Без поцелуя не считается

— Нормально. Я нормально, — тянет Эмма руки к голове, но не рискует прикасаться. — Аспирин выпила, скоро пройдёт. Ну что ты мне сигналишь, Дэвид? Да не смогу я съесть ничего, честно. Спасибо, что приготовил, конечно, правда, спасибо. Я уверена, это вкусно, судя по отзывам Мэри Маргарет, только знаешь как меня тошнит? — Понимаю, — кивает он. — Понимаю, — поднимается с места. — Сколько? — заглядывает он в холодильник. — Сколько ты выпила? Такс, где тут у нас имбирь-имбирёчек? — бормочет он, прищуриваясь. — Ты реально думаешь, что люди, которые проводят ночь в обнимку с унитазом, скажут тебе точную дозу выпитого? Он неожиданно весело хохочет, а Эмма старается улыбнуться осторожней, придерживая голову руками. — Надо было не с унитазом, а с тазиком, — возвращает он ей. — Так бы хотя бы примерно узнали. — Дада, — посмеивается она, тут же жалеет: сжимает голову сильнее. — Сразу бы на весы поставили и замерили. — Да зачем же на весы? По стаканам бы разлили потом, чтоб точней. — Да блин, Дэвид! Фу-у! — а сама смеётся. — Дада, знаю: шутки мои не всем приходятся, скажем так, по вкусу, — улыбается он. — Да ещё и по цвету и консистенции, — добавляет весело, и она смеётся громче. — Но зато смотри: ты уже не сжимаешь голову руками. Таблетки ты, конечно, зря на голодный желудок. Сча лимонадом тебя имбирным напою. А потом уже и поешь. Поесть надо обязательно. Дэвид шутит. Эмма легко принимает и шутит в ответ. Конечно, давай пошутим, чтоб не так неловко и тупо. А чё ещё делать? Ты ж понимаешь, что мне стыдно по самые уши? Они до сих пор красные, я прям чувствую, как горят. Ты же приехал из-за меня, а я вообще не хотела, чтоб вы даже узнали. Но вот ты тут, хлопочешь, как не знаю кто. Пирог мне напёк, и от этого ещё стыднее. Понимаешь? Дэвид всё понимает, поэтому успокаивает. Да ладно. С кем не бывает? Не стремайся. Что улыбаешься? Неправильное слово? Ты не забывай, я с детьми работаю, у них чему только не научишься. Не стремайся, не переживай, расслабься уже. Он успокаивает не только стандартными фразами, но и личными историями, которые начинаются с «а вот я однажды». А вот я однажды, давно уже, по глупой молодости, напился и решил, что было бы неплохо прокатиться на лошади. Веселее ведь так, понимаешь? С ветерочком чтоб, проветриться решил, значит. Ну упал. Свалился, а что ещё? И как я только забрался? Долго я потом её искал наутро. А как ещё лошадь искать, Эмма? Выходишь в поле и орёшь. Да шучу я: какое там орать, когда голова раскалывается? Раскалывается ещё как. Прям щас под стук ножа по доске: лимон на дольки, имбирь на куски. Можно мне голову под этот нож? — жмурится Эмма. Дэвид замечает. Громко? А сейчас? А так? Как там голова твоя? Шучу-шучу. Потерпи немножко. Такс, сейчас: лимона чуток, зелёный чай для баланса, имбирь, мёд. Всё вроде тут. Слушай, а включи мне эту штуку. Ну, которая перемалывает. Да, блендер! Точно. Блендер. Не знаю, как все эти названия запомнить. Мэри Маргарет пыталась как-то песенку придумать, но что-то не вышло: оказалось, что миксер очень сложно срифмовать с чем-нибудь. Да, блендер. Но это другое. Миксер и блендер — разные штуки, я помню, — заглушает жужжание его бормотание. Мозги будто прям в самом блендере. По стенкам каплями шмякаются и растекаются. Хреново. Одно слово, одно состояние. Дэвид отвлекает. А ты что вообще последнее помнишь? Сидни помнишь? Хорошо-хорошо. Помнишь, что он тебя забрал? Потом что помнишь? Не, спотыкающиеся кроссовки уже потом были: тут, дома. А до этого вы по городу катались. Припоминаешь? Немножко? Уже неплохо. А Сидни сказал, что тебе очень понравилось по городу кататься. Да богами клянусь! Я почему, думаешь, сюда вообще приехал? Он с нами связался и говорит: мы с шерифом Свон катаемся по ночному городу, и тут невообразимо красиво, и она, в добавок ко всей этой красоте, без конца шутит и смеётся. Так что я приехал сюда, только чтоб самому на всё это взглянуть. Нет, Эмма, мы с Мэри Маргарет не тянули жребий. Жребий? Шутишь ты, да? Да, Эмма тоже шутит. А чё, ещё рано шутить на тему жребиев, шкафов и проклятий? Да не, нормально: можешь шутить на любую тему и на эту тоже. Ну какой жребий? Жребий только для самых серьёзных решений. А ты как думала? Да, жребий только для очень серьёзных решений, когда остальные методы не работают. Да всякие методы: голосование, дебаты, мозговой штурм, таблица за и против, обсуждения в три этапа, опять голосование. А тут надо было выбрать всего лишь, кто поедет с тобой кататься по городу, и поскольку у нас на тебя расписание по дням… Да шучу-шучу: какое расписание, ты же не ребёнок. Просто Мэри Маргарет не знает, что делать с похмельем. Не то чтобы я хотел похвастаться такими познаниями, но что поделать? Душ, лимонад, плотный завтрак — это прям основа. Да кто с тобой нянчится? Никто не