Без поцелуя не считается

Раз в первый раз почти получилось — значит, во второй точно получится: так сказала Эмма. Конечно! — поспешно радовалась Реджина. Во второй раз точно получится — если. Если узнать, как получилось в первый. Если исключить ненавистное «почти». Как решить эту задачу, не повторив той же самой ошибки? В чём я просчиталась? Нет, так не выйдет, нужно иначе. Нельзя же анализировать данные, которых нет в полном объёме. Я всё вспомнила? Всё? — расхаживает Реджина по офису. Нет ведь. Но это же неважно! — вскидывает она руку. Главное — это алгоритм, стиль мышления, а другого у неё, помимо собственного, нет. Если решать задачу так, как она привыкла, то ошибка повторится, и её можно будет отловить. Да, всё очень просто: придумать решение, а после провести его аудит на наличие проблемных мест. Но ты не можешь быть собственным аудитором! Как это не могу? Всё могу: у меня огромный опыт в диссоциации, могу и за одну сторону, и за другую, и за публику, — сдавленно посмеивается Реджина, усаживаясь в кресло. Ты сведёшь себя с ума, — обхватывает она голову. А разве ещё не свела? Нет: голова же болит, и я её чувствую внутри и снаружи — значит, голова пока что моя. Зачем было столько реветь? Теперь только про голову и можно думать, — сжимает она виски. Сосредоточься на задаче: забыть всё, что мешает иметь полноценную жизнь. Как это сделать? А как ты решаешь любую задачу? План, ресурсы, риски, — хватается она за бумагу. Заклинание, зелье — останавливается на первых двух словах. И где взять сырьё? Ресурсов ведь нет. У Джефферсона ты ничего просить не будешь, от Зелены у тебя только минимум на успокоительные и заживляющие рецепты. Где я брала всё в прошлый раз? — подскакивает она. Вот бы вспомнить! Почему не заложила обратный ход? Сама ведь знаешь, почему: потому что ты забыла бы. Это бессмысленно. Хорошо, про ресурсы позже: это дело наживное, приобретаемое, не самое важное. Думай про цель, остальное найдётся, а может, и другими средствами обойдёшься. Как вернуть себя в стабильное предыдущее состояние? Упростим задачу до банальной: вырезать неудобные куски из памяти. А что именно вырезать? А откуда? Нужна ретроспекция, — подскакивает Реджина к компьютеру. Так когда оно всё началось? Календарь не сильно поможет: это всего лишь даты и встречи, нужны события с подробными описаниями. Реджина: Всё-таки мне нужна твоя помощь. Можешь скинуть мне данные на меня? Из твоего телефона. Эмма: Скинула временную ссылку на архив. Качай! Эмма: Если что, я готова помочь и во всём остальном. Только скажи, что нужно. Реджина: Эмма, спасибо тебе огромное, но я объяснила, почему не могу просить помощи. Потому что если Эмма будет помогать, ты не поймёшь, где ошиблась. Свои ошибки самой исправлять. Эмма: Дада, я помню. Если что, то до вечера я в департаменте, а потом в лагерь. Рация в машине, машину оставлю на парковке перед мэрией, найдёшь её по трекеру. Ключи тебе, кажется, не нужны ;) Звони в любое время по любому вопросу, ок? Если не получится, набери Руби, она нас свяжет. Не забудь поесть. Реджина: Спасибо! Ты тоже! Конечно, Эмма, не забуду, ты права. Теперь есть нужно регулярно: для перемещения, для колдовства, для будущей задачи. Голову бы только ещё привести в порядок. Надо было взять готовых рецептов из дома. Так переместись: это же быстро теперь. Нет, не хочу тратить силы на мелочи. А сколько вообще сил осталось? — прислушивается Реджина к себе. Может, и правда, стоит перекусить? Нет, с этими ресурсами пока в порядке: хватит на небольшую готовку. Пока что поработаем с данными, — просматривает она файлы, полученные от Эммы. Вот бы в едином формате всё это заиметь, — потирает ладони. Сложить бы в одну структуру: файлы от Эммы, её рабочий календарь, газетные новости за этот период. Собрать свою жизнь по кускам из внешних источников. Нет, нужно шире: жизнь Реджины и Эммы со стороны, — набирает она номер, не глядя. Вдруг и у Сидни найдётся что-нибудь. Блокноты с вопросами от Реджины, с ответами на Эмму. Хорошо, хорошо, Сидни, вот это уже лучше, — листает она странички одного из его блокнотов. Спасибо тебе, нет, это пока что всё. Так гораздо приятней, — щупают пальцы гладкие страницы. Вот, что ей нужно. Бумажная книжка, хочу, — закрывает она глаза, и губы шепчут сами: хватит и заклинания. Мысль в слово, слово в действие. Надо же: помнит! Как будто вчера повторяла. И руки вслед за словами, хотя движения с непривычки кажутся странными. Ну разве же можно забыть одно из любимых? — улыбается сладко. Слышится шевеление: распаковывается офисная бумага пачка за пачкой, просыпается принтер, с трудолюбивым жужжанием проглатывая листик за листиком, выплёвывает в воздух, заставляя плясать без оглядки в бумажном