. Приходилось вечно угадывать. Мы любили в это играть. А ведь она ещё смешает всё подряд, — замолкает Реджина. Тянется назад к сумке. — Значит, каша неизвестного состава. Сейчас мы всё узнаем.

***

Манная крупа, имбирь, корица, кардамон, сахар… Зелена сказала: больше нигде. Что, мол, мамы больше нигде нет. А она всюду. Без завтрака день не начинаем. Сладкая манка с кешью и специями. Хвойный бальзам. Пальцы ставь точнее: с первого соединения сразу на пятое. Глубже дыши и животом тоже: дай огню силу. Закрой глаза: ветер слышишь? Она везде вообще. Вкусы, запахи, слова, присказки, образы, движения. Смех её сдержанный. Голос спокойный. Руки греют воду. Притягивает к себе и держит долго. И тепло так от её щеки. — Вкусно? — всеми силами отвлекается Реджина на Эмму. — Блин! Ещё б! Только бы не помнить её лица. Только бы не представлять. Нет-нет-нет, — трёт Реджина лоб, стискивает виски, зажимая веки. Только бы не вспомнить. — Реджина, ты сама поешь? У тебя ещё остался «и язык». Ну? Немножко хотя бы. Надо было. Если бы. Если бы все всё говорили прямо с самого начала. Давай, мама, скажи! Почему я сама должна догадываться? Ты всё должна была объяснить с самого начала! Давай, скажи прямо: ты его не любишь. Ну, чего ты меня жалеешь? Скажи: я не люблю твоего отца. Раздельные комнаты, разные фамилии, без поцелуев, без нежностей, она планирует, а он выполняет. Сложно было объяснить? Я не маленькая уже и не глупая. Мне не нужны сказки, я хочу правды. Давай! Я не люблю его. Не люблю. Просто так было удобно: он слушался, не дрался, не напивался, умел торговаться и не такой уж и глупый. Ну? Скажи. Как на рынке, когда пройдёшь по рядам туда-сюда и выбираешь максимум из предложенного. Выбрала лучшее из худшего. Потому что не могла иначе. Да? Потому что никто тут не привык иметь дела с женщиной, да ещё и с приезжей, да ещё и с ведьмой. Скажи давай! Что мы прячемся здесь, что мы чужие тут, произнеси это слово. Ведь-ма. Скажи мне, что тебе не стыдно, а просто страшно, постоянно страшно за себя и за нас. Почему я должна это из тебя вытаскивать по слову в год? Бесят все! Бесит просто. А ты? Ты её любил? Что у вас за отношения? Бегаешь за ней, в рот смотришь, без неё ни шага не ступишь. Почему ты напился тогда, когда она уехала в первый раз? Напился до отключки: от тебя разило целый день. Ты её что? Любишь, уважаешь, боишься, стремишься, зависишь, тянешься, тоскуешь, злишься, мстишь? Жить без неё не можешь? Вы кто вообще друг другу? Я почему должна ваши ребусы решать? Договорные отношения, деловые транзакции, перекрестные правила, замысловатые исключения. Я в вашей игре кто? Лошадь на продажу? А вдруг он не врал? Никаких прямых утверждений от неё: какие-то пространные намеки на три абзаца. Сначала говорит «ты в первую очередь моя дочь», а потом добавляет «только потом его». И что? Что это значит? Это значит вот так: уехала и дальше делайте, что хотите? Где твоё стратегическое планирование на три года вперёд? Отцу план расписать — да. А про меня подумала? Где ты сама вообще? Почему ты не продумала дополнительную линию передачи данных? Сколько мне всё ещё это терпеть? Только бы не вспоминать её лица. А ты? Предатель! Предатели вы оба. Что мне ещё с собой сделать, чтобы ты увидел, насколько мне тут плохо? И не тверди мне, что я привыкну и что это нормально! Как это может быть хоть сколько-нибудь «нормальным»? А