Без поцелуя не считается

Пустая дорога. Можно быстрее. Ещё быстрее. Что растёт в королевском саду? Что растёт в королевском саду? Допрос, улики, расследование и кислый виноград. Нет, и сладкий виноград. Как выкинуть это из головы? Как это прекратить? Нет, не надо выкидывать: пусть отвлекает. Фишер, ты нужна мне. Фишер: Какие-то долгие у тебя пятнадцать минут. Фишер: Дозвонилась в департамент. Поговорила с твоей новой заместительницей. Вы все там в ночную смену что ли работаете? Ты хоть пожалей на испытательном. Фишер: Знаю, отговаривать глупо, но я попробую. Перед каждым своим действием взвешивай: оно стоит моей лицензии? Всё это стоит твоей лицензии? Да, Фишер, ДА. Чёрт! Съезд проехала. Развернуться надо. Фишер: Если вздумаешь делать что-нибудь незаконное, не фиксируй. Фишер: У тебя же настроено автоудаление сообщений? Конечно же, настроено, Фишер, конечно же, на всех телефонах. Ты думаешь, я дура что ли совсем? Может быть. Может быть, и дура. Какая же я дура! Фишер: Свон, у меня рейс, а потом сразу на дело. Если есть возможность ждать — жди. Вечером наберу тебя. Обсудим. Фишер, ты нужна мне сейчас. Ты мне так нужна. Я такая дура, я просто дура. Что же я наделала? Что мне теперь делать? Фонарь уже можно не брать. Нет, лучше взять. Фонарь и что ещё? Просто так идёт. Пить хочется. Забыла попить. Тропинка та? Так больше нет другой. Точно та? Свет от фонаря мешается с предрассветным сумраком: грязный. Вот оно: вот лагерь. Тихо так. Тёплое место на полянке кажется огромным, когда пусто. Гирлянды-светлячки не погасили: жёлтые и зелёные вокруг общего места, до домиков с детьми — белые и голубенькие. Как звёздочки. Она в штабе, наверное. Конечно, в штабе, не нужно её будить. Блин, а сколько времени? Когда у них там подъём? Что же я наделала? Да вот же расписание, только времени сколько? Надо было взять сотовый. Только сеть тут не ловит. Да нет же: чтобы время посмотреть. Не ходи в штаб: разбудишь, напугаешь. Не прохладно, холодно. Камень одиночества ледяной, твёрдый и очень одинокий. От реки ещё сыростью несёт. Долбаная лицензия. А может, и не нужна ей никакая лицензия. Нахрен эту лицензию. Лучше бы не было никогда этой лицензии. Что я наделала? Что же я наделала? Допрос, улики, расследование. Раскачивается, щёлкая фонарём в такт заевшим строчкам. Щёлкает фонарём, хотя не за чем, потому что солнце уже. В глаза стреляет, заставляет зажмуриться. Различает: вода в умывальнике, голоса негромко. Надо улыбнуться. Ты должна улыбнуться, чтобы не испугать. А зачем ты вообще приехала? Ну, придумаешь что-нибудь: ты же мастерица придумывать фигню на ходу, вот и придумаешь. Что же я наделала? Я же ничего не знала. Мэри Маргарет, я ничего не знала. Что мне сделать, чтобы ты меня простила? Я хочу, чтобы ты меня простила. Пожалуйста, скажи, что мне сделать. Только не реветь, только бы не зареветь. Надо окрикнуть и рукой взмахнуть, хотя бы пошуметь, чтобы не испугалась. Она не пугается: замечает сама, радостная. Щётка в руке и зубная паста. — Эмма! Ты что тут делаешь так рано? — улыбается. А потом меняется в лице, быстрей идёт. — Ты чего это? Эмма, ты что? Ну-ка, иди-ка сюда, скажи мне всё. Ты холодная такая. Какая же ты холоднючая. Ты давно тут? Ты трясёшься вся. Эмма, ты что, плачешь? Эмма? Поплачь нормально, не сдерживай. Давай, дыши и плачь. Нет, никого не разбудишь, они далеко все. Плачь. Вот так, уже лучше. Воду хочешь? Чтобы умыться. Давай сюда, к умывальнику, вот тут сейчас, вот так. Дэвид! Дэвид, иди сюда… Разбудишь всех потом, хорошо? И гирлянды выключи. И зарядку проведите с ними или назначь кого-нибудь. Я потом, ладно? Нет, всё хорошо, иди, мы сами. Эмма? Эмма, пойдём со мной. Что ты говоришь? Я не разбираю: чего ты не знала? В чём я была права? Подожди, сейчас придём в штаб, там мы сядем, пока что давай просто идти… За что тебя прощать? Ну? Нет, ты что, мне не надо ничего. Что ты там говоришь? Не понимаю пока. Давай, выдохни. И-и ещё раз: вдохни. За что тебя прощать? За какие допросы? Так ты из-за этого плачешь? А из-за чего? Какие допросы, Эмма? Грэм и зелье правды? А когда ты успела? Ночью? Сейчас ночью? А спала ты когда? У тебя одежда вчерашняя, ты дома хоть была? Ты ела? А когда ты ела? Давай, ноги поднимай. Вот и зашли, уже хорошо, и в эту комнату, ага. То есть, ты, значит, поужинала, потом поехала в кафе, да? Говори, говори дальше, я пока тут, чайник… Там ты допрашивала Грэма, потом увезла его в участок, потом оформляла… Вот эту кофту надевай: прям так, сверху, она и так растянута. Потом вы с Руби ездили в лес на место преступления, ага, потом оформляли документы. Так, да? И плед давай сверху. А потом приехала сюда, вот и хорошо, это ты молодец, только на камне холодном не надо было сидеть. Что? Что такое? Эмма, послушай меня теперь. Ты поплачь ещё, но слушай. Ты всё спрашиваешь, что тебе сделать, чтобы я тебя простила. Вот кружка. Там чай. Нужно выпить его. Поняла? И тогда я тебя прощу. Нет, ещё нужно поспать: вот тут, мы ещё не заправили, там тепло ещё наверное, справа ложись, я там сплю, справа. Да, нужно поспать. Я всё скажу Руби, не нужно волноваться, по рации вызову и скажу, что ты нужна мне тут. Да и Руби наверняка отсыпается, раз вы с ней всю ночь разъезжали: я Сидни всё скажу. И про Реджину тоже не волнуйся. Но если ты хочешь, чтобы я тебя простила, тебе придётся выпить чай, поесть и поспать. Договорились? Нет: только так. Подожди, горячий он! Руки пока погрей хотя бы.