хороводе. Пахнет нагретой бумагой, свежими чернилами только что напечатанных букв. Чёрно-белые мёртвые бабочки стандартного а-четыре формата с живыми воспоминаниями. Вот сюда! — подзывает Реджина, распахивая толстые корочки папки. Дырокол штампует с усердием, рассыпая бумажное конфетти, идеальные точки-кружочки, празднуя канцелярское волшебство. Всё сюда: диктофонные аудиозаписи, заметки с маленькой буквы без знаков препинания, газетные фотографии качества разной степени, точные до мелочей ежедневники, протоколы рабочих встреч с неудобными в три прицепа названиями, сообщения и договорённости, бдсм-анкеты и ролевые сценарии, личные фотографии из категории «домашнее порно», невинные пожелания на ночь, напоминания вовремя перекусить. Всё сюда, в эту книгу, обойдусь без названия. Оглавление — вот что важно. Первый лист ложится последним, совпадая ровными дырами-ранами с холодными штырями колец. Оглавление, — шепчет Реджина. Замирает, а брови подпрыгивают. Это что ещё за содержание? Это что, простите, за ерунда? Кто такое вообще выдумал? Чьи это кулинарные фантазии? «Турновер. С яблоками», «Томатный суп — ужасный», «Вилка с хрустом в салат», «Пейте уже ваше какао, шериф Свон»… Это шутка опять? Да это же содержание без всякого содержания! Как ей с текстом работать? А почему две главы с почти одинаковым названием? Возмутительно! Ладно, сейчас: она разберётся. Голова так мешается: вот бы снять её и как следует выветрить. Может, всё дело в этом, потому и случились такие названия глав? Все тридцать шесть словно строчки в меню. Издевательство! — Сидни, — набирает повторно, — у меня болит голова, — автоматом. — Что желаете? Что вам приготовить? — Двадцать первый, пожалуйста, чтоб быстрее. — Конечно. Конечно, — возвращает внимание в книгу. Стоп. Секундочку. «Двадцать первый, конечно?» Это что сейчас было? Сидни! — подскакивает Реджина с места. Сидни, — приоткрывает она двери и находит его за готовкой. Ну конечно же, Сидни, — подходит впритык к приоткрытому ящику тумбы. — Ещё не готово. Почти, — не поднимает он головы. — Есть ещё? — указывает она на открытый ящик, на ряды стекляночек, пакетиков, тюбиков. Сырьё. Ресурс. Сидни послушно закрывает ящик, шепчет слова перехода, открывает — новый набор. А ещё? Повторяет — новый набор. А ещё? Сидни может фокусничать без конца для своей госпожи. Но, может, она желает что-то конкретное? Какой рецепт вы хотите? Дать вам список сырья с разбивкой по категориям и со ссылками на уровни ящика? Держите. — Я могу купить или обменять? — переходит Реджина сразу к делу. Получает улыбку в ответ. — Это же ваше. Вы можете взять, что угодно. Весь ящик со всеми уровнями — это ваше, мадам мэр. — Моё? — отшагивает Реджина. — Моё, — в задумчивости разглядывает список, узнавая в нём собственный стиль. — Но, если это действительно моё, — подшагивает она стремительно, — то первым делом должна быть… — шепчет строчку перехода на нулевой уровень ящика. Первым делом должна быть книга. Книга заклинаний. В приятной бугристой кожаной обложке, с металлическими уголками, с запахами трав и масел. Моё — прижимает Реджина книгу к груди, и эту улыбку они делят на двоих. — Мне закончить? — указывает Сидни на готовку. — Конечно. Ты же начал уже. Спасибо. Остальное буду готовить сама, — вжимаются пальцы в обложку. — А что вы хотите готовить, могу я поинтересоваться? — просит он её словами, взглядом, вежливой интонацией. Упрашивает. Держит. — Я могу быть полезным. — Сидни, я снова это сделаю. Поэтому, если ты хочешь мне помочь, то скажи, где я ошиблась в прошлый раз. Он выдыхает едва слышно коротким нервным порывом. — Сидни, помоги мне, — подталкивает она его. — Пожалуйста. Я всё равно это сделаю. — Я очень стараюсь. Это сложное решение, — мотает он головой обеспокоенно. — Не знаю, как не сделать хуже. — Хуже уже не будет, — улыбается она поджатыми губами. — Тогда это нужный момент, я полагаю, — выуживает он пухлый конверт из-за пазухи. — Это документы, — протягивает он, — от шерифа Свон. Итоги расследования, — и ей приходится взять неудаляемую папку о королеве. — А ошибка? Где я ошиблась? — Если вы хотите знать моё мнение, то нигде. Ваш двадцать первый, — протягивает пластиковый стаканчик. — Добавил немного цитруса и ванили, как вы любите. Чем я ещё могу помочь? Раз вы всё равно будете это делать. Песок. Реджине нужен песок. Равномерно зернистый, мелкий, качественный. Мне нужны новые самые точные часы. А ещё посуда для готовки. Я всё сделаю с нуля, сама. Конечно, госпожа: держите мою старую лампу с пустынным песком, берите, сколько нужно, он бесконечен. Если я вам ещё за чем-нибудь понадоблюсь, то я здесь. Ресурсы есть. Осталось выяснить, что откуда вырезать. Перепечатай книгу, — взмахивает Реджина рукой. И