вдруг и правда? Все эти портреты на гобеленах по стенам длинных холодных коридоров: все эти бывшие королевы и их грустные глаза. Никто из них не думал бежать. Ни одной истории о том, как отсюда сбежать. Никто и не пытался. Ушли по-другому. А она тут. Нет, это ненормально, это всё очень ненормально. Это. Плохо. Больно. Грязно. — Не могу больше, — втыкается ложка в кашу. — Хочешь доесть? — протягивает Эмме. — Давай оставим? Вдруг потом захочешь. Ну вот: теперь укачивает. Или просто тошнит. Нет, не сбавляй скорости, пожалуйста. Я справлюсь. Просто… Не знаю, воды выпью. Рецепт? Какой рецепт? Да, Зелена же что-то положила в сумку. Сейчас, сделаю себе, но ты не отвлекайся от дороги, я хочу скорее быть на месте. Хочу, чтобы мой ребёнок знал, что я у него есть и буду, прямо словами объяснить ему всё, что попросит. Всё, что угодно, мой хороший. Опять её голос. Это же её интонации. Как она может быть нигде, если она прямо здесь, внутри неё самой? Где ты тогда была всё это время? — Реджина? Слышишь меня? Хочешь вслух? Я не буду ничего спрашивать, клянусь. И комментировать ничего не буду. Просто послушаю, обещаю тебе. Хочешь? — Что? — нервно посмеивается Реджина. До неё не сразу доходит смысл. — Всё, что ты готова сказать. А я буду просто слушать. Молча. Важно сделать это вслух. Говорить, — сама с трудом произносит Эмма это слово. Нет, — мотает Реджина головой. Конечно же нет! Ты что? — вырывается сдавленным всхлипом-смешком. Этого никто не должен знать. Никто и никогда. — Эмма, — слышит Реджина свой голос со стороны, а потом уже подключается к нему, — я больше не прошу тебя продолжать расследование… — Хорошо, — тут же кивает она. — Потому что ты была права. Ты ведь была права с самого начала. Не могу же я сама себя разыскивать? Это же так просто. Очевидно же! Я — не злая королева, и злая королева — не я, и… — хватается Реджина за голову: о, Богиня! — ты же всё описала и так подробно: темперамент и поведение. Ты уже доказала мне: она — не я, потому что… Потому что Надо было! Всё-таки надо было. Недостаточно, Реджина! Надо было, а не смогла. Зато она смогла. Всё смогла: даже то, о чем подумать страшно было, о чём и помечтать не могла. Сдерживала себя. Она смогла, а ты — нет. Нет, не смогла. — … и эта книга, — прикрывает Реджина глаза. — Я заставляла тебя принести мне её, требовала, манипулировала. Но эта книга — враньё. Сплошное враньё. Перепутана… И ведь это не я… А что ты? Представила уже, что всё-таки смогла? Ничего ты не смогла. — …Извини меня, Эмма. Ты была права, а я тебя не слушала, требовала доказательств и прямого вмешательства, и ведь ещё и надавила на тебя, заставила тебя усомниться в результатах расследования, в работе, в себе, я говорила тебе… — Реджина, тебе не нужно… — Нужно! Я хочу извиниться! Могу я просто извиниться? — вскакивает голос, и она пугается сама. — Извини! — прикрывает рот рукой. — Я грубо сказала, да? Да. Это было грубо. Прости меня. Прости… За то, что ты терпишь, ждёшь, предлагаешь, спрашиваешь меня каждые полчаса, буду ли я есть или пить, а я ничего не могу сама решить, ничего не могу. Не смогла. Её колотит. Пальцы ищут ручку двери, царапают и дёргают. Машина давно на обочине. Эмма говорит что-то о том, что Реджина не должна извиняться. Ты ни в чём не виновата вообще, слышишь меня? Реджина не слышит: выскакивает наружу и отбегает подальше от машины, склоняясь к земле.