***

— Эмма, ты спишь? — Нет. — Побыть с тобой? — А ты можешь? Рядом ложится. Рассматривает. Улыбается. — Что? — с трудом улыбается Эмма в ответ. Нос заложен, вообще не дышит. — Впервые вижу, как ты плачешь. Полегче ведь теперь? Надо было вчера ещё, когда вы сюда приехали. Как она? — Плохо. Очень плохо. Не хочет… Не хочет говорить со мной. Молчит всё время. Думает и молчит. Такая потерянная. Вообще как будто нет её, — трёт Эмма глаза. — Блин, я подушку тебе намочила. Ничего? Ладно, — посмеивается. — Просто… Какая же я дура, Мэри Маргарет… — Ну хватит себя уже ругать. — Я же тебя допрашивала. — Допрашивала, да. Я не говорила, ты допрашивала, вот мы и ругались. Сейчас зачем ещё раз про это ругаться? Только ты всё равно поешь и поспишь. Это я серьёзно говорила. — Но ведь я и Реджину допрашивала! — подскакивает Эмма. — Блин! Да блин! Каким местом я только думала? — шлёпает она себя по лбу. — Устроила ей шоковую терапию, вопросами завалила, понимаешь? Я думала… Думала, она сбежала. Из дома сбежала, от родителей. Думала, что она пряталась… Я не знала ничего. — Ну тише, Эмма. Не доводи себя опять. — Нет, ты не понимаешь, что я натворила. Зачем я вообще согласилась? Договор, блин, этот долбаный подписала, — размахивает Эмма руками. — Какой договор? — Для расследования. Реджина меня попросила, а я и поскакала, блин, довольная. А теперь она есть даже не может. И пить. Мне надо к ней, обратно надо… — Куда? — хватает Мэри Маргарет её за плечо. — Ложись. Ложись и слушай. Только внимательно слушай: с Реджиной всё будет хорошо. Она справится. Слышишь? Ты сказала мне, что вчера она попросила тебя оставить её одну. Надо послушаться и так и сделать. Ну вот куда ты такая сейчас поедешь? Сама подумай. Ты будешь плакать, она будет плакать, а кто с вами там будет не плакать? Ну вот. Реджина сама сможет и поесть, и попить. Поэтому надо сделать то, что она попросила. Дай ей времени немножко. Она справится, Эмма. Она уже справилась. Она смогла. Я всё боялась, что не получится, что всё зря. Получилось. Смогла. В Зачарованном Лесу я поняла, что Реджина живая, там. Грэм никак не мог остановиться: искал её. А я с ним: отговаривала его, думала, если подальше отведу его, то чары Злой Королевы его отпустят, но нет. Как зомби: чешет и чешет по Лесу без остановки. Да нет, конечно же, не было никакого сердечного мастера. Нет, Эмма, я его выдумала, чтобы Грэма заговорить, чтобы мы подальше отошли, уплыли бы. Доктор Вейл к нам совсем давно один раз наведывался, с чужих земель, вот и я хотела Грэма подальше оттащить. Всё-таки некоторые хитрости с ним удавались: если нужно найти Реджину, значит, нужно поесть и попить, поспать и отдохнуть, иначе как ты мёртвый будешь её искать? А ещё нужно зайти сюда и туда, со всеми пообщаться и поспрашивать, где живёт мастер сердечных дел и не видел ли кто заодно Реджину. Так я Грэма учила, и он привык со временем сам себя обманывать. А сначала вообще бегом бежал, из-за меня только замедлялся. Так, дай посчитать: три года, да, третья весна уже пошла. Вот и на третий год мы вышли на её след, да, Грэм так сказал. Точно помню. Да! — смеётся. Она нас тогда всякими вкусностями баловала: малиной, орешками, вешенками. Вешенками надо тебя накормить, с костра. Вешенки ела? Я тогда уже понимала, что не найдёт он Реджину никогда: она в лесу была как дома, лучше него там всё понимала. Она всюду была. И сразу нигде. Грэм сказал мне, что скоро ему обратно нужно возвращаться, докладывать. Злая Королева его позвала, и значит, идти нам разными дорогами. Вот почему, значит: вот зачем он меня без очереди отправлял на охоту. Обычно мы с ним жребий тянули: кто будет сегодня стрелять. Я раньше и представить себе не могла, что в животное когда-нибудь выстрелю или в птицу. Это сначала жалко и страшно. Через месяц одних только вешенок уже получше прицеливаешься, чтобы стрелы потом из мха не выковыривать. Он мне признался однажды, ночью уже, перед сном: сказал, что Королева и меня ищет и обязательно спросит у него, а он не сможет не ответить. Поэтому мне нужно будет самой от него уйти, чтобы он не знал и не видел, когда и куда, и забрать его лук. Пьяных ягод набрал и стал есть. Свяжи меня, говорит. И уходи. Только стрелы не забудь. Мы после этого с ней и встретились ещё раз. Я не сразу поняла, что это она: она себя всю изменила, а мне плохо тогда было. Я отравилась потому что: наступила на что-то, кажется, или поцарапалась, я даже не заметила, обо что, потому что снег уже выпал. А потом вообще ничего не помнила. Голова кружилась, и снег вокруг как будто почернел, и всё. Проснулась в тепле, в шалаше. Помню хорошо запахи: лекарства и что-то вкусное из еды. Поила и кормила меня, пока я не вылечилась. Я спала очень много, но сквозь сон замечала, как она двигается. Мне кажется, я даже по имени её звала. Может, просто бредила. Лицо ведь другое, как потом оказалось. Значит, другая