вот это туда же, — подбрасывает она конверт, и он лопается в воздухе, выпуская наружу допросы, суть деяний многолетней давности, секреты, ответы на вопросы под давлением или полученные хитростью. Печатай заново, а я пока выясню, что с методикой, — поглаживает Реджина буквы на обложке. Если ведьма не умеет проклинать — значит, ведьма не умеет исцелять. Раскрывает книгу осторожно, разглядывая в профиль: какие страницы были изучены последними? Книгу ведь двадцать восемь лет не тревожили, а потом второпях искали решение: должны же быть признаки. В каком месте книга была распахнута на долгое время, отдавая знания? Я оставила подсказку самой себе? Или скрыла следы? Может, в оглавлении есть намёки? Вряд ли подчёркнуто: ты так не делаешь. А как ты делаешь? Максимум — стикеры или закладки. Нет ничего. Ладно: значит, заново! Ну и что, что одно оглавление — куча страниц. Принтер равномерно печатает, и Реджина склоняется, будто слушает, а не читает. Будто бы книга с ней разговаривает, и нужно как следует вслушаться, закрыв глаза. Вдохнув буквы. Словосочетания. Запахи. Образы. Вспомнить. Как ты уже тут сидела, прямо в офисе, в точно таком же положении. Ты уже так делала. Коснулась кончиком носа старой желтой бумаги, зажмурившись. Рассмеялась беззвучно. Сестра лежит по другую сторону, болтает беспечно ногами, и вот вы почти что дерётесь за эту книгу. Скоро мама придёт. Давай скорей, Реджина! Скоро мама вернётся с гостей. Ты уже так делала: резко отпрянула, чтобы не намочить бумагу, но капля сорвалась, оставляя жухлое пятнышко. Испортила! — вжимается палец, греет, уничтожая влагу, оставляя выглаженную ямку и отпечаток подушечки пальца. Вот оно! Надо найти такое же, — листает Реджина страницы. Принтер всё ещё равномерно печатает книгу без названия. Да. Всё очень просто: стандартное зелье забвения — это основа, на него наложить аккуратные даты через размерно-временное заклинание, после проверить цепочку последствий через натяжение логической паутины. Дополнительно, на всякий случай, закрепить отношения к Эмме через внутренний приворот, предварительно скопировав собственные эмоции за период. Вполне реальная формула. Задача решаема, — смолкает принтер, и Реджина меняет книгу. Надо же, — хмыкает: жанры. Теперь у нас появились жанры? И добавились главы. Сорок две в итоге, — хватает стикеры, выделяет новые «на потом». Сейчас на излишне тяжёлые эмоции не хватит сил, она чувствует. Почему опять такие идиотские названия? «Пшено», «чаепитие», «вино с таблетками»… Как в этом выделить суть? Заново что ли всё перечитывать? Но ей некогда. Может, по жанрам? Где он резко меняется, заставляя задуматься, та ли книга вообще? Да, вот здесь: ровно тут, в тринадцатой, романтика вытесняется драмой. Если резать, то здесь. Но… Тогда почти ничего не останется. Нужно сменить метод анализа: по жанрам, но с другого ракурса. Да. Просто лишние вырезать. Разрядить. Детективов нам больше не нужно. Сколько можно уже? Никаких допросов и расследований. Они с Эммой всё обсудили и решение принято — нет. Да, Эмма — сыщик, но всегда найдётся что-нибудь не настолько сложное. И, в конце концов, головоломки могут быть приятными и безопасными. Бумажными. Я куплю ей книжку судоку или сборник задач на логику, и на этом жанр исчерпан. Ангст? Что за ангст? Точно лишнее, мне не нравится. Настрадались, намучились. И достаточно нам психологии: я проверила, не получается. И не будет никакой мистики, никакого магического реализма. Я отказываюсь знать себя ведьмой! Сейчас последнее зелье доделаю и на этом всё — ухожу на досрочную пенсию по этой специальности. Жанр драма избит, использован, сам от себя настрадался. Неудачные сочетания слов, — хмурит брови до боли. Снова проекция? Похоже, без психологии не обойтись. Нет-нет-нет, я всё переделаю. А это что ещё за предупреждения? Даже читать не хочу. Не буду. Ещё хуже, чем метки для фильтра отбора психолога. Что там дальше? Это что ещё за трагедия и открытый финал? Это почему ещё так? Потому что книга ещё не дописана. Видишь, сорок вторая глава чем решается? Обречённой неизбежностью. Я отказываюсь на этом заканчивать. Вычеркну жанры. Вот. Что осталось? Почему так мало? Почему рассыпается? Почему нелогично? Да, я вижу теперь: без детектива Эммы не будет, ведь она приехала по причине расследования. Вернее, приехала она сюда из-за романтики, но осталась… Ладно, пусть детектив значится, я всё равно там не в главной роли, не замечу. А что с драмой? Идиотское вступление! Можно просто этот кусочек вырезать? Полстраницы всего лишь. Не удаляется. Ничего: к середине давно забудется. Зато остальное можно убрать. Что в итоге? Дьявол! Всё равно остаётся двенадцать глав. Двадцать восемь процентов. Двадцать девять при