***

— Есть ещё салфетки? — утирает Реджина губы. — Вот! Лучше сейчас? Опять хочется извиниться, поэтому Реджина молча кивает. Пять: указатель, трава, хмурое небо, дорога, навигатор. Четыре… — Мне не помогает больше эта техника, — она и так уже мысленно разобрала всю машину по деталям. — Нужно что-то ещё. Есть ещё что-то? — Дыхание, — откликается Эмма. — Десять глубоких вдохов-выдохов, и вздох двойной, поглубже, чтобы потом выдохнуть весь углекислый газ. Медленно и глубоко. И животом тоже дыши, Реджина. — Надо что-то ещё, — понимает Реджина. — Нужно… Запланировать что-нибудь. — Да, отлично! Разложить время на задачи и куски. Да. Это всегда спасает. Мы сейчас, уже скоро, приедем в лагерь. Сразу в лагерь, домой не поедем, с трассы свернём в лес. Мы быстро пойдём по тропинке. Нет, я нас перенесу поближе, я могу теперь. Только мне нужно всё-таки что-нибудь поесть и успеть переварить. А потом я найду Генри. Хорошо? Нет, сначала я умоюсь хотя бы, чтобы он не подумал ничего плохого. Умоюсь, может быть быстро заскочу в душ, а потом найду его. Лучше ты найди его, пока я буду мыться, и скажи, что мы приехали, что мы на месте. Хорошо, Эмма? Хорошо. И тогда я буду держать его. В смысле, обнимать. Да, и сегодня нужно сделать кое-что ещё. Это уже про день рождения. Я напишу тебе план по задачам и времени, а ты обсуди его с Мэри… С Мэри Маргарет. С Бланшар, Мэри, Маргарет. Сможешь? В среду. Вечером. Я уже всё заказала, надо только вписать это в график лагеря. Сначала будет шоу иллюзионистов, потом будет мастер-класс. Генри, конечно же, будет в центре внимания. Его поздравят сначала, вызовут на вступление. Слышишь меня? Я всё тебе сейчас распишу по времени и отправлю сообщением. Да, после вступления будет основная часть для всех детей, а после мастер-класса всех ждёт сладкое угощение. Это как раз будет после ужина, а шоу с мастер-классом занимает как раз примерно от пятидесяти до шестидесяти минут, поэтому логично. Здесь важно, чтобы подготовка сладкого стола не отвлекала детей от мастер-класса, поэтому нужно продумать, как это сделать параллельно. Понимаешь? Я выпишу вопросы отдельным списком. Вы подумайте с ней, как это можно сделать. Но решить это нужно сегодня, чтобы прикинуть на месте. А ещё необходимо назначить надёжных ответственных. Да, — выдыхает Реджина. Да, — продолжает. Но это будет только в среду, а до среды, то есть завтра и послезавтра я буду посещать… проходить… делать… Сайт, который ты мне давала, с психологами. Я буду делать это. С ними. Чтобы к среде быть в норме. Что? — замечает она колебания. — Эмма, что такое? — хмурится Реджина. — Главное начать, да? — внимательно следит Эмма за дорогой. — Посмотри на меня. Один раз посмотри. Что ты имеешь в виду? Почему ты так дёрнулась? — Я не дёрнулась, нет! — расширяет Эмма глаза, уверяя взглядом и видом, что нет, тебе показалось. Нет, Реджине не показалось. — Сколько? — спрашивает Реджина, и Эмма опять смотрит на дорогу. — Эмма. Сколько ты ходила на терапию? Палец постукивает по рулю. — Всё зависит от специалиста, — начинает Эмма. — И от запроса, понимаешь? — Ты. Сколько ходила? Подожди. Ты ведь уже говорила, — отворачивается Реджина. — Ты мне уже говорила. Год. Как минимум год. Дорога, обочина, поле, постройка вдалеке, небо светлеет. Год, — барабанит Реджина рукой по панельке сбоку. — Реджина, — зовёт Эмма умоляюще. — Главное — начать. Слышишь? Я обещаю, будет легче. Ты мне не верила, когда я так тебе вчера говорила… — Потому что ты не можешь утверждать, — сдавленным голосом проговаривает Реджина. — И потому что нет никаких данных и никакой статистики. — Да. Ты так и говорила вчера. Но сегодня другой день. И сегодня уже есть данные. А значит ты можешь сделать статистику. Так? Сегодня же тебе уже легче? Реджина молчит. — Ты чаще говоришь со мной, — не дожидается