нянчится. Брось уже эти мысли. Считай, по-дружески приехал. Да. Ты бы разве не приехала, если бы я попросил? Или Мэри Маргарет. Или Руби. Или кто угодно из наших. Ну вот: видишь? У нас так принято. Привыкай, — подмигивает ей. Дэвид шутит, отвлекает, успокаивает и только что приготовил лимонад. Пей, — предлагает он. Вкусно? Вкусно: похоже на имбирный эль. Не пробовал? Безалкогольный газированный, на полке, где соки стоят. В следующий раз я к тебе с таким приеду, — старается привыкнуть Эмма. Вообще-то, она ведь и так приезжала, да? Сначала для проверки территории лагеря, а потом уже для «останешься помочь? Рук не хватает, мелочи по-быстрому доделать». И для Руби она всегда рядом, если «как достало меня это всё, пойдем-ка в кроличью нору затусим». И для Мэри Маргарет в моменты отчаяния «он никогда не выйдет из этого леса! Эмма, ну как мне его вытащить из этого глупого лесного домика? Что делать?!» Так сама приди к нему с пикником, не стесняйся, подвезти? Эмма может и приехать, и выслушать, и совет дать, и отвезти, и привезти. Но это она, а не для неё и не за ней. За ней только Фишер может — и то, в самом крайнем случае. Просто — блин! Это же ему ночью нужно было куда-то переться, а ведь с машиной у тебя ещё пока не очень? Ты ведь за рулём когда? Недавно только совсем, всё лошадь себе просил. В квартиру меня ещё тащить надо было, а это то ещё приключение, похлеще пьяной лошади. Вот я представляю мои спотыкающиеся кроссовки и тупые шутки через мат. Ты хоть спал вообще? Меня кошмарило всю ночь. И ещё — пирог! Целый блин пирог. — Купил бы просто чё-нибудь. Да и вообще там пицца замороженная валяется. А не переться в супермаркет за продуктами для пирога. — Ну, вкусный же? — подпирает он голову рукой. — Свежий зато. — Офигенный. Особенно после такой ночки. Слушай, — с набитым ртом. — Как там у тебя с тачкой дела? Нормально уже гоняешь? — Кстати! Тачка. Ключи твои забрал из бара. Эшли сказала, ты отдала их ей зачем-то. И вот ещё. Звонила Руби. Нет, не по работе, не волнуйся. Просто спрашивала, как ты. Я сказал, что ты потом с ней свяжешься, когда съешь кусок пирога. Что так смотришь на меня? Я правда так сказал: ты ведь и так уже почти доела. И Руби тоже правда звонила и почему-то спросила, как твоя машина. И кстати, про машину не только она спрашивала. Сейчас, я записал где-то. Ты чего? Ешь-ешь. Вот. Звонили из станции технического обслуживания и спрашивали, как там колёса. Сейчас-сейчас. Я сам в машинах не сильно хорошо, поэтому записал всё дословно. Услуга развал-схождение после ремонта подвески, техническая станция обслуживания ООО «Себейго». Не помнишь такую услугу? Ага, женщина. С акцентом. С таким немножечко хамоватым акцентом. Спросила, дружит ли руль с колёсами или всё ещё уводит в сторону. На домашний звонили, да. Эмма, ты куда?! Да всё в порядке с машиной, она у бара тебя ждёт. Я же видел, ты на ней уже ездила, и колёса прямо едут, раз доехали. А что ты ищешь? Ты вчера сказала, что нужно их оба выкинуть, так что я выкинул все телефоны. Честно, выкинул. На тумбу возле кровати выкинул. Да куда ты, Эмма? Тут, на первом. На второй мы не рискнули тебя с такими спотыкающимися кроссовками. Да не волнуйся ты. Ну подумаешь. Им наверное приятно, что в первую очередь ты про них вспоминаешь, когда выпиваешь. — Не переживай ты. — Да блин, какое не переживай, я почему не выключила телефон? Я почему не отключила их всех? Да почему?! — вколачивает она пароли. — Чтобы ты позвонила Сидни, а он нам, и я смог бы сейчас сказал тебе ещё раз: не-пе-ре-жи-вай. Поняла? Значит, захотела так. — Да нельзя так! Нельзя по пьяни писать. А тем более звонить! Я чё, всем им успела и позвонить ещё? — расширяются глаза. Ну круто блин! — жмёт она кнопки, прокручивая список звонков и сообщений. Гасит экран, утыкает сотовый носом в стол. Да чёртовый чёртов чёрт! — А почему нельзя? — спокойно отодвигает он телефоны подальше и придвигает тарелку поближе. — Почему нельзя-то? Сидни был очень доволен вашим общением. — Да хватит ржать уже надо мной, — прячет Эмма лицо в руки. — Я и так вчера такого натворила. И теперь даже не знаю, с кем о чём говорила. Лучше бы эсэмэски писала, чтобы потом отследить. А ну-ка, дай обратно. Телефоны. Надо хотя бы по времени проследить. Ну и жесть, конечно, — улыбается она растерянно. — Не, мне реально интересно, что я там натворила. Это получается, я уже потом им звонила? А Сидни сколько меня катал по городу? Он с тобой во сколько связался? А как он с тобой связался? Сча, сама разберусь. Дэвид пока что не шутит. Эмма тоже: она срочно изучает следы собственного вчерашнего приключения. Кого допросить, чтобы разом всё узнать? Сидни, конечно же. Он первый в списке исходящих принятых. Сообщение она успела отправить тоже только ему. Да, Дэвид, хвала богам, только вот со звонками что блин