округлении. Всё равно катастрофически недостаточно. Мы на столько не договаривались. Нет, Эмма не согласится. Нет. Может, переговорить условия? Что ты хочешь, Эмма? Каких отношений? Романтическая комедия подойдёт? Повседневность и занавесочную историю хочешь? Будем печь друг другу турноверы и делать салаты, перекидываться милыми сообщениями, ходить в супермаркет под ручку, смотреть сериалы запоями. Что ты хочешь, Эмма? Какую меня? Почему я вообще тебе нравлюсь? — листает она первые главы в попытке обнаружить себя. Недоступность, сопротивление, вызов, игра, намёки? Или ясность и согласованность, однозначность и простота? Я не знаю сама, какая я. Что ты хочешь? — выуживает Реджина из диалогов требования. Хочешь свиданий? Я готова каждую среду и пятницу. Хорошо, каждый день, но не в ресторане, а дома. Что ещё? Барбекю? В выходные и когда погода хорошая. Я согласна: будем звать соседей, всех твоих друзей и знакомых, коллег с работы. Каждый раз — фестиваль барбекю. Что ещё? Переезжай ко мне, прям сразу с порога, тут давно твои вещи, но встаю я рано, ты помнишь? Я подстроюсь: будем спать в обнимку, говорить перед сном часами, а за ужином обсуждать работу и школу, пополам делить с Генри уроки, в обед гулять по главной улице до кафе, планируя семейные выходные. Одинаково стандартные будни, без сюрпризов, без эмоциональных всплесков, как в красивой картинке из модного дорогого журнала, от которой болят глаза, так сильно блестит и сверкает. Без приключений никак? Ладно: купим собаку. Это тоже то ещё приключение, согласись? Хочешь флафф? Что-нибудь потяжелее? Подожди, постельные сцены я обсуждать ещё не готова, — откатывается Реджина на кресле подальше. Дьявол! Что мне с рейтингом делать? Подожди, — успокаивает саму себя, осторожно подбираясь обратно. Я же забыла. Я забуду опять, и всё вернётся в норму. Может быть. Я смогу. Не смогу, — подскакивает на ноги, измеряет шагами офис. Тесно. Смотрит в окно. Мне так тесно тут. Ищет яблоню взглядом. Пить хочу, — трёт шею, комкая кожу. Мне сейчас холодно или жарко? Почему тогда руки мокрые? Мне не нравится, мне ничего не нравится. Как же мало места здесь, — открывает окошко на полную. Очень громко. ГРОМКО. Сжимает ладонями голову, прикрывая уши, но оно ещё громче — колотится, тарабанит, внутри, не снаружи. Сердце скачет, бунтует. Надо глубже дышать. Что там дальше? Была инструкция, я распечатывала, панические атаки, где она? «Представьте, что вы надуваете животом воздушный шарик». Дыши всем телом, не только грудью, но и животом. Дыши глубже, Реджина. Пальцы ставь точнее: с первого соединения сразу на пятое. Вот так. И дыши. Давай теперь сама. Без воздуха не бывать огню. Всё со всем связано, моя девочка.

***

— Приготовить вам ещё что-нибудь, мадам мэр? Разогреть еду? — указывает Сидни кивком на её руки. Запакованные куски пирога, которые принесла Эмма. — Я уже разогрела. И тут на двоих, — опускает Реджина взгляд, замечая, как теребит кусочек фольги. — И раз уж ты тоже остался, а я не припомню, уходил ли ты на перерыв… Он молча сдвигает бумаги и папки в сторону, освобождая место на столе. Она молча подходит и усаживается. Упаковка не даётся сразу: фольга скомкана второпях, поэтому каждый занят своим свёртком, стараясь не уронить крошки на стол или на пол. Без приборов, без тарелок. Сидни достаёт пару салфеток из кармана, и Реджина коротко улыбается с благодарностью. Она не помнит, чтобы они когда-нибудь ели вот так вот: только вдвоём. Раньше ему это не требовалось. А здесь они впервые сели за один стол только благодаря Эмме, но с барбекю Реджина больше запомнила беспечные разговоры и игры. Пару любопытных взглядов в его сторону. Сидни ест как обычный человек: аккуратно и неспешно. Он на неё не смотрит, но всё равно говорит. — Вам точно ничего не нужно приготовить? От усталости или утомления. Реджина вежливо отказывается. Он всегда знает и всегда наготове. Иногда ей кажется, что он читает её мысли. Может быть, по лицу понимает: за двадцать восемь лет наверняка можно изучить и запомнить любую эмоцию. А в те моменты, когда лицо приходилось прятать, когда Реджина не могла сказать даже самой себе, что именно она переживает в моменте, он просто гадал. Больно? Что именно болит? Боль какого рода? Есть желаете? Сладкое или сытное? Рассказать вам историю? Какой жанр вам сейчас по душе? Лекарь, рассказчик, компаньон. Но вероятнее всего то, что Сидни — самый человечный на свете нечеловек. — Сидни, а ты не хотел бы ничего забыть? Я могу приготовить зелье и для тебя. В его взгляде удивление и испуг. — Я уверен, вы делаете очень качественное зелье забвения, но я не хочу забывать ни момента. Поймите меня правильно, — усаживается он глубже в стул, — я понимаю, что истории