ответа Эмма, — и можешь думать про завтра. Видишь? Будет ещё легче. Просто нужно говорить ещё. — Нет, знаешь, давай лучше продолжим планирование, — ковыряет Реджина пальцем кнопку подъёма окна. — Ты теперь. Твоя очередь. — Ладно, — соглашается Эмма, и Реджине опять хочется извиниться. Сколько ты можешь соглашаться ради меня? Сколько ты ещё сможешь всё это терпеть? Я уже давно не могу. Так что давай притворяться дальше, что это ещё можно выносить. Притворимся, что у нас есть какие-то планы и что жизнь продолжается, будто вообще ничего не случилось. — Слушай, а может… Хочешь, мы отложим вечеринку, если ты сомневаешься про среду? — предлагает Эмма. — Нет, это исключено. Нет. Ты что? — Ладно, хорошо… — У Генри будет праздник! Будет. И я же всё уже запланировала. Он должен знать, что мы помним про него, что мы к нему приедем, даже если это обычная рабочая среда. Заранее ничего не скажем. Генри любит сюрпризы. Я не очень, я не люблю, ненавижу сюрпризы, я терпеть не могу сюрпризы. Зато ему нравится. Помнишь, мы заезжали к нему в прошлый раз? Его выражение лица помнишь? Заметила? Он, кажется, взмахнул нам рукой, а заодно и ложкой, и кусочки еды отлетели вверх и в сторону. И его друзья засмеялись вместе с ним. Нет, в прошлый раз они пришли с прогулки, значит, это было раньше, в предыдущий раз. И у него такая улыбка была… Ясная. Вы с ним похоже улыбаетесь. Он так еще улыбается, когда получает что-то, о чём долго мечтал. Ждал. Вот, на каждую фигурку, которые мы заказывали. Отслеживали с ним доставку, каждый вечер проверяли вместе по номеру на сайте, а я уже представляла, как он… как он улыбнётся. В подарок он получит новый плеер и хорошие наушники. Нет, шоу — это не подарок. Нужно, чтобы что-нибудь осталось после, чтобы было только для него, личное. На день рождения должен быть особенный подарок, но из-за этого всего… В общем, подарок будет функциональным, потому что этот плеер уже скоро совсем перестанет существовать в полной мере. Из-за кнопки случайного произведения. Вы же с ним составляли плейлист? Помнишь, что он тебя попросил? Чтобы ты сама песни расставила. Потому что кнопка часто заедает, нужно её булавкой или зубочисткой подталкивать. Он любит эту кнопку. Из-за эффекта неожиданности. Сюрприз. Больше не будем брать эту фирму. На сайте я уже написала отзыв. Кому я только эти отзывы пишу? Они отвечают только через полгода и сверхвежливыми отписками. Сам плеер ещё работает, и Генри нравится, как он выглядит в темноте, поэтому я решила, что замена будет только на Новый год. Понимаешь, новогодние подарки — функциональные. Ну, функциональные, как ещё объяснить? Те, что на замену старых вещей или полезные. Нет, Эмма, ничего не нужно заказывать, я функциональные подарки покупаю заранее. И наушники он давно мечтал большие, сверху, как уши. Не знаю. Увидел где-то и решил, что будет выглядеть… Да, «круто», такое слово он употребил. Нет! Не нужно мне денег. Конечно, подарим от нас обеих! Эмма! Перестань. Я уже купила, нет, ничего не надо, ты и так меня везёшь, а я не могу даже… я разучилась водить. Ты понимаешь? Богиня, что вообще происходит со мной? Про Зелену? Генри? Не знаю. Я… не знаю. «Крутая тётя»? Потом скажу. Я пока что не знаю, когда именно. Не хочу это решать сейчас. Просто не хочу. Мы с ней не договорились ещё. Поэтому. Давай оставим эту тему, ладно? Мне сначала нужно разобраться. Я успею за два дня. Ты права: я могу отслеживать статистику каждый день. Каждый час! Видишь, я говорю и говорю, просто не могу остановиться. Думаешь, это нормально? Может, я не тот рецепт сделала? Нет, так не может быть, ведь я помню его наизусть, он простой очень, а Зелена не стала бы подменять сырьё, это категорически строго запрещено. Пять. Столб. Трава. Обочина. Её отражение в стекле. Отшатывается. Указатель. Сторибрук.