делать? Ало, Сидни. Привет. Да-да, классно покатались. А насколько классно? Можешь рассказать? А зачем мы в участок заезжали? Зачем Руби вынесла наручники? О. Для меня по моей же просьбе. Мхм. Круто, блин. А дальше что? Всё? Просто катались? И нигде не останавливались, ни у каких домов или других помещений, в гости ни к кому не наведывались? Хорошо, это хорошо, это блин офигеть как отлично. Кто ночью по гостям гоняет, да? А я больше никому не отвечала? Поболтала пару раз, окей. Ах, я сотовый всё-таки потом отключила. Ну надо же, какая я молодец. Слушай, Сидни, спасибо тебе за покатушки. Обязательно повторим. Дэвид вон тоже хочет. Да, мы обязательно все прокатимся, только пить будем безалкогольный имбирный эль. — Всё? Допросила? Успокоилась? И я не ржу. — Допросила. — Видишь? Не стоило переживать. — Наручники? Реально? — Ну да, — улыбается он. — Пристегнула себя ими через ремень безопасности. Ты сказала, что для безопасности. Смешно, — посмеивается он. — Нет, правда смешно. — Очень смешно, — посмеивается она. И логично ведь. И как ответственно: сплошь самоорганизация и самоконтроль! Ну и что, что когда ремень отстёгиваешь, то можешь легко освободиться. Зато когда застёгнута, двойная защита! Ключи хоть не выкинула? Хотела, но Сидни убедил тебя, что сам выкинет и сохранил до конца поездки. Какой же он молодец, иначе как бы я с унитазом потом обнималась в наручниках? Блин, да Сидни просто супернянька под любой возраст. Нет, Эмма, только не называй его так. Какой же он нянька? Это я пирог приготовил. Я — нянька. Да и Мэри Маргарет не терпит, когда я так про него говорю. Кстати, — прекращают они хохотать. Кстати, знаешь, что? Надо же связаться с ней. Я обещал. Знаешь, где тайник у неё? Она сказала, что про первый тебе рассказала, а во второй ты, скорее всего, сама залезла. Залезла? Вот он и нужен. Там Зеркальце. Двигают кровать, щупают пол, надавливают, подцепляя ножиком края. Эта половица или эта? Ага. Потом там рукой надо пошарить хорошо. Дай, сама. Да подвинься, Дэвид. Я же лазила, я и вспомню. — Так как там колёса и руль? — задаёт он вопрос ровно тогда, когда Эмма засовывает руку настолько, что приходится прижаться к полу. — А? — да где там эта защёлка? — Колёса и руль. Развал-схождение. Это же не станция техобслуживания? — Не станция? — меняет Эмма позицию и руку. — Я спросил, какая из двух машин мисс Свон их волнует. Номер машины можете назвать? А мне ответили что та, что скоро развалится. Попросили грязь поскрести и обнаружить цвет. Если похоже на жёлтый, то вот эта. — Ага, — нащупывает Эмма, и тайник раскрывается. Оба ползут к нему на коленях. — Ну так что там с колёсами и рулём? — аккуратно достаёт он какие-то бумажки, откладывает. — Допросил, значит? — усмехается Эмма. — Сначала её, потом меня, да ещё и момент клёвый выбрал: лицом в пол, — бросает она на него взгляд, и он невинно пожимает плечами в ответ. — Не вижу зеркальца. Точно тот тайник? — Точно, — помогает ему Эмма, роясь в вещах. — Слушай, не знаешь, что за ключ? — подсовывает она ему под нос большой и неуклюжий со странным набалдашником. — Знаю, — забирает он протянутое, — конечно. Сто процентов знаю, что ключ этот от дверей с табличкой «пока сама не захочу, не скажу, даже не спрашивай». — Ладно, — улыбается Эмма. — Вот зеркало. То? Чё дальше-то с ним делать? Что за интерфейс? Кнопка какая-нибудь или потереть его надо? Отбирают друг у друга. Кнопка? Вот эта разве что, — пальцем в нос. Фу, да пыльное же всё! Отдай, я нашла ведь, пока ты меня тут допрашивал в свободной форме. Да какие допросы? Просто спросил, потому что сейчас мы будем с Мэри Маргарет разговаривать и надо понять, — прячет он руки за спиной вместе с зеркалом. — Что надо понять? О чём говорить будем? Не поняла. Насколько всё плохо? Всё капец как плохо: сплошной развал, никакого схождения, там не то, что руль в сторону уводит, там колёса все давно сдулись, а руль можно в окно разбитое выкинуть. Ну и из-под капота дым валит сразу, как заведёшь. Слушай, Дэвид. Я грузить тебя не хотела. И не хочу. Ты вроде не очень же в тачках, так что… А о чём разговор? Ты будешь скайп этот ваш включать? Скайп? Что за скайп? — хмурится он. А, неважно. Принц Прекрасный вызывает Белоснежку. Не смейся, Эмма: зеркала заколдованы на голоса и работают по именам и связям. Принц Прекрасный вызывает любимую Белоснежку. Приём! Приём! Приём? Офигенно! — подсаживается Эмма ближе, разглядывая появившееся улыбчивое лицо в маленьком окошке. Вот так вот? Работает? И звук тоже? А групповой созвон поддерживает? Ну ваще! Реально? Машущая ладошка Мэри Маргарет не входит, но по трясущимся энергичным движениям и так понятно, как она рада их видеть. Привет, Эмма! Привет, Дэвид! Как вы там? Поели? Выпили? Лимонад, я имею в виду! Имбирный лимонад сделал ей? У нас всё хорошо, всё чудесно и погода такая сегодня