бывали разные и рейтинги тоже. Но всё равно, — не заканчивает он. — Всё равно что? — Всё равно в каждой самой жестокой и грустной истории есть хоть один очень светлый и радостный момент. Чем темнее ночное небо, тем яснее звёзды горят. Я не хочу забывать ни момента. Поэтому, — подбирает он ускользнувший кусочек пирога со стола, — поэтому если вы прямо сейчас решаете, что вам удалить, то я был бы очень благодарен, если вы оставите вторую, четвёртую, пятую, шестую и девятую. Шестнадцатую тоже не стал бы трогать, как и тридцать пятую и тридцать шестую. Мне очень грустно за двадцать пятую, но я бы и её не удалял. Понимаю, не мне это решать, но, в частности, девятая глава — моя любимая. Ни момента, — смотрит он на неё и печалится вслед за ней. — Если вам ничего не нужно приготовить, то может рассказать вам ещё раз, как вы смогли? Таких историй тоже было много. — Лучше расскажи мне, Сидни, как смог ты? Как у тебя получается? Он улыбается неожиданно широко и радостно. Дружелюбней, чем обычное «вежливо». — Это очень скучно, — поматывает он головой. — Это невероятно скучная история. — Расскажи, пожалуйста. Я ни разу не спрашивала. Вообще-то вы уже спрашивали. Но если снова желаете, то пожалуйста. Моя жизнь однообразна. Она состоит из чёткого расписания. Я встаю очень рано под музыкальный будильник, чищу зубы, пока разогревается приготовленный накануне завтрак. Костюм висит с вечера и ждёт, когда в нём я довольный отправлюсь сюда, на работу. Я приезжаю заранее, подготавливаю документы и папки, просматриваю задачи, жду вас, чтобы сварить кофе и обсудить планы на день. Обычно я ем здесь, в офисе, вы могли заметить мои контейнеры в холодильнике. Иногда при хорошей погоде я беру обед в парк, который вы благоустроили, и пока ем, наблюдаю за жителями. Если есть что-то весьма интересное, я фиксирую для новостей в газету. Поэтому, на всякий случай, я беру с собой фотокамеру. Признаться, у меня очень много лишних фотографий: моментов чужих жизней, застывшая в кадре мимика или движение. Разные, не только вспышки-улыбки от радости, всякие. Иногда это не люди, а птицы или растения. Вечером дома я слушаю аудиопрограммы про путешествия или хорошую музыку с радио и готовлю еду на следующий день. Я люблю прогулки по городу, звуки, запахи, формы, цвета. В основном я предпочитаю размеренное однообразие, но всегда непомерно рад внезапным приглашениям от тех, с кем мне тепло и весело. Мне вообще-то не на что жаловаться. Моя скучная, однообразная жизнь прекрасна от будильника до будильника. И пока я ещё не успел его выключить, а из сна на меня смотрит неприятное прошлое, я стараюсь вспомнить его как можно тщательней, чтобы найти там тот светлый кадр-момент. Хотите, я дам вам свою фотокамеру? Вижу, вы улыбаетесь. Конечно же, это шутка. Не такая смешная, как у шерифа, но я стараюсь.

***

К сожалению, Сидни, ты прав. Но и в обратную сторону тоже. Реджина смотрит на книжку без названия, на место, в котором случилась небольшая паника. Рейтинг. Надо Эмме сказать. Иначе будет нечестно. Без манипуляций, прямо, хотя бы попробовать. А сколько тогда придётся вырезать? Она не считала разы и не фиксировала продолжительность. Листает первые главы, бегло глазами по тексту: ну! Хотя бы примерно. Стоп. Не понимаю: а почему структура повествования нелинейная? Почему не сначала? Больше всего раздражают названия: первая и семнадцатая почти одинаковые, никто так не делает, это ужасно. Удалить бы повтор. Так. Секунду! Время в книге не только петлями: оно льётся неравномерно, всё чаще дробится, удлиняется, замедляется. Это значит… Где калькулятор? Это значит, что можно вырезать… Какое сегодня число? Семнадцатое августа, а Эмма приехала пятого марта. Двенадцать дней и пять месяцев в общем — значит, можно отрезать целых тридцать три дня. Вот и прекрасно: ей всего лишь нужно отсечь результаты расследования! А когда оно началось? Договор на услуги заключён всего лишь седьмого августа, восемнадцатая глава. Она укладывается, если мерить не в главах, а временем. Они уложатся. Так и сделает: свяжется с Эммой, но не по рации, это личное. Она свяжется и сообщит две новости. Как всегда: вот плохая, но зато есть хорошая, такой уж жанр у новостей. Но посмотри, как много я сэкономила! Нет, всё же лучше начать с хорошей: подсластить пилюлю. Реджина снова в приёмной. Зеркало, Сидни: ты можешь связать меня с лагерем? Мне нужно обсудить кое-что с Эммой, а она сейчас там. Попроси Мэри Маргарет позвать её, если не сложно. Сидни не сложно. Ему приятно. Связь защищённая и качественная, сам проводил, волноваться не стоит. Он не стесняется произнести вызывающую строчку прямо здесь, хотя Реджина торопится вернуться в офис. Не успевает. Слышит громкое «Джинни