***

На стенах кабинки рыбки, киты и медузы выпуклыми линиями. Детскими руками, яркими красками. Наклон душа не регулируется: приходится подстраиваться, чтобы не намочить волосы. Мылит себя и чистит зубы одновременно. Трёт кожу хорошенько и язык до самого корня, до сдавленного кашля. Равномерный шум воды всегда успокаивающий. Лишний глухой звук заставляет вздрогнуть и застыть. Полотенце висит на перекладине. — Эмма? Эмма, я скоро! Тишина. — Эмма?! — Это я, — слышится знакомый голос издалека. — Это Мэри Маргарет. Эмма сказала, что ей нужно быть с Генри, когда я спросила у неё… Полотенце! Оно чистое. Реджина отвечает «спасибо», когда уже не понимает, нужно ли вообще его говорить: слишком долго думала и молчала. — Да не за что!

***

Она обещала себе. Уже позже, вечером, в кровати догонит её эта мысль: обещала. Обещала, что когда обнимет его и сожмёт, и если он спросит что-нибудь, то она ответит. Она и обняла: держала так долго, что перестала улавливать его запах, от которого успела отвыкнуть. Пахнет собой и лесом, речной водой и песком. Целовала в макушку, в волосы, чтобы заметить ещё раз. Его смех отдался у неё в груди, остался там. Она обещала. Он рассказал ещё раз, уже и для неё, как они сплавлялись по реке, и она незаметно щипала себя за руку, чтобы не начать беспокоиться. Вот же он стоит. Значит, не утонул и всё прошло хорошо. Расскажи, как! Чтобы точно убедиться, что без инцидентов. Генри, расскажи, какие у вас были прикольные жилеты, — напомнила Эмма важную строчку. Через реку и обратно. Было вообще! — округлились его глаза. Было ну вообще! Ну просто! — чуть не задохнулся от восторга. А вы где были? Вы тоже были в походе? От тебя пахнет костром, — улыбнулся. Да, вся одежда пропахла горелым. Озером и пожаром. Она обещала. Реджина обещала себе. Эмма обещала Реджине. Реджина обещала Эмме, а Мэри Маргарет им обеим. Все друг другу что-то наобещали. Да, сюрприз-вечеринка состоится, всё будет суперкруто. Единственное, что действительно воплотится в жизнь. — Эмма, тебе не обязательно со мной нянчиться, — произнесёт Реджина уже дома, когда Эмма без слов начнёт разбирать сумку и доставать продукты для ужина. — Я не нянчусь, — улыбнётся она. — Это просто ужин, — и укажет на стол. — Сделаешь себе рецепт? Я помню только примерно. И, уверена, ты захочешь сделать всё сама. Сорок девятый, кажется. Для сна и чё-то там ещё, — займётся Эмма салатом. Реджине захочется спросить, когда это Эмма успела освоить лексику и даже, судя по набору на столе, практику, но она и так поймёт. Мысль сложится быстрее, и диалога не понадобится. Эмма с ней нянчится. Реджине срочно нужна помощь, чтобы Реджине не нужна была помощь. Рабочий кабинет, ноутбук, выбор специалистов, планирование встреч. Коробка. Коробка ей мешает. Она закрыта, но Реджина знает, что в ней находится. Их с Эммой коробка с предметами для определённого дела. Коробка с игрек для икс. Реджина разворачивается на кушетке так, чтобы не видеть, но сосредоточиться уже не может. Откладывает ноутбук и подходит. Разноцветные предметы из различных материалов. Латекс, ткань, силикон, пластик, верёвки, кожа. Бумага. Распечатки по бдсм. Бдсм. Секс. Как будто слова из другого языка. Нет, не так: это даже не слова. Как будто это просто случайный набор из четырёх букв. Любые буквы выдернули из алфавита и поставили рядом, не спрашивая: без порядка, без всякого смысла. Ну вот абсолютно любые. бдсм секс тело кожа лицо щека рука ноги член глаз язык губы зубы нёбо зубы укус след рука удар нога ожог лицо удар стон вдох плач крик губы шрам боль стыд вина стыд ужас гнев стыд урод надо. было. скот гад тварь мразь — ломается шаблон урод! Любые четыре буквы, — закрывает она коробку. Ничего не значат. Надо попросить Эмму, чтобы забрала всё это после ужина. А работать она пока что будет у себя в комнате. Сегодня она точно будет спать одна. Вообще одна. Просит Эмму отвезти коробку «на время, пожалуйста» и «не забудь про сигнализацию». Закрывается в своей спальне. И уже перед сном, когда рецепт позволяет ей соскочить с перечисления слов из четырёх букв, она делает от пяти до одного три раза. На запахах она останавливается и вспоминает, как целовала Генри в макушку. А потом вспоминает, как при прощании он спросил у неё: всё ли хорошо? Мам, у тебя всё хорошо? А почему ты спрашиваешь? Потому что ты обнимаешь меня по-другому, когда что-то плохо. Как сейчас. Она обещала себе, что ответит ему на всё, что бы он ни спросил, честно. Но, а как было ему ответить?