приятная. А у вас? Как у вас там дела? — замирает она. Нормально, — пожимает Дэвид плечами, переводя взгляд на Эмму. Нормально? Нет. Не нормально. Скажете уже, что вы хотели сказать? Или нужно похуже чтоб были дела? — посмеивается она странно. Я могу устроить. Оба переглядываются, ждут, вступают, перебивая друг друга, синхронизируются, не договариваясь. Нам очень жаль, Эмма. Мы очень надеялись, что до такого не дойдёт, но раз дошло, то… То значит скажем ей, да? Да, скажем, — кивает Мэри Маргарет. Просто я не сразу понимала, что происходит с Реджиной. Когда ты вернулась сюда, помнишь? Я всё у тебя спрашивала, что с ней не так, не понимала, почему она себя так странно ведёт. Нет, наверное не с этого надо начать! Может с того, как Проклятье пало? Да, лучше ведь сначала и последовательно, так ведь понятней. Вот: Проклятье разрушилось, я пришла к Реджине поблагодарить её и всё с ней обсудить, только она ругалась с кем-то, поэтому я решила, что зайду попозже. Ты в тот вечер ещё уехала, помнишь? Я пришла к ней на следующий день, из-за голосования в том числе, потому что каждый должен был принять участие. Она точно меня помнила. Потому что она по имени ко мне настоящему обращалась. Выглядела расстроенной. Заплаканной. Эмма, я могу понять, когда она меня узнаёт, а когда нет, хорошо? Потерпи немного, мы всё тебе расскажем! Она точно меня помнила, но через какое-то время перестала, и я не понимала, почему. Она отказалась приходить на голосование, но отдала мне свой голос за «прошлое в прошлом», и сначала мне казалось, что по этой причине, но… Потом она стала вести себя по-другому, совсем по-другому, и с тобой тоже. Видимо, она с собой что-то сделала: наколдовала, может быть. Я ведь не знала, что на саму себя тоже можно. Мы просто поблагодарить её хотели. Потому что она хотела нам помочь. Принцу, то есть Дэвиду, но тогда Принцу. Из-за Злой Королевы, из-за её стражников. Его же ранили, а Реджина пыталась его вылечить. А тебя — спасти. Отобрать. У Злой Королевы, Эмма, у неё, у кого же ещё? Чтобы в шкаф тебя не положила. Ну вот, понимаешь теперь? Мы не знали, как тебе сказать, и нужно ли. В общем — в общем Дэвид рассказал мне всё это, когда вспомнил. Эмма, это я, я ему запретила всё это тебе говорить и велела сослаться на амнезию из-за комы. Нет-нет, Мэри Маргарет, нет, не так. Нет, Эмма, она не запрещала, а просто объяснила мне ситуацию. Вашу ситуацию с Реджиной. Мы посовещались и решили, что раз у вас всё хорошо, то мы не будем вмешиваться, не будем ничего портить. Раз она так сделала, что бы она ни сделала, а тебя всё устраивает, то ладно, хорошо, лишь бы обе были довольны. Потом нам всё равно пришлось немного вмешаться… Нет, Дэвид, перестань: это только я вмешалась, когда Эмма начала расследовать и допрашивать, и поэтому я подключила Сидни. Давай не будем сейчас это выяснять, ни при ней, хорошо? Эмма. Эмма, послушай нас! Когда вы вернулись с отдыха на природе, то мы поняли, что там у вас что-то произошло. Поняли, что она вспомнила что-то, и ей плохо. Вот мы поэтому тебе сейчас всё и рассказываем. Потому что когда так было в прошлый раз, то вы поругались, а потом ты уехала и даже не попрощалась. Понимаешь? Мы не хотим, чтобы вы ругались, и чтобы ты уезжала. Мы хотим, чтобы ты осталась. Что нам сделать теперь? Как нам вам помочь? Эмма. Ты смеёшься? Ты почему смеёшься? Или ты плачешь, я не могу понять. Дэвид, она там плачет? Ну так посмотри в лицо, хватит меня держать. Эмма и плачет, и смеётся. Ребят, да не переживайте, вы чего, это нормально! У меня похмелье, так что вообще даже не пугайтесь. Вы и так уже столько всего сделали. Я реально говорю. Вы все столько всего сделали. И завтраками меня кормили, и обедами, и пирогами, и лимонадами, в походы меня водили, спать укладывали, комнату выделили, палатку давали, и на машине меня покатали. Допросы мои терпели. Что тут можно ещё сделать? Может, мне что-нибудь нужно для вас сделать? Ты же мне говорила, Мэри Маргарет, столько раз говорила и прямо, и намёками. Статью скинула про свидания. Вы нас и так постоянно отвлекали и проверяли. И Сидни ведь тоже. Да нет, я не плачу, я просто офигеваю. Всё теперь понятно, значит. Так вы, получается, тусовались вместе? Нет? А зачем она тогда?.. Не, не говорите. Сама знаю: королева злая. Блин, ребят, не знаю как вам, но мне кажется, нам всем тут нужно устроить огромную групповую терапию, вам не кажется? Да ведь, Мэри Маргарет? Скажи? Ты же какие-то там встречи делала. Вот тут, у тебя в тайнике я тогда нашла листовку про церковь. Вот она. Может, мало было? Мне кажется, тут пару лет как минимум нужно работать. Да, — смеётся она. Нам всем нужно. Потому что это просто какой-то… Комок? Кусок? Трындец? У меня слов нормальных уже нет. Да вообще, — утирает она щёки. Пойду-ка я помоюсь. Заодно закрою похмельный список Дэвида.