вызывает Принцессу Белоснежку» несколько раз. Наверное, нужно было предупредить заранее. Например, что она подождёт в офисе. Чтобы не слышать личное. Да хоть в коридоре. Надо было просто разобраться самой с рацией. Или позвонить в департамент и просить помощи Руби. Но сейчас Реджина стоит спиной и слушает. Их настоящие имена: Белоснежка всегда его так называла. Их голоса: Сидни, только не госпожакай! Всё у вас там в порядке? Сидни торопится пояснить ситуацию: мадам мэр желает общаться с шерифом, передаёт зеркальце и выходит сам. Эммы нет. Только растерянное лицо Мэри Маргарет. Вот поэтому нужно сначала всё тщательно планировать, а потом только делать, — ругает себя Реджина, перемешивая мысли оскорблениями «идиотка», отчаянно пытаясь придумать строчки дальнейшего диалога. «Я хочу пообщаться с Эммой» — уже сказано. «А у вас там всё тоже в порядке?» — неоднозначно и может быть распознано за агрессию. «Как дела? Как погода?» — ужасно, не смей даже. Поздоровайся хотя бы в ответ. Вот, уже неплохо. Всего пара секунд. Целых пара секунд! — Может, перевызвать тебя попозже? — бросает Реджина взгляд на двери, за которыми где-то там скрылся Сидни, непонятные мотивы которого поставили её сейчас в такое положение. — Нет-нет! — успокаивает Мэри Маргарет. — Я уже позвала её по рации, она бежит со всех ног, — улыбается. — Хорошо, — поджимает Реджина губы. Эмма быстро бегает. Беги быстрее, Эмма, пожалуйста. — Она с мастер-класса бежит, — поясняет Мэри Маргарет с гордостью. — Вчера в походе она сказала что-то подобное, и дети заинтересовались, вот я и попросила её. — Что «подобное»? — хмурятся брови. — Что? — моргает Мэри Маргарет озадаченно. — Ты сказала «что-то подобное». Наверное, ты хотела обозначить тему мастер-класса? — А! — распахиваются глаза. — Ну конечно же! Я думала, что всё это вслух сказала, а оказывается, просто в своей голове подумала, — смеётся она нерешительно. — Да, «что-то подобное»! Надо же, ты и так меня поняла, — дарит улыбку и принимается объяснять сбивчиво. Про мастер-класс под темой «как оставить тайное послание в условиях леса», ну то есть зашифрованное послание, они что-то с Дэвидом спорили, Эмма ему показывала, а это же был поход, вот и дети тоже были с ними, слушали и стали спрашивать, и они поэтому пришли на обед с опозданием, сдвинули из-за этого всё расписание, ну вроде бы за день нагнали, а потом мне пришла идея в голову, что надо просто уделить этой теме внимание, потому что интерес к лепке из глины они уже потеряли, а смена ещё почти две недели, — на одном дыхании. — И вот, судя по тому, что они опять затягивают, мы продолжим эти занятия, а может, после этого устроим мероприятие, я ещё детали не продумала, только что родилась идея. Какой-нибудь квест, например. Дети любят квесты, — бросает Мэри Маргарет взгляд в сторону. — Мэри Маргарет, может, всё-таки, мы свяжемся позже? Не хочу тебя отвлекать от дел. — Нет-нет! — опять уверяет Мэри Маргарет. — Ты не отвлекаешь! Наоборот, мы даже квест успели придумать. — Но… — Хорошая ведь идея! — не даёт она возразить Реджине. — Странно, что Эмма так долго, — смотрит она опять в сторону. — Она ведь обычно очень быстро бегает. — Может, ей просто нравится рассказывать про шпионские штучки. — Ой! Ещё как. Рассказывать, показывать и всё остальное, — задумчиво произносит Мэри Маргарет в сторону. — Надо было сразу, наверное… — обрывается на полумысли. Успокаивается. Смотрит прямо. — Я рада, что у вас теперь всё хорошо, — произносит она без спешки. — И что теперь можно… — Знаешь, идея с квестом действительно очень удачная… — Конечно! Она замечательная! Может, ты тоже как-нибудь к нам заедешь? Мы и обсудим… — С радостью! Только ты запиши, чтобы не забыть, а потом мне всё это… — перебивает её шум за кадром: Эмма врывается в штаб, а потом и в зеркальце. — Привет! — объявляется радостное лицо. — Блин! Прикольно! Конечно, на фига рация? — трясётся её изображение из-за подъёма по лестнице резво через ступеньку. Эмма в восторге от «волшебных технологий». А почему у нас ещё нет такого зеркала? Это же так удобно. Я тоже хочу! Мне интересно, как оно всё настраивается. Реджина держит её лицо в своих ладонях. Не хочет расстраивать. Всё по плану: у меня есть две новости. Но сначала «как прошёл мастер-класс»? — Ты прикалываешься? — смеётся Эмма. — Мастер-класс прошёл мастер-классно! Твои приветы и обнимашки для Генри доставлены. Давай, рассказывай: как там у нас дела? Всё по плану. Реджина нашла ресурсы и оборудование, а ещё продумала заклинание. Хорошая новость: можно срезать меньше, чем двадцать процентов, о которых изначально договорились. Реджина раскладывает перед Эммой формулу: дни, месяца, дата договора, начало расследования, какие-то периоды. И в