***

Эмма обещала… Нет, Эмма не обещала. Так она себе говорит. Я не обещала. Реджина не просила обещать. Она сказала дословно «я больше не прошу тебя продолжать расследование». Вот так, да. Но всё по порядку, — усаживается Эмма в машину, забрасывая коробку на соседнее кресло. Свон Реджины: Мы дома, она поела. Рецепт сделала. Выпила. Вроде бы спит. Зелена: ВРОДЕ БЫ? Свон Реджины: Ну, она недавно выпила. И лежит в постели. ДА ВРОДЕ БЫ! Зелена: Ну ладно. Смотри не зли её там дома. Свон Реджины: Я вообще не собиралась её злить! Зелена: Я на всякий пожарный пишу. Свон Реджины: Мне нужна инструкция. Почему три? Входящий от Зелены. — Ну? Чего не понятно? Там ведь всё написано. Букву видишь? Буква Гэ. — Зелена! А ничё, что они оба на букву Гэ? — Ха! — всхохочивает Зелена. — Ну так-то да, оба на букву Гэ. Одно сплошное Гэ! — и Эмма не может не рассмеяться в ответ. Какая же тупая шутка. Как же хорошо смеяться! Проржаться прям так от души над любой фигнёй. — Ладно, слушай, — выдыхает Зелена, отсмеявшись, — буква только для Голда. Для второго, который первый, два других пузырька. Поняла? Ты же сказала, что у него жабы изо рта прыгали. Так? Ну вот, это стопор. Надо его снять, иначе как ты его допросишь? — Ага, ага, поняла. А важно, в какой последовательности? И можно ли водой разбавлять? Или в кофе подлить? Сча, погоди, я диктофон врублю. Всё, записываю. Всё по порядку. Эмс: Руби, давай встретимся, обсудим всё. Надо устно, лично. Рубс: Как скажешь, начальница!

***

Мэри Маргарет пообещала Эмме, что всё будет чудесно! Куда ты там смотришь? Дай, сама посмотрю. Ну, поверни телефон хотя бы, Эмма. Как от тебя пахнет вкусно! Костерочком и ещё чем-то. Хвоей, кажется. А на щеке что? Поцарапалась или что это? Хорошо, ладно, я смотрю-у! Список. Задачи. Время. Ответственные. Мхм. А Реджина где? Это же она, скорее всего, писала? Тут точка в каждом предложении. Эмма? Где она? Так может, ей полотенце нужно? Отнесёшь или мне самой? Хорошо, хорошо! Не надо переживать, сейчас мы всё устроим. У нас перед ужином занятия по интересам, видишь? Но в этот раз мы сделаем прогулку, чтобы никто ничего не увидел заранее, чтобы сюрприз удался. Мальчики! Не шумите, пожалуйста! Вон же рядом площадка специально для игр с мячом. Нет, ну тут просто невозможно: пойдем-ка внутрь лучше, у меня там тоже расписание, но даже ещё подробней. Вот, смотри. Так что можете приехать уже к пяти, мхм? Чтобы инвентарь принести и место подготовить. Такс, что тут ещё? — подпевает под нос Мэри Маргарет: спи-исо-ок вопро-осо-ов. Ага! Места, параллельно. На Тёплое место лучше саму программу поставим, а вот стол будет идеально в обеденной зоне, но раз Реджина хочет отдельно… Давай-ка мы пройдёмся с тобой по территории. Или нет, лучше так: ты иди сама, заодно с Генри поболтай, а я тебя догоню. Мэри Маргарет пообещала и Эмме, и Реджине, что всё получится! Проводила их до тропинки на выход, дождалась, когда их фигурки скроются за деревьями и бросилась в штаб. Достала из сумочки косметичку, а из косметички пакетик, а из пакетика вытащила зеркальце. Протёрла салфеткой, оглянулась, убедилась, что одна. Вызвала. Сидни! Только не госпожакай, пожалуйста. Мне кажется, это всё-таки случилось. Ну, хватит извиняться. Я и сама глупостей наделала с этими конями в статье для свиданий. Нет, они ничего мне не говорили! Поняла сама. Эмма молчаливая и даже ни одной шутки не пошутила, и ни одного допроса не устроила. Грустная она, я же вижу: она только для Генри улыбалась. А Реджина… По голосу догадалась. И ещё она Генри так обнимала: прям по-особенному. Ты поддержи её, хорошо? Только естественно, если случай будет подходящим. И давай не сделаем хуже, Сидни, ладно? И если ты вдруг заметишь что-нибудь странное, сразу мне сообщи! Ты же ещё в участке? Вот прям сразу! Я буду спать с зеркальцем под подушкой.