***

Фишер: Ты, наверное, не очень, раз оба отключены. Проверила по штрафам и заключениям, вроде без приключений. Напиши, как сможешь, дай знать, что всё ок. Свон: Всё ок! Могло быть и хуже, так что норм. Рубс: Эмс, ты там живая? Ты вчера совсем перекрытая была. Скажи, что за рулём была не ты! Рубс: А зачем наручники нужны были? Рубс: Звонила Фишер, интересовалась, как смена проходит. Она типа наша проверяющая? Рубс: Отбой по тревоге! Звякнула на домашний, поболтали с Дэвидом. Рубс: Оживай давай скорей. Аспирин есть дома? Эмс: Есть! Спасибо! Уже лучше, скоро буду в строю. Про Фишер устно, ок? Зелена: Звонить мне пьяной и весёлой сейчас — ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО! Зелена: А у вас там не случилось ничего? Зелена: Вы чего там обе затихли, а? Зелена: ??????????????????? Зелена: Кто такой этот Дэвид? Что ещё за вторая машина? У тебя есть вторая машина, а ты ездишь на этой? Даже не могу представить, в каком состоянии другая. Зелена: Он что, думает, что обдурил меня? Зелена: Мне он уже не нравится, так и передай ему. Свон Реджины: Я передала. Вы подружитесь, обещаю. Сидни: Шериф Свон, я не знал, что делать с наручниками, поэтому оставил у себя, пока вы не заберёте. Сидни: Шериф Свон, мадам мэр обратила на них внимание, и мне пришлось сказать, что это ваши, а не мои. Но больше я ничего не сказал. Шериф Свон: Сидни, я скоро заберу! Спасибо за покатушки, это было круто! Фишер: Ну так взломала она тебя или нет? Рубс: ОК. А что с наручниками? Кого вчера ловила? Почему без меня? Зелена: Да счас. Ещё чё? Реджина: Эмма, привет. Хочу объяснить своё вчерашнее отвратительное поведение и извиниться за то, что украла твой телефон и взломала его. После извинений, если ты их примешь, я представлю тебе моё предложение о том, как нам быть дальше. Я очень хочу встретиться и всё это обсудить, если ты не против. Реджина: Не стала тебя тревожить раньше, потому что твоя машина возле бара до сих пор. Напиши, когда сможешь встретиться, я перенесу свой ланч на это время. Я в мэрии. Эмма: Привет! Скоро буду! Эй, Дэвид, нормально выгляжу? Да какая причёска? Ну мокрые они просто, а лицо нормальное? Не опухшее? Возьму-возьму: и пирог, и лимонад. Ты чего там делаешь? Включить тебе? Давай сюда. Вот сюда сначала тыкаешь, вот тут программу выбираешь и… Понял сам? Ну всё тогда. Не, не надо меня подвозить, спасибо. Мне всё равно надо тачку свою забрать. А ключи где?

***

Погода сегодня и правда очень приятная. Облачно, потому не жарко. Ланч под яблоней недалеко от мэрии. Реджина не прячется: издалека заметно её улыбку, и Эмма ускоряется. Реджина не прячется под отвлекалочкой, но под макияжем. У каждой еды на обеих. Ожидаемо, вообще-то. Молча улыбаются этому факту и друг другу. Эмма вываливает на плед запакованные куски и бутылки, а Реджина расставляет всё в лучшем порядке. — Ты на работу вышла? — спрашивает Эмма и без того очевидное. — Да. Мне так легче. А ты как себя чувствуешь? — Ну как ещё? — тяжело вздыхает Эмма. — Так, будто вчера я упилась, потом поназванивала всем, кому могла, а затем каталась по городу пьяная вместе с Сидни, пристегнув саму себя наручниками к ремню безопасности. — По безопасности тебе равных нет, я знаю, — улыбается Реджина. — Видимо, недостаточно. — Эмма, прости, что взяла твой телефон. И взломала его. Это было неправильно, я ведь знаю, что так неправильно… — Нет, это ты меня прости, что выкрала твою личную карту у Хоппера… — Нет, ты меня прости, ведь я заставила Сидни за тобой следить и достать на тебя все… — Нет, я первая начала, — убеждает Эмма. — Это я первая начала, — утверждает Реджина. — Ладно, — приподнимает Эмма руки открытыми ладонями. — Мы обе первые начали. Идёт? Так не может быть, — усмехается Реджина. Так же не может быть. Но соглашается. Эмма улыбается ей молча: видишь, можем и договориться. Реджина рассматривает её губы, лицо, несобранные волосы. — У тебя волосы влажные? — замечает она. — Торопилась, — не скрывает Эмма. — Торопилась к тебе, — чувствует она тёплый ветерок у затылка и улыбается ласковей. — Я вчера тебя искала, — пропадает улыбка. — Где ты была? — У Джефферсона, — не скрывает и Реджина. — Я была у Джефферсона, и мы пили чай. До ночи пили чай и говорили. Мне надо было… — потирает она шею. — Надо было успокоиться. — Мне жаль, что так произошло. Жаль, что ты всё это узнала. — Мне не жаль. Эмма, мне не жаль, ты ведь права во всём. Ты абсолютно во всём права, в каждой своей догадке. Ты же всё раскрыла уже в самом начале. Проделала невероятную работу, чтобы подтвердить теории. Включила логику, аналитику, статистику, собрала данные. — Перестань, — поспешно отводит Эмма взгляд, а пылающие щёки спрятать некуда. — Я серьёзно. Не понимаю, почему ты запрещаешь себе догадываться. Всё в точку, каждое предположение. — Да нельзя так потому что. Так неправильно. Непрофессионально. Потому что можно дать ложную надежду. Мы сделаем всё, чтобы найти вашего родственника — да, так можно. Мы точно найдём вашего родственника — так никогда вообще нельзя. Никаких догадок вслух, догадки для меня только. И никаких обещаний, — дёргает Эмма травинку, что попалась под руку. — Ты меня попросила её найти, а я тогда уже понадогадывалась. Осторожней нужно было. Чтобы больней тебе не сделать. Ну вот, видишь, какая я осторожная? — швыряет она травинку. — Сложно что ли было пароль сменить? — Позлись, — просит Реджина мягко. — Но только на меня позлись. Что? — ловит она настороженный взгляд Эммы. — Ты имеешь полное право на меня злиться. Я виновата. Я выпила зелье забвения, стёрла наши перемирия, ужины и поцелуи вместо турноверов. Видишь, что я натворила? Неудивительно, что тебе захотелось во всём разобраться. Вот, что я наделала. — Наверное, — нервно облизывает Эмма пересохшие губы, — наверное, у