какой-то момент по улыбке Эммы она замечает, что её не слушают. Останавливается. — Реджин, только не обижайся! Я ни черта не поняла про проценты от процентов, но я тебе верю. Ты сэкономила — я поняла. Круто! — Хорошо. Но есть ещё кое-что. Есть ещё кое-что, но Реджина не знает, как начать и не вызвать случайно ещё одну панику. Потому вместо этого вываливает абзацы про книгу, жанры, минуя рейтинги, опять про заклинание, про гарантию сохранения отношений и степени близости между ними вне зависимости от удалённых событий. Подготавливает. И напоследок спрашивает: какую Реджину ты хочешь? Из какой главы я тебе нравлюсь? Можно выбрать, я оставлю конкретный образ. Погоди-погоди! — тормозит её Эмма. Ты реально написала про нас целую книгу? А когда ты успела? Наколдовала? Офигеть. «Всего лишь наколдовала»! С картинками? Блин, Реджина, а есть что-нибудь, чего ты НЕ умеешь или НЕ можешь? Ладно-ладно, я помню вопрос! Не, мне не надо краткое описание Реджины из каждой главы. Короче. Сча: формулирую. Вот так, наверно: мне нравишься ты в любом о тебе предложении. Не «в любом», «в каждом». Так что знаешь чё? Выбирай сама, какая ты себе нравишься. Когда тебе хорошо с собой — вот это бери. Почитай внимательно, не знаю, маркером там выдели. Окей? Ты нормально? Или со связью что-то. У тебя картинка тоже трясётся? У Реджины трясутся руки. Нужно признаться. Но стыдно. Признайся! Извини меня, Эмма. Я пытаюсь с тобой сторговаться. Потому что страшно сказать прямо. Помнишь, я просила тебя увезти коробку на время? Да, я имею в виду это слово. Четыре буквы. Дело в том, что я теперь не уверена, что мне именно нравится и почему. Вдруг я просто под тебя подстраивалась? А если нет, то правильно ли это? Должно ли мне такое доставлять удовольствие? Что, если это ненормально? Вдруг это последствия? Я не понимаю, что из этого моё, а что инородное. Полагаю, то есть я думаю, то есть мне кажется, что в прошлый раз я стёрла всё. Всё о теле, об удовольствии, о близости. И с тобой я действовала по интуиции, угадывала, прислушивалась. А потом ты нашла коробку, о которой я бы даже не вспомнила. И потом ты принесла анкеты. Но теперь я не уверена. Понимаешь? — пошатывается зеркало. Хочется перевернуть его. В потолок офиса. В пол, в стенку. Только не в лицо. Но Эмма отзывается. Реджина, если ты хочешь вырезать сцены, которые вызывают сомнения — режь. Без проблем. Попробуем заново, вот и узнаем, что тебе действительно нравится. Я не буду давить, обещаю. Оставить анкеты? Конечно! Я просто их переделаю, слова вычеркну, оставлю нейтральные, можем вместе даже, если ты в состоянии. Ты же сама сказала что-то про гарантии. Да ведь? Да. Реджина проверила. По описанию в самом начале: раздевающие взгляды, расстёгнутые пуговицы, облокачивания на стол и покачивания ногами. Она хочет Эмму заранее во всех смыслах, во всех проявлениях. Режь тогда, — соглашается Эмма. Проверь заодно другие триггеры. Да, я помню, что ты просила не советовать и не отвлекать, но раз тема такая же, то проверь. И звони по любому поводу, окей? А так правильно говорить: «звони»? Хорошо! До вызова.

***

Эмма согласна. Ты хотела этого или отказа? А в чём тогда дело? Тебе стыдно, что она такая послушная и на всё ради тебя готовая? Садистка ты. Что ты делаешь? Я ужасна. Что я делаю? Ничего. Это всё скоро закончится: чем быстрей, тем скорей забудется. Я забуду. Обострённое чувство стыда, сложный комплекс вины, тревоги, переживания — всё исчезнет. Не будет больше такой Реджины и, значит, не будет боли. Словно маленькая безобидная смерть: страшно всего лишь сначала, но после уже неважно. Ничего. Позвони Джефферсону. Ты не справляешься. Позвони ему. Хуже всего в такой ситуацию, что Реджина знает даже без книги как и что приготовить. У неё теперь есть ресурсы на любой наркотик. Целый ящик сырья на долгие годы. Ну, давай, позвони. Можно приготовить что-нибудь лёгкое, почти незаметное. Одну дозу. Всего лишь, чтобы расслабиться и продолжить работать. Позвони ему! Достань телефон, выбери из записной книжки, перещёлкивая имена, специально не пользуясь поиском. Рука вздрагивает: кто там ругается? Кто припёрся в приёмную в нерабочее время? Почему без записи? — срывается Реджина с места. А когда узнаёт её голос, торопится по другой причине. — Мадам мэр занята, нельзя без записи, уходите или я вызываю шерифа! — защищает Сидни офис, и Реджина кладёт ему на плечо руку, успокаивая. — Всё в порядке. Ей можно без записи. — Вау! — раскидывает Зелена руки. — Мне можно без записи? Вот это приём, достойный Богини. Надпись на двери «приёмная» и правда не врёт, — проходит она в офис без сопротивления, окидывая всё недовольным взглядом. — Ты тут ночевать что ли собралась? Я устала тебя у дома караулить.