колдунья. Обозналась. И голос другой, но манера речи её и брови хмурит так же. Я думала, может, все ведьмы похожи немножко? Я раньше не так много ведьм видела лично. Она мне что-то объясняет, объясняет, а я всматриваюсь: она, не она? Она заметила, что я её не слушаю, поругалась какими-то чужими словами, села писать. Оказалось, больше рисовать, чем писать. Запреты в картинках: что нельзя есть, что нельзя даже трогать, куда нельзя ходить, с кем нельзя общаться. Карту нарисовала: весь Лес по частям, тропы, главные дороги, выход к морю, выход к рынку, главная площадь, путь в днях везде указала. Написала мне, где можно устроиться поработать, с кем можно о чём договориться, кому что продать. Я тогда решила, что нет, всё-таки не она: нельзя так много узнать даже за столько времени. Дополнительно написала инструкцию: мазь на рану столько-то раз столько-то дней держать столько-то времени, дала с запасом и лекарства, и тряпочки. Объяснила, что к вечеру её тут уже не будет, и если я захочу, то смогу оставаться тут сколько угодно, но лучше мне скорее идти к морю, к рынку, пока серьёзные холода не наступили. И всё: пропала. Просто исчезла. Вот тогда я ещё раз убедилась, что её никто никогда не отыщет: ни Грэм, ни Злая Королева, никто вообще, если она сама того не захочет. Да, Эмма, конечно же, это была она. Почерк ведь её, а я всё картинки рассматривала. И я потом тряпочки развернула и по рисунку узнала. Свой плащ. Который я отдала ей тогда. Мы никогда открыто с ней не говорили про это. Запрещённое слово. Побег. Нельзя было. Нет, нельзя. Она страшно боялась. И за меня тоже. Сомневалась до последнего момента. Но мы всё равно репетировали чуть не каждый день. Сначала, конечно, нужно было всё это придумать. Композицию. Музыкальное произведение. Слово «придумать» тут вряд ли подойдёт. Даже не знаю, как объяснить. Она точно знала, как должны стоять руки: вот так, потом так. А я подбирала под это дело аккорды, но ведь и мелодия должна была звучать, понимаешь? Чтобы гармонично всё было, красиво, слаженно. Собирали с ней, потом она играла: слушали, как выходит, переделывали. Потом что-нибудь не подходило, и она заново садилась переписывать ноты. Но она как будто не по звуку ориентировалась, а по символам, словно примеры решала. Она мне ничего не объясняла, очень осторожничала: для всех остальных я просто учила её играть на клавесине. Да, Эмма, клавесин, тот самый клавесин. Дался ведь он тебе! Поэтому ты обязательно поешь и поспишь, иначе я тебя не прощу. Ну вот, клавесин. Не складывалась мелодия, не хватало чего-то. Она всё чуть не бросила, а потом призналась, что одной ей не сыграть: нужно несколько партий одновременно. Не знаю, почему она тянула: я сразу думала, что мы вместе будем играть. Конечно, нужно несколько партий! Я сразу сказала, что иначе выходит скудно и скучно. И ведь она чуть не бросила. Так и не она сама попросила помочь ей с композицией. Нет, ко мне пришёл гость, назвался её давним другом. Ночью, прятался в темноте, только голос было слышно, шёпотом. Сказал, что поможет мне помочь Реджине сделать то, о чём говорить нельзя, но о чём мечтаю и я, и она. Да, он как-то так говорил, очень запутанно. Я поняла всё равно, конечно, я сразу поняла, поэтому и поверила. Пришла к ней сама прямо утром и заявила, что хочу помочь. Только не знала, в чём именно. Просто сказала, что готова, и тогда она наконец-то попросила меня научить её играть. С этого всё началось. Но вслух мы об этом не говорили. Я просто учила её музыке. Вот что странно: у неё и руки были поставлены, и в такт она всегда попадала, и ритм чувствовала. Такое складывалось ощущение, что она и без меня давно уже умела играть. Про ноты ничего правда не знала и про музыкальные правила. Только потом, когда она признала, что играть одной у неё не выйдет, стала мне объяснять, что она вообще делает. Сонное заклинание. Колдовство. Открывалась мне понемножку, и мне хоть что-то становилось понятным. Я всё гадала: откуда дочь заводчика коней знает так много. Что на лошади верхом так хорошо держится — это ладно, объяснимо ещё. А вот всё остальное? И почему она молится под яблоней раз в месяц и вместо «боги» говорит «богиня»? Так вот почему! Объяснила мне, что ведьма без голоса и без рук не сможет наложить заклинание, но у неё появились специальные чернила. Но чернил не хватит на всех, а нужно охватить как можно больше людей одновременно. Клавесин станет и руками, и голосом. Нотные записи покроют и соединения, и само сонное заклинание. Нет, Эмма, я не знаю, что такое «соединения». Она мне и так кратко всё объясняла. Ты бы знала, как мы с ней по углам и садам шушукались, чтобы никто нас не услышал. Через книги общались, через записи, потом она сжигала всё. Лингвистический перевод заклинания с волшебного языка на русалочий музыкальный — вот чем она занималась. Понимаешь? Вот, я тоже не понимала. Я ей поэтому сказала: дай мне просто все ноты, которые должны прозвучать, будет тебе и наклонение, и лад, там уже и тональность нарисуется. Ещё непонятней стало? Эмма, я думала, ты разбираешься хоть немножко: я же видела, ты там что-то читала про доминанту, и я даже терминологию тебе объясняла. В общем, ладно, я потом ещё раз тебе объясню. Главное, тогда у нас всё получилось. Минорненько правда получилось, мрачновато. Где-то грустно, где-то просто спокойно. Сделали на шесть долей с ямками в определённых местах, чтобы раскачивало, баюкало. Действительно ведь: сонное заклинание получилось. Этого мало было. Самого звука было недостаточно: тихо слишком. Да. Тихо. Сейчас я. Сейчас. Тоже чай себе сделаю. А ты будешь ещё? Мы проверяли залы: ходили и хлопали в ладоши или роняли что-нибудь на пол. Нужен был достаточно просторный зал, чтобы влезло побольше людей, и форма должна была быть подходящая, чтобы каждый услышал нашу игру, но чтобы без эха. Огромный, круглый и высокий. Мы репетировали каждый день, наверное, я до сих пор наизусть её помню, но играть надо было точно по нотам, думать ими, внимание на них держать. Она их переписала чернилами уже перед праздником. Моим праздником. День рождения идеально подходил: как раз можно всех позвать и никаких подозрений. Страшно так было, волнительно. Ей всё хотелось заранее проверить, только как? Ну и конечно же, она нашла как. За неделю дописала вступление, сама. Прикатили с ней клавесин в зал, я встала далеко, у самой стены. Она играет, и я слышу: всё громче, и громче, и громче, и стало так ГРОМКО, что я даже уши прикрыла! И она обратно сыграла, чтобы звук уменьшить. Засмеялась. Впервые она засмеялась, и я тоже. Это было очень здорово! Настоящее волшебство. Представляешь? Я чуть не заплакала. Увеличила длину звука — вот что она наколдовала вступлением. Они все потом уснули: даже стража на самых дальних башнях, так далеко звучало. Вообще все уснули, Эмма! Я потом ходила весь оставшийся день, сама проверяла. Но до этого у нас оставалось две проблемы: я не должна была попасть под заклинание, чтобы не уснуть и продолжать играть вместе с ней. И ещё был Джинни. Наш Джинн. А он никогда не спит и всегда смотрит. С него ведь спросят. Она и это решила. Теперь мы не волновались, что кто-нибудь не придёт на праздник, хотя зал был полон, я ведь уже всех наприглашала, и гости ещё приехали. Куча блюд, закуски и вина на столах кругом, подарки и поздравления. Я съела только одно яблоко. Она мне его молча дала, я и съела, даже не спрашивая, зачем. Мы всё ещё не говорили про это, представляешь? Музыкой занимались: вот что мы делали. Репетировали выступление на день рождения. Концерт. Сюрприз. Она вступила, и все затихли, а потом и я подключилась в основной части. Они уснули все до единого. Очень хотелось посмотреть, но нельзя было отвлекаться, надо было доиграть до конца строго по нотам, не отрывая взгляда от бумаги, прямо стать самой музыкой, чтобы чернильные записи воплотились в мелодию и стали заклинанием. Я свою часть доиграла, но она не закончила. Продолжает и говорит: я сейчас увеличу громкость во много раз и потом сыграю очень неприятные аккорды, очень неудобные, диссонанс всех диссонансов, самый страшный звук, существующий в мире. Поэтому закрой уши и пой про себя ту песню, которую любишь больше всего. Я закрыла глаза и уши и пела про себя, но всё равно чувствовала, как всё дрожит, а потом услышала, как они все бились. Лопались и сыпались. Стёкла на пол. Только теперь можно было говорить открыто, но и тогда она сказала всего пару слов: сейчас она убежит, всё написано в письме. Отдала мне его, а сама стала собираться и убирать все следы. Я тоже могла убежать. Но вдвоём нельзя. Если нас обеих поймают, то я буду первая под подозрением. Это недопустимо. Она не переживёт. Стража на дозорных башнях спит: по дороге через день на самой быстрой лошади, которую она для меня отметила, можно добраться до главного рынка. Там у любой рыжеволосой женщины можно попросить еды и ночлега, показав им это письмо и упомянув при этом о волшебных чернилах. Это её мне благодарность. В Замке все проснутся через сутки, но я могу разбудить их в любой момент такими-то нотами, но чтобы я дала ей минимум двенадцать часов. Письмо никому не показывать и после использования, что бы я ни выбрала, нужно было его сжечь. Мне решать, хочу я бежать или нет. Вот что там было написано. Вот такой подарок на день рождения. Знаешь, я вдруг поняла: ты первая, кому я всё это рассказываю. Даже Дэвид не знает. Сбежать. Уйти. Скрыться. Она даже мой побег продумала. Я никогда не хотела там жить. Но не знала, что можно уйти. Всегда хотела, но представить не могла. Я ей плащ свой отдала, потому что холодно было ещё. Ну Эмма, я же тебе говорила уже: двадцать первого марта мой день рождения. Ты же понимаешь, зачем я всё это тебе рассказываю? Всё у нас получилось, видишь?

***

Дэвид, ну ты почему такой хороший? Да, ты самый хороший. Нет, это ты самый хороший. Нет, ты. Ну, не спорь со мной. Ладно, я тоже хорошая, но ты — самый милый. Ну конечно, я ей скажу про какао. Вы собрались уже все? Воды только скажи им всем взять и проверь потом сам. И чтобы головные уборы тоже! Всё, иди, не строй мне глазки. Дэвид, ну что ты? Перестань уже. Ну всё, иди. Омлет с ветчиной, тосты с маслом и джемом. Да, всё надо съесть, Эмма: мы так договаривались. Он какао ведь для тебя специально сделал. Я никогда не хотела замуж. Нет. Каждый первый принц — нарцисс, каждый второй — самодур. Никогда. Не надо было мне этого ничего. Если бы он не выпендривался и признался бы сразу, что не Принц он никакой, то может, быстрее бы мы с ним подружились. Ну видно же, что не принц. Зачем обманываешь? Дурашка он такой. Я его решила немножко проучить: придумывала всякие королевские церемонии и спрашивала, как они у себя в Замке их проводят. Какой он мне только лапши не вешал, Эмма, чего только не выдумывал. И в глаза, главное, смотрит, не моргнёт даже, а сам ерунду всю эту сочиняет на ходу. Мечом этим передо мной размахивал. Навыпендривается, ходит потом довольный. Ну, нравлюсь я тебе, так и скажи. Зачем красуешься и врёшь? Смешной. Шутки эти ещё свои как пошутит. Ну какой принц будет так шутить, рискуя своим хрустальным эго? Розыгрыши эти ещё его глупые… Я не понимаю, как вы с ним ещё не самые лучшие друзья. Ну, что так смотришь? Ешь давай, ешь. Добрый, смешной, заботливый и поддерживающий. Вот за это я его люблю. За его простое отношение к сложным вещам, за жизнелюбие, за чуткость. Ну, и готовит он ещё хорошо. Это же он меня научил. Нет, ты что! Ты что, думаешь, я вот это всё сама умела готовить, то, что я дома нам готовлю? Нет, конечно: я с детства ничего ни разу не готовила, а потом мы с Грэмом только на костре всё запекали. Всё, что я умела: выпотрошить, глиной замазать, в угли бросить или на палочку наткнуть. И то через раз горелое выходило. Нет, это всё Дэвид: жаркое, запеканки, супы, каши и пастуший пирог. Принц. Какой принц умеет готовить и знает рецепт пастушьего пирога? Пастушьего, Эмма! И козу он умеет доить, и у коровы может роды принять, и чего он только не знает. Принц. Я поэтому его потом только так и звала — не по имени, а именно Принц Прекрасный. Чтобы стыдно было и неповадно врать. Принц мой прекрасный. Мы ругались с ним конечно же тоже: у него свои были проблемы, у меня свои, и они вечно как-нибудь вылезут не вовремя и пересекутся, вот и ругались. Расставались даже однажды. Раньше выбора не было. Политические сделки — вот что это было. С пятнадцати лет начинаются предложения и смотры. Да, так и было, представляешь? Потом переговоры и заключение сделки. Можно было, конечно, время потянуть несколько лет или кому как повезёт: это же договор, от которого зависело долгое будущее двух связанных Королевств. Не верится даже, что так было. Я иногда думаю про это проклятье и про всё, что с нами приключилось. Сейчас, конечно же, гораздо лучше, так что я даже не сомневалась по поводу голосования. Если бы только не пришлось нам идти на такие жертвы. Мы с ним тянули жребий. Сначала один раз, потом три, потом пять. Он говорит: хватит, давай ты останешься с ней, а я сам полезу в шкаф. А я ответила, что так нечестно: договорились же сразу про жребий, и ты всё равно лучше меня готовишь, а я всё равно лучше тебя стреляю. Семь раз я вытянула короткую. Мы ещё тогда посмеялись, что не просто же так именно Спасительница, а не Спаситель. Значит, сходится всё. Ну как посмеялись: плакать я устала уже тогда, оставалось только смеяться. Он до сих пор себя винит, что не смог тебя сберечь. Я ему столько раз объясняла, что не его это вина: я же видела, что она с Грэмом делала, а её даже рядом с ним не было. Я про детей тоже никогда не думала. Какие дети в наших условиях? У нас что ни день, то приключение, по друзьям скитаемся, без собственного жилья, вечно прячемся. Никакой стабильности, никаких нормальных условий для ребёнка, живём в Королевстве, которое по швам трещит, анархия полнейшая. Не знаю, зачем Злая Королева держала целое королевство, если оно ей и не нужно. Он мне так и сказал: так давай переделаем всё. Твоё же Королевство. Мне и в голову не приходило: я привыкла думать, что должен быть наследник, а не наследница. А он мне: вон же Злая Королева. Женщина ведь. Ну да, ведьма, ну да, Злая, поэтому у тебя все шансы, и трон вообще-то твой. Никогда я так не думала, пока он всё это не начал. Он в шутку это сказал в первый раз: я ещё посмеялась, что это же тебе не ферму к зиме подготовить и не вечеринку в таверне у Руби устроить, там всё по-другому, всё серьёзней и сложней. А сама задумалась. Именно про Королеву, только не про Злую: про Реджину сразу подумала. Я вспомнила, как она это делала: как однажды пришла ко мне с просьбой. Ей нужны были сведения про каждого служащего из Королевского Совета для подготовки к еженедельному совещанию. А всё, что я знала, это как их зовут и сколько им лет, и что им нравится есть, и какой из них общительный и интересный, а какой не сильно разговорчивый. Тогда она так, знаешь, глазами повела, как она обычно делает, когда недовольна, но вслух не говорит, а просто ждёт. Да-да, вот так, именно так, у тебя так хорошо получается! Она выслушала, поблагодарила вежливо и сухо, постучала в Зеркальце, велела Джинни отвечать, и он уже всё сказал так, как ей нужно было: фамилия, титул, сфера деятельности, срок службы, уровень компетентности, задачи, результаты. Я на совещание пошла только из любопытства. Ну и для поддержки. Вряд ли бы кто из Совета стал её слушать. Они стали, ещё как. Да, она им так и сказала: пусть и временно, но пока я тут главная, вы будете со мной считаться, так что давайте эти две недели проведём с пользой, и не забывайте, что я вижу, чем вы тут все занимаетесь. И Джинни тоже кивнул для подтверждения. Ты бы видела их лица. Там ещё долго тишина стояла, пока она не велела отчитываться. Эти две недели потом долго тянулись: сначала она всех выслушала, потом оставила казначея и сборщика подати, говорила с ними очень долго, что-то выспрашивала, потом они только с Джинни работали. Он для неё провёл исследование, очень часто на рынке по этой причине пропадал, потом в бумагах прибирались вместе, всё там причёсывали, указы какие-то рассматривали, потом она долго писала формулы, считала. Несколько месяцев она всё это делала, ей уже на Совет не нужно было ходить давно, но она всё равно продолжала, и зимой, под Йоль, ну Эмма, это праздник такой, подожди-ка, ты же даже не знаешь праздников наших, я тогда тебе не только по музыке, но и по праздникам расскажу, но попозже, ладно? Только напомни мне, хорошо? Так вот, под Йоль вышли новые указы по сбору налогов. Теперь это была не фиксированная сумма, а процент, и общий для всех, без повышенной ставки на волшебные услуги и товары, и процент зависел от дохода, и была скидка для тех, кто сдаёт всё вовремя, ну и график тоже появился, и специальные должности, раньше ведь войско просто отправляли, когда нужно было срочно казну пополнить. Скучно тебе? Я всё это запомнила, потому что слышала это очень много раз, пока она репетировала, а потом и доказывала, что так будет выгодней, что это даст рост рынка в итоге, что это и справедливо для всех жителей, и прибыльно для казны. Не с первого раза, даже не с третьего, но получилось. Казначей её поддержал в конце концов, ну и Джинни сразу на её стороне был. Дэвид тогда пошутил, а я всё это вспомнила и подумала: она же смогла. Она смогла, хотя её не слушали сначала и даже потом. А у меня уже есть поддержка. Да, это не подготовка фермы к зиме и не организация праздника на главной площади, но и для этого нужны люди и общая цель, а нам всем хотелось тогда просто стабильности. Всё, что мне нужно было, так это хорошая команда. Вот тогда я снова связалась с Джинни, но уже по делу. Мы к тому времени уже не так часто с ним общались, потому что у меня появился Дэвид и все наши с ним приключения, которые не давали нам скучать. А раньше мы частенько с Джинни болтали, чтобы узнать друг про друга, новостями поделиться. Я и про Реджину у него спрашивала, но он всегда отвечал одинаково: он не знает, что ответить. А тут, раз я решила устроить профсоюз, пока что профсоюз, то подумала, что Джинни хорошо себя там найдёт: у него с социальными опросами всегда на отлично было. Он так обрадовался: давно мы с ним не виделись. Обсудили сотрудничество, договорились опять пообщаться, и я спросила как обычно про Реджину, слышал ли он что-нибудь про неё, не связывалась ли она с ним. Он не сразу ответил, наверное, думал, как зашифровать. Сказал что-то вроде «теперь я знаю, что ответить, но не совсем могу». Да, я тоже засмеялась. Он вежливо улыбнулся и добавил, что если бы вдруг госпожа спросила у него, как поживает Белоснежка, и он бы, с моего позволения, ответил ей, что у Белоснежки всё чудесно, то она наверняка порадовалась бы. Не знаю точно, когда. Может, когда он мне наконец признался, что он не Принц и рассказал про своё детство. Или когда мы с ним вдвоём, не сговариваясь, обдурили троллей. Или, может, когда мы приехали к его маме, и я увидела, как они друг с другом общаются. Или, скорее всего, это из-за подготовки его фермы к зиме. У него каждое животное со своим именем, и у каждого свой голос. Да, он их озвучивал, когда с ними управлялся, и подстраивал голоса, да ещё так точно. Очень забавно получалось, особенно если вдвоём этим заниматься. Я всегда знала, что он мой человек. Вот моя команда, мы всё с ним сможем: и профсоюз, и активистское движение, и подпольное сопротивление. Нам для этого не нужен был Замок или армия, хотя из-за армии мы с ним тоже ругались. Нам не война нужна была со Злой Королевой, нам нужен был новый порядок. Но она сама ушла: бросила Замок, оставила Королевство, исчезла. Когда я увидела свою детскую уже совсем другими глазами, нашла тот старый пыльный клавесин, который уже не строил, и книжки с картинками, то сказала ему тогда наконец, хотя уже давно была готова: хочу. Я хочу, и имя уже придумала. Пусть мы не изменили мир для всех людей, как хотели, и работы ещё впереди очень много, но сможем дать новый мир для тебя. Для тебя, Эмма. Видишь, как получилось: ему всегда хотелось, чтобы дети были похожими на меня. Да, так и говорил: пятеро. Обычно он это начинал, когда я вообще не о том думала: песенку под нос пою или бормочу что-нибудь, но чувствую, как он на меня смотрит своими влюблёнными глазами с длиннющими ресницами. Я спрашиваю: ну что? А он мне — пятеро. Хочу от тебя пятерых детей. Ну нетушки, сам рожай пятерых. И мы начинали торговаться, пока до миллиона не доходило: хочу, чтобы все вокруг были хоть немножко похожими на тебя, чтобы все вокруг были Белоснежками. Поэтому не хотелось верить Румпельштильцхену, когда он рассказал про проклятье. Мы придумали план: тянем жребий, ждём начала проклятья, проигравший садится в волшебный шкаф, потом сразу находим друг друга, целуемся — и всё, решён вопрос. Никаких двадцать восемь лет. А если что пойдёт не так, то один из нас будет с тобой всё это время. Он и выиграл. Мы просто не знали, что она сразу же объявится. А потом я его нашла на полу, раненого. Ему сложнее, чем мне: он же ещё и в больнице пролежал всё это время без сознания. Ты имей это в виду, ладно? Он старается сильно, спрашивает про тебя постоянно. Да, я знаю: сначала было совсем тяжело, когда он плакал каждый раз, когда тебя видел. Но сейчас ведь уже лучше? Вы же с ним приключенческую полосу препятствий так хорошо организовали. Общее дело здорово помогает. Ты бы приехала сюда хотя бы на день. Как думаешь? Они в поход отправляются каждый день, с ними бы и сходила. И причал ведь тебе тоже нравится, и тарзанка. Это же всё он. Может, сразу после дня рождения Генри? Это хорошо, что будет и шоу иллюзионистов, и мастер-класс, это хорошо, это всегда её отвлекает. Я же тебе про изменение налоговой системы не просто так рассказывала. У Реджины всё получится, Эмма. Ты засыпаешь уже? Засыпай. Я со всеми свяжусь и всё им… Так, дай-ка мне, там, под подушкой, ага. Нет-нет, всё хорошо, ты спи, Эмма. Спи. Сидни, ты как там? Ты где сейчас? А в департаменте ты был? Эмма со мной, если что. Нет, она спит сейчас. Ты там Грэма покорми, а то Руби тоже, наверное, отдыхает. А в остальном как? Точно всё хорошо? Ты же мне сообщишь, если что, да?

***

Не сообщит. У Сидни очень чёткая схема распределения информации. Он торопится убедить Мэри Маргарет, что всё точно хорошо, прячет зеркальце в кармашек и приосанивается. Шаги слышны уже за две двери до приёмной. Ближе: громче. Уже тут: тишина. Но дверь не открывается: пауза. Готовится, собирается с духом, а значит, и ему нужно быть готовым. — Доброе утро, мадам мэр, — встаёт он, когда она входит. — Здравствуй, Сидни, — проходит Реджина в приёмную, но не в свой офис. — Кофе желаете? — подходит он к кофемашине. — Сидни, — заставляет она его обернуться. — Это я. — Конечно, мадам, я вас прекрасно вижу. Очень рад вашему возвращению, — кивает он. — Нам нужно с тобой поговорить, — усаживается она перед его столом, пока он ставит чашечку перед ней. — С удовольствием. Давайте поговорим. Как прошла ваша с мисс Свон поездка? Отдых на природе пошёл вам на пользу? — занимает он своё место. — Сидни. Перестань. Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Мне нужно, чтобы ты сказал мне, чтобы ты сказал кое-что, — постукивает она пальцем по краю чашечки. — Разумеется. Что вы желаете знать? Исполнение плана дорожного департамента? Или, может, показатели на следующий квартал? — перекладывает он папки на столе, выбирая, и она кладёт руку поверх, останавливая его. — Как я это сделала, Сидни? — Я уверен, мадам мэр, что бы вы ни сделали, у вас всё отлично получилось, — улыбается он, а она отводит взгляд, закусывая губу. Он не скажет. А он помнит? Конечно же, помнит. Он же уже проговаривался. Это только ты не помнишь. А он помнит, он знает, вот только… — Как думаешь, — пробует она с другой стороны, — если я попрошу тебя рассказать мне ещё одну историю, всего одну, последнюю, ты сможешь? — смотрит она на него. Видит, как ему сложно, как неловко. — Послушай, мы же это не выбирали. Ты же понимаешь? Я этого не выбирала, и ты этого не выбирал. Мне нужна всего лишь одна история, Сидни. Последняя. — Но я уже рассказал вам самую последнюю историю, госпожа. — Может, тебе будет легче, если я не буду на тебя смотреть? — поднимается она и отходит в сторону. Не находит себе места, но в итоге встаёт подальше у окна. — Расскажи мне, — фокусируется взгляд на яблоне, — пожалуйста. — Конечно. Как пожелаете. Госпожа улыбается всё чаще, и мне радостно видеть её такой. Я не мог этого не заметить: раньше она никогда не улыбалась, а вчера я даже слышал её смех. Я хочу сделать ей приятно комплиментом, но ей не нравится мой комментарий: взгляд её встревожен теперь, и улыбка пропала. Не волнуйтесь, госпожа, — тороплюсь я исправиться. Должно быть, ваше приподнятое настроение связано с подготовкой ко дню рождения Принцессы? Ведь это действительно чудесный праздник, и музыкальное представление порадует не только её, но и всех в этом Замке. Госпожа не понимает меня: вижу я, как она нервничает и желает отойти от Зеркала, вижу, как учащается её дыхание и как она отводит взгляд и всё чаще смотрит в сторону балкона. Не нужно волноваться, ведь я ничего не смыслю в музыке, я обычный Джинн, я просто волшебник. Глупые мои слова пугают её ещё больше, и я ругаю себя мысленно, но продолжаю вслух. Послушайте, послушайте меня, мне нужно рассказать вам всего лишь одну историю. Последнюю. Тогда госпожа подходит ближе и молча ждёт. Но мне нужно понять, какую именно историю ей рассказать. Может быть, про птиц, про определённый тип ворон, которые всегда летят на юг? Желает ли госпожа услышать, на какой корабль нужно было бы сесть кому-нибудь, если бы этот кто-то пожелал увидеть, где живут такие вороны? Но госпожа больше не желает ничего знать про ворон: она уже давным-давно не пишет писем и не ругается с Богиней. Она устала писать никому и никуда. Мои предположения вызывают воспоминания, которые причиняют ей боль. Простите меня, я не хотел. Но может, тогда вы хотите узнать историю про особенности королевской охоты? Да, Госпожа, вам нужно услышать эту историю, выслушайте меня, прошу. Королевская охота — занятие славное и весёлое: об этом можно судить по выкрикам провожающих с башен. Эти выкрики длятся достаточно, чтобы от них устать, и это всё потому, что охотников видно ещё долго по дороге, прежде чем они скроются в лесу. Госпожа наверняка и сама знает, сколько много ловушек в Зачарованном Лесу вокруг Замка, ведь Король обеспокоен собственной безопасностью, поэтому место Замка находится именно здесь, поэтому оно окружено озером и лесом, поэтому караул сосредоточен обычно на дороге и тоже провожает взглядом охотников, которых видно ещё долго, пока они не сворачивают в лес: там почти что нет ловушек. Королевская охота требует подготовки и выносливости, ведь они выслеживают зверя, а потом загоняют его и убивают. Нет, не пугайтесь, госпожа, просто послушайте, как они это делают. Чтобы выследить и загнать зверя, нужны особые собаки — гончие: их кормят лучше, и на псарне у них специальное утеплённое место, чтобы они не мёрзли в холода. Гончие знают дорогу лучше людей, ведь главный Охотник показывал им верный путь столько раз, что каждый пёс без труда может обойти любую ловушку. Это очень удобно, когда охотники пьяные и весёлые возвращаются обратно с добычей, и тогда встречающие кричат дольше. Лошади всегда идут за собаками, госпожа: так они привыкли. Вы же знаете, какие лошади предназначены для охоты, какие для упряжи, а какие для тяжёлых работ? Я не сомневался в этом. Лошадь идёт быстрее человека, но оставляет чёткий, подробный след. И если каждая лошадь пойдёт за собакой, то следов будет больше. Видите, вам уже нравится моя последняя история. Не волнуйтесь, они всегда возвращаются обратно. Но послушайте ещё кое-что. Я знаю, как дорого вам время. Если главный Охотник уходит в Лес в одиночестве, а значит, он будет занят только охотой, а не пьянкой, то возвращается обратно через сутки, потому что владения Королевского Леса на том заканчиваются. Моя история приходится госпоже по нраву: она доверяется мне и больше не прячет взгляд. Поэтому решается на вопрос, который волнует её больше всего остального. Как снять оковы? Ах, если бы я знал, моя госпожа. Видите, если бы я знал, то никогда бы не смог рассказать вам эту историю, никогда бы мне не выпал шанс с вами встретиться и с радостью вам служить. Госпожа плачет, но я не могу понять, по какой причине. Не нужно волноваться из-за оков: уже весна и скоро лето, до следующих холодов есть время, чтобы найти решение. Я знаю, госпожа всегда найдёт решение, просто иногда ей нужно больше времени. Ведь и сейчас она нашла. Но если вы позволите мне дать вам совет, то, прошу вас, не отказывайтесь от верхней одежды, которую вам вдруг предложат, ведь своей верхней одежды у вас нет. Она благодарит меня, но… — Что же ты делаешь, Сидни? — цепляются пальцы в подоконник. — Я просто пытаюсь вам помочь. — Ведь они же… Они тебя… — Дослушайте, пожалуйста. Она благодарит меня, но тут же пугается. Так она и говорит. «Что же ты делаешь?» Ведь меня вызовут из Зеркала, вызовут и велят говорить про последнюю историю, и если я буду сопротивляться, мне достанется наказание, которое не выдержит даже Джинн. Мне придётся рассказать. Но только тогда, когда Зеркало восстановят. Хотя бы одно. Для того, чтобы оттянуть момент, который неизбежно наступит, нужно разбить все Зеркала. Тогда меня неоткуда будет вызывать. Чтобы меня вновь увидеть, нужно будет ехать на рынок, искать мастера, заказывать стекло, а потом и зеркало, нужно будет искать колдунью или колдуна для открывающего заклинания. Ведь меня у них не будет. Но нужно разбить все зеркала до единого. Слышите, госпожа? Все. Госпожа принимается размышлять: она всегда очень быстро думает и охватывает сразу много деталей. Брови её хмурятся, она сомневается: чтобы разбить даже стекло, нужен резонанс, нужно, чтобы частоты совпали, чтобы ткань стекла ответила на музыку и завибрировала бы так сильно, что не выдержала бы. Это невозможно. Это нереально. Ведь нужно узнать толщину каждого стекла, даже того маленького, которое он всегда носит с собой, чтобы всегда иметь тебя рядом. И у зеркала есть свой дополнительный металлический слой. Как его отделить? Нельзя ничего плавить: там может оказаться ртуть, а она опасна. И может случиться пожар, ведь у каких-то зеркал деревянные рамки. И чернил может не хватить на все эти манипуляции. Это невыполнимая задача. Госпожа так долго пробыла здесь, что забыла, кто она есть в первую очередь. Я же волшебное Зеркало, госпожа. А вы — ведьма. Нам не нужен резонанс, нам нужен диссонанс. Крайне неприятный звук: когда две ноты так неподходяще близко, что больно слышать их вместе, или когда они так далеко, что не слышно ни одну из них. Нам нужен диссонанс всех диссонансов, самый страшный звук, существующий в мире. Какой, спросите вы? Вы и сами лучше меня знаете. Крик о помощи. Попытка договориться. Просьба остановиться. Мольба о пощаде. Слёзы боли и обиды. Стон бессилия. Письма, полные отчаяние. Молитвы о прекращении. А в ответ — тишина. Это и есть диссонанс. Я обычный Джинн, я ничего не смыслю в музыке, но знаю некоторые волшебные трюки. Сыграйте всё это ещё один раз, в последний раз. Я буду для вас в каждом Зеркале и не вынесу. Я больше этого не вынесу. И разобьюсь. И я разобьюсь. И я тоже разобьюсь. Мы разобьёмся все, разойдёмся паутинкой и рассыплемся крошкой. Поэтому я ничего не увижу и не услышу: мне нечего будет им рассказать, кроме последней истории. Вероятно, эта история будет про ворон, летящих на юг, или о кораблях, ожидающих сезона в своей гавани, а может, о тонкостях подписи важных документов, но может, это будет история о составе Королевского Совета, или, может быть, об отношении населения к налоговой подати. Я рассказывал вам так много историй, что мы не скоро дойдём до особенностей королевской охоты. Но госпожа должна помнить, что мне могут велеть заглянуть в каждое зеркало, поэтому лучше ей пока что избегать этого контакта, пока она не будет далеко и в безопасности. И когда она будет в безопасности, а она непременно там окажется, и если она вдруг захочет узнать, как всё прошло, то я с радостью ей отвечу. Я расскажу ей, что у неё всё получилось.

***

Реджина смотрит на яблоню и видит там себя со стороны. Себя и Эмму. Эмму и бензопилу. Бензопилу и ветку. И Сидни торопится к ним, пока они ругаются. Это он тогда помог ей: семечко не хотело всходить. Зелена бы быстро с этим справилась: Реджине только несколько раз удавалось взрастить хоть что-нибудь, договориться с землёй и с водой, строго по рецепту. Реджина видит себя со стороны под яблоней. Сестру и маму. И Луну. Она видит яблоню и Белоснежку, которая пытается достать яблоко, потом сбить его палкой, потом зовёт Охотника с башни и обещает, что яблоки для неё, честно. А потом закидывает их на балкон, потому что когда сил у Реджины от голода нет, она не может бежать. Реджина видит себя со стороны и не хочет смотреть, но всё равно стоит у подоконника, чтобы собраться: взять под контроль слёзы, а значит, дыхание, и в итоге — слова. — Сидни, эта история действительно замечательная… — Без вас её бы не было… — И без тебя тоже, за что я безмерно тебе благодарна. Я очень люблю эту историю, но мне нужна другая. Понимаешь? Ты рассказал мне про то, как Королева, которая не желала таковой быть, убежала ото всех. А мне нужна та, где мадам мэр убежала от самой себя.