тебя тоже были свои причины для этого. — Наверное, — подтягивает Реджина сумочку ближе. — Наверное, но это меня не оправдывает. Потому что надо было. Надо было столько всего сделать в нужный момент, — закусывает она губу. — Держи: твои наручники, забрала у Сидни. Сейчас. Я всё записала. Потому что мне сложно будет говорить вслух. Что ты принесла? Попить. Можешь мне открыть? Сейчас, — собирается она, пока Эмма суетливо развинчивает бутылочку с лимонадом. Реджина развинчивается сама, и листочки в её руках дрожат. — Прежде чем начать, — делает она паузу, — хочу ещё раз подчеркнуть: ты разрешила невероятно сложное судоку, нет, только не смейся, да, очень сложное судоку и выполнила это потрясающе, в своём стиле, потому что ты исключительно умная, изобретательная и неугомонная. А ещё ты необъяснимо добра по отношению ко мне, поэтому очень тебя прошу: не останавливай меня. Ладно? Ты обязательно захочешь мне сказать «это не твоя вина». Но она моя. Я идиотка. Самонадеянная идиотка. Нет никакого оправдания мне в том, что я заставила тебя расследовать то, что сама же решила забыть. Я всё испортила. Дважды. Ко всему прочему это свидетельствует также и о моей некомпетентности. Что-то я сделала не так, где-то ошиблась, непозволительно грубо просчиталась. Что я за ведьма такая? Что за человек? Прости меня, пожалуйста, ты такого не заслуживаешь. Как же я злюсь на себя. Идиотка! Спрашиваю себя без конца: как я могла так поступить? А ведь я даже ответить себе не могу. Может, мне просто нравится над собой издеваться. Но я не хотела тебя в это втягивать, Эмма. Я сделала большую глупость, но даже её не доделала до конца. Потому что я вспомнила. Нет, не по причине твоего расследованию, но благодаря ему, благодаря твоим заметкам я многое про себя поняла постфактум. Последствия. Признаки. Такие явные знаки, которые всегда казались мне нормой. У меня проблемы. Серьёзные психологические проблемы. Ты права, да, права, пожалуйста, не отрицай, ты права, это твои мысли, и я с ними согласна. У меня повышенная беспричинная тревожность, проблемы со сном и питанием, отсутствие заботы о себе, трудности в регулировании эмоций, сложности в общении, негативная самоконцепция, неопределённости с личными границами своими и чужими. Я знаю, ты писала не такими словами, но я сопоставила синонимично с признаками посттравматического стрессового расстройства и, в частности, с синдромом травмы сексуального насилия.

***

Да. да. Спасибо. Вкусно. Спасибо. Эмма, извини. Я ведь даже тебя не спросила. Может, не стоило произносить некоторые слова? Ничего, что я об этом тебе говорю? Как тебе самой? Точно? Тогда я закончу.

***

Мне необходимо было увидеть это твоими глазами, со стороны, потому что иначе я бы так и не поняла, что у меня, оказывается, панические атаки или состояния, близкие к ним. У меня нарушения восприятия. Случаи дереализации происходят всё чаще в последнее время, что объяснимо. А диссоциация всегда была. Это моё спасение, мой вечный побег. Я избегаю внешних негативных стимулов, а если не получается, то проваливаюсь в оцепенение или действую непредсказуемо даже для себя. Я себя не вижу и не чувствую. Я себя не знаю. Мне страшно. Сейчас, мне нужно закончить. Я хочу всё контролировать, предугадывать, проверять и мне сложно довериться, даже в самом простом вопросе, в первую очередь себе. Я не могу лечь в постель, если не проверю все двери и окна по три раза. Проверяю вновь и спрашиваю себя, зачем? Я ведь только что проверила. Но не могу по-другому. Вдруг я не проверила? Вдруг это вчера было? Вдруг пропустила именно это окно или дверь. Мало двух раз. И если днём я ещё способна себя отвлечь, то ночью становится невыносимо. Не могу перестать вглядываться в темноту и в узоры, которых нет. Включаю свет. Их давно уже нет, но они есть. И эти воспоминания кажутся настолько реальными, что хочется отрезать. Взять волшебные ножницы и состричь. Мне стыдно. Как же мне стыдно. Унизительно стыдно. Я хочу отмыться, но не могу. Всё испорчено теперь: слово, смысл, прикосновение. Искорёжено, испачкано. Я хочу смыть. Оно не смывается. Я должна была что-нибудь сделать. Нет, Эмма, должна была. Я знаю, что ты хочешь помочь. Ты сразу хотела, ты с такими намерениями изначально сюда и приехала. И я вижу, что мне нужна помощь, но не знаю, как её брать. Я не представляю механизма. Не верю в это. Читаю статьи, изучаю термины, планирую очередную специалистку, задаю ей вопросы и слушаю ответы. Но я не верю им. Очень хочу, правда, но не верю. И я не понимаю как. Видишь, какая сложность: как им всё это объяснить? Кто поймёт? Кто поверит? Если мне самой сложно просто представить, что и как я буду говорить. Кто кого продал и кому. Какой объект и на какие услуги. Кто от кого ждал помощи и так и не дождался. Кто наложил проклятье и зачем. Перемещения во времени и в пространстве. Видишь, я даже сейчас дистанцируюсь, сохраняю себя, чтобы закончить. Мне страшно этого даже касаться, а оно меня всегда затрагивает, в самый неподходящий момент, когда я не готова или когда расслабленна, оно на меня прыгает, хватает и рвёт. Я злюсь на них на всех, и на себя тоже, места этой злости нет. Я ужасно себя вела, не только вчера, но ты здесь ни при чём. Это только мои проблемы. Ты не заслуживаешь такого обращения. Ты достойна лучшего, большего. А не этого всего. Это я виновата. Я всё время чувствую себя виноватой, недостаточно хорошей для тебя, неправильной, неподходящей. Нет, нет, не отрицай. Это же плохо, плохо так делать, я не должна была брать твой телефон, следить за тобой, не верить тебе, хлопать дверью нельзя было, я не хотела! Нельзя было позволять закрывать ей двери, нужно было всунуть палец, руку, что угодно. Я заранее и навечно чувствую себя перед тобой виноватой. Перед всеми вами.

***

— Реджина. Ну посмотри на меня. Тогда послушай. Слушай, Реджина. Ты же понимаешь, что если бы она меня туда не положила, мы бы никогда с тобой так и не встретились? Мы бы вместе не были. — Может быть, так было бы и лучше для тебя, — мотает Реджина головой, так и не посмев взглянуть. — Ну нет, конечно! Ну нет. Конечно же нет. Ну смотри. Ты думаешь, мне бы там прикольней было? Да там так стрёмно, что даже представлять не хочется. Проклятье — это вообще круто придумано. Да какая же она злая королева? Очень добрая даже, если отсюда смотреть. — Эмма, перестань, — вырывается из Реджины нервный смешок. — Ну правда, — подсаживается Эмма ближе. — Неглупая между прочим женщина. Даже капец какая продуманная. Ты посмотри, как тут у нас классно всё. — Но так нельзя было, — взмахивает Реджина рукой. — Это просто неправильно. Отнимать ребёнка от родителей, отправлять неизвестно куда — это же плохо, любой нормальный человек понимает. — Ты не виновата. Понимаешь ты это? В этом нет твой вины. Во всём этом нет твоей вины. Блин, КАК ты не понимаешь? В чужих действиях нет твоей вины. — В этом есть моя ответственность. В бездействии. Как ТЫ это не понимаешь? — Реджина, никто на тебя даже не злится, даже мысли плохой у них нет в твою сторону. Они давно уже забыли и забили. Они переживают наоборот. Да они за нас переживают, за тебя и за меня. Болеют за нас, фанклуб скоро откроют. Шучу, конечно. Хорошего они нам хотят, помочь как-нибудь: вот что я хочу сказать. — Ах, Эмма, — утирает Реджина щеки и губы, — мне от этого только хуже. Так я ещё яснее осознаю, какая непреодолимая дистанция между нами. Ты не представляешь, какая это для меня толстенная стена и какой глубокий ров. — Да фигня всё это. Пф… Дистанция. Надо просто вместе всем сесть и поговорить. И всё. За пивом, например. Ты, я, они. Сестру, может, твою тоже нужно. Реджина смеётся бессильно, и Эмма подсаживается ещё ближе, устало улыбаясь. Волосы у Эммы уже давно высохли, но Реджине хочется проверить: рукой по шее, выше к корням волос, по затылку. — Ты просто не представляешь, Эмма, какая ты замечательная, — ласкает она пальцами её кожу. — Но я не могу себе вообразить места и условий, в которых я говорю твоим родителям, что моя мама, с которой мы когда-то не договорились, положила тебя в волшебный шкаф. — Ладно, — откидывает Эмма голову навстречу контакту, — можем и по-другому преодолеть дистанцию. Давай я ещё раз расскажу, как сильно я тебя люблю, и как много ты для меня значишь. Не то? Не в ту сторону? Хочешь тогда, я спущу себя в твоих глазах? — Как это? — Вот так. Я же тоже во многом виновата. Я тоже плохо себя вела. Иногда специально. Чтобы позлить тебя. Честно, — слетает легко с губ вместе с игривой улыбкой. — Давай расскажу тебе что-нибудь прям самое отстойное про себя. — Все эти попытки делают тебя ещё лучше. Это же мои глаза. Я тебя такой вижу, никто другой не в силах на это влиять. Даже самые дрянные твои поступки в итоге преследуют высшую цель — установление истины ради справедливости. Так не получится, — отнимает Реджина руку, и Эмма открывает глаза. — А как тогда? Что ты хочешь? — Я хочу, чтобы мы сделали вот это, — протягивает Реджина второй листок. Там так и написано вверху по центру: предложение о том, как нам быть дальше. Реджина очень серьёзная: как в сообщении пообещала, так и сделала. Поэтому приходится подавить первую реакцию, которая вырывается одним вопросом: что это? Что это такое, Реджина? Это что такое? Как это вообще может помочь? Это же плохо. Так нельзя. Вот: это точно то, как делать нельзя. Поэтому Эмма перечитывает, хотя текста там — несколько предложений. Надо сообразить, как правильно. Резко не реагировать. И без эмоций. Откажись. Отдай обратно и скажи, что нет, но спокойно. Без аргументов. Ещё что-нибудь придумаете, мозговой штурм вон сделаете в три раунда. Но только не это, — перечитывает Эмма по кругу. — Эмма, не пугайся, — мягко произносит Реджина. — Мы же так уже делали. Эмма молчит. Надо отказаться, а она молчит, застыв. — Эмма, — дотрагивается Реджина до её плеча. — Я сама этого прошу. — Мы не так делали, — отзывается Эмма. — Мы не это делали. — Мы постоянно это делали, когда я просила раньше. Я не стала добавлять детали, ты можешь выбрать наполнение сама… — Реджина, ты не понимаешь, что ты просишь… — Понимаю. Я прочитала множество статей, форумов и личных историй. Послушай, я всё объясню. Это сразу покроет все проблемы. Мне нужно наказание… — Но я не хочу тебя наказывать! — Ты и не будешь! Я сама накажусь. — Да как это вообщ?.. — Дослушай, ладно? Я не буду давить, я просто объясню. Ты написала в своей заметке о бдсм про мои паттерны, и я задумалась. Изучила тему, нашла то, что мне подходит. Эта сессия поможет мне выйти из вины и одновременно пережить травму в безопасных условиях. — А ты читала другие статьи про повторную травматизацию? Да тебя же вынесет! — Не вынесет, обещаю. Я всё читала. Я беру все риски на себя. — Так нельзя, мы обе в этом процессе, риски на обеих. Ладно, не хочешь про себя, подумай про меня. Ты вспомни, что случилось в прошлый раз, — округляет Эмма глаза. — Я помню. Но я не осознавала. А теперь я знаю. Я готова теперь. Я тебя не ударю. — А что, если ты меня, блин, не знаю, — трёт Эмма лоб, — подожжёшь? — Свяжешь мне руки и вставишь кляп. — Да это же капец какой триггер для тебя. Так нельзя! — Можно! Можно, мы делали это столько много раз. Я пробовала сегодня надеть наручники, — взмахивает Реджина рукой в их сторону, — и всё прошло успешно. — Блин, а ты подготовилась, да? — растерянно усмехается Эмма. — Конечно, я подготовилась. Это сложная тема. Решаем серьёзный вопрос. Разумеется, я подготовилась. — А я не готова, — мотает Эмма головой. — Я к такому не готова теперь. — Вот видишь? — отклоняется Реджина. — Ты меня теперь не можешь трогать. Ты боишься ко мне прикасаться. Это ещё одна проблема, которая разрешится. Преодолеем барьер вместе. — Ты давишь? Это же давление. — Дьявол! Да, — резко кивает Реджина, — да, ты права: я манипулирую. Заметка о Реджине и её способах получать желаемое. Но я действительно хочу этого. Мне нужно. — Реджина, я не смогу тебе такое дать. Если ты реально думаешь, что это можно вот так вот перезаписать, что тебе это правда поможет, то надо искать нормального бдсм-садиста-терапевта-психолога, — с трудом выговаривает Эмма, сочиняя на ходу. — Но я тебя только хочу! — в отчаянии проговаривает Реджина. — Я только тебе доверяю. Я с тобой хочу это сделать. Такое доверить я могу только единственно тебе. Ты моя безопасность, никто больше. — Реджина, — откладывает Эмма листок в сторону. — Есть ведь другие способы. Я никогда такого с тобой не сделаю. Я люблю тебя, очень люблю. Мы всё это сделаем, все твои фантазии, любые, обещаю. Но после того, как… — Только не говори про терапию, — отворачивается Реджина. Не говори мне про неё. Я уже попробовала. Не знаю, как у тебя получилось. Может, потому что ты сильнее, или у тебя всё было по-другому, или мне уже поздно, и от всех этих сравнительных мыслей мне только хуже. Я не верю. Даже если заставлю себя, то всё равно не смогу сказать тебе: подожди годик, пока я тут со своей головой разберусь. Я не хочу заставлять тебя ждать. Не говори так: ты не будешь ждать, и ты не обязана и не должна. И я тоже не могу. Я еле держусь, Эмма. Знаешь, сколько во мне сейчас рецептов? Я не буду перечислять. И сколько я трачу времени перед зеркалом, чтобы привести себя в порядок после бессонной ночи, тоже не буду говорить, сама можешь заметить. Мне стыдно идти по улице, я просто перемещаюсь из дома сразу в офис. И вчера я пришла к Джефферсону не за чаем. Мне хотелось принять чего-нибудь покрепче. И за это мне тоже стыдно. Хорошо, что не вышло ничего. Я хочу жить своей обычной нормальной жизнью сейчас, а не через год. Хочу, чтобы всё было как до падения проклятья. Хочу воспитывать сына и не думать о том, имею ли я право вообще на его воспитание, и правильно ли я это делаю, хочу работать, заниматься домашними делами, не стирая руки до покраснения, хочу смотреть сериалы, читать книги, планировать праздники и думать про подарки заранее. Тебя хочу во всём этом. Без всякого страха, стыда и вины. — Посмотри на меня, Реджина. Ты плачешь? Реджина? — Нет, — отмахивается она. — Не могу. Я не могу. Что? — показывает она глаза. — Не смотри так на меня, — тут же отводит. — Как? Я люблю на тебя смотреть. Даже если ты плачешь. — Видишь, в чём проблема, — собирает Реджина слёзы отрывисто, и весь макияж давно к чёрту пошёл. — Я теперь не выдерживаю твой взгляд. Не могу его держать. Не могу тебе ответить, — отворачивается опять. Погода сегодня очень приятная. Ланч, кроме лимонада, не тронут. У яблони испорчена ветка: пережила и все пережили. Зреют плоды, но упадут ещё не скоро. Реджина плачет неслышно. Эмма сжимает губы, чтоб не заорать. Не знает на кого, но чувствует, как сильно хочет и как громко может. Губы размыкаются, и Эмма не сразу узнаёт свой тихий голос. — Давай сделаем, как ты предложила. — Как? — оживает Реджина. — Вот так? — тянется она к листочку. — Нет. Как ты раньше предложила. Вчера, — кивает Эмма. — Как ты уже делала. Ты забудешь. — Правда? — улыбается Реджина через слёзы. — Ты правда согласна? — Правда, — улыбается Эмма в ответ. Правда, конечно. Раз в первый раз почти получилось, значит, во второй точно получится, ведь теперь я знаю. Обещаю никаких расследований. Правда, да. Теперь я понимаю. Это осознанное решение. Правда. Пусть тебе будет легче. Всё будет, как раньше. Реджина давно научилась понимать, когда Эмма врёт и как она это делает, но сейчас не улавливает. Скажи ещё раз, что ты согласна. По-настоящему правда? — Правда. Клянусь. Всеми богами и дьяволами. Даже если Богиня не согласна. Только давай знаешь что? Давай поцелуемся? Прямо тут, под яблоней. Вдруг это всё-таки какое-то дурацкое проклятье, и оно просто не пало до конца. Давай поцелуемся. Давай. Макияж уже давно ни к чёрту, покончим и с остатками помады. Давай поцелуемся, Эмма. Может, укусим друг дружку немножечко, чуточку, не сильно, чтобы потом не лечить твои губы снова. Хотя — какая нам разница теперь? Давай. Правда. Согласна. Поставим печати и обе распишемся. Я хочу, чтобы ты была счастлива.