***

Сначала спорят. Как добираться до дома? Переместимся, — уверяет Реджина, — не хочу, чтобы меня кто-то видел. Ты без сил, — замечает Зелена, — на малышке моей тонированной быстро домчим, никто не увидит. На «малышке»? Вот это твоя «малышка», Зелена? Ну, а что ты хотела, Реджина? У каждой уважающей себя ведьмы-фермерши должен быть небольшой грузовой пикап повышенной проходимости. Давай запрыгивай, там ниже ступенька. Да ладно тебе пристёгиваться, тут близко. Миффлин-стрит сто восемь? А что ты за ящик с собой прихватила, Реджина? И зачем ты в него запихала какую-то папку, старую лампу и зеркало? Думаешь, я не заметила? Ты же не собираешься работать и дома? Я вообще-то в гости приехала. Да не быстро я еду, хватит хныкать. Перемещались бы и того быстрее. Потом они договариваются. У дверей, прежде чем отпереть, Реджина запрашивает взглядом и утверждает интонацией: мы не будем ругаться. Мы не будем ругаться, — горячо уверяет Зелена, оттопырив губу для убедительности. Обещаю. Так, а что за ящик? Но Реджина игнорирует, пропускает вперёд, отключая сигнализацию, но догоняя правилами: моя комната и кабинет — это личное. Это значит без спроса нельзя. Всё остальное — общее. Подожди-ка, а что у тебя за чемодан? Реджина, ты что, прослушала? Я приехала в гости, потому что вообще-то я решила вернуться в город, а мой дом просто так не снять с продажи, так что где тут моя комната? Восхитительно, — упирает Реджина руки в бока. Ой, да ладно тебе глаза закатывать, — машет рукой Зелена и зачем-то возвращается к выходу. Румси! Челси! Сюда, мои девочки. Реджина, а что ты хотела? В ваш отель не пускают с животными, так что где наша комната? Наверху гостевая, у нас общая ванная, только дай, да подожди ты, Зелена: нужно вещи убрать, перенести в мою комнату, да это вещи Эммы, тебе какая разница, где она спит? Да, мы встречаемся. Нет, мы всё ещё вместе. А что за вопросы? Да не буду я тебе ничего говорить про ящик. Молча стелют чистые простыни, прогоняя из-под них резвящихся кошек. Реджина бормочет. Зелена посмеивается. Челси, Румси, ну-ка быстро на первый этаж! Там чудесный диван. Нет, царапать не нужно, мы же в гостях. Мы скоро к вам спустимся, сейчас только все мои платья развешаем. Это шкаф? Сильно маленький. Такс, а в ванной что у нас с местом? Зелена вернулась. Она дома. Под её разномастными платьями из многоуровневого чемодана прогибается перекладина вешалки, пикап, который не влазит в гараж, сообщает о её приезде с начала улицы, кормушка для кошек на кухне удачно разместилась в углу, туалет во дворе или в ванной поставим? Всё это здесь теперь. Надолго? Реджине нужно определиться со сроками. Зелена вернулась. Привезла с собой благовония: ими пропахли её пышные волосы, они оставили след и на Реджине после объятий. Протащила южный акцент и вставку «Богиня» в каждое второе предложение. Она здесь: прокомментировала бардак в гостиной, идеальный порядок на кухне, проверила холодильник, фыркнула. Махнула рукой, перенеся из машины пакеты с продуктами. Они дома. Вода закипает, проглатывая макароны, пока они вместе готовят. Соприкасаются локтями, взглядами, перестукиваются ножиками. Зелена рядом со своими насмешливыми комментариями по поводу того, как Реджина режет овощи и «ты похудела резко, так неправильно». «Ревела весь день?» — и это не вопрос, а констатация факта, потому что ответа не дожидается. Она всё замечает и знает, где что лежит: не спрашивает, просто открывает шкафчики, сразу находит, достаёт, ставит со стуком. Она громкая. Зоркая. Яркая. Неизменная. Отказывается отвечать на вопросы про дом, который остался у озера: «тебе какая разница? Туда мы теперь не поедем. Я вернулась сюда». Как оставить Зелену? Как её сохранить? Объяснить ей, что её появление входит в период расследования, и значит, нужно что-то придумать, потому что расследование пойдёт под снос. Как начать разговор и опять не поругаться? Чем её уговорить? Логикой? Эмоциональной составляющей? Надо хотя бы начать. — Зелена. Пармезан. Скажи, когда хватит. — А ты скажи, почему ревела. Если это из-за твоей человеческой девушки, то нечего: во-первых, всегда можно немножечко приворожить, только не надо так на меня смотреть и цыкать не надо, я сказала немножечко. А во-вторых, есть ещё куча вариантов… Ну что ты опять так на меня смотришь? Да хватит пармезана, я тебе давно уже кивнула. Вы точно не ругались с ней? Где она тогда, твоя Эмма? Она там где у тебя работает? Шериф она или кто? У неё ночная смена? Эмма в лагере до утра. С ней только по самым важным вопросам: они договорились друг друга не отвлекать, пока Реджина занята зельем забвения. И сообщать о таких вещах кому-то — для Реджины в новинку. Это странно очень — говорить кому-то про Эмму. Реджине даже хочется попробовать. Но усложнять нельзя. Не момент. Потом. Как ей начать разговор? — Мы не ругались. Вернее, ругались, но помирились. Мы разругались по серьёзной причине. Я украла её телефон. — Х-ха! — А потом взломала. Я залезла в её телефон. — Любовницу искала? — Нет. Не в этом дело. — Любовника? — Зелена, а давай поужинаем? Ты наверняка устала с дороги и ещё ждала меня всё это время. Поужинаем? И ругаться они не собираются. Кошки хрустят кормом в углу. Непривычное очень быстро укладывается в размеры нормы. Надо скорее найти решение. Зелена не скажет ей, насколько останется. Может, и дом свой с продажи не снимала, а просто проверяет обстановку. Туда-сюда переезжать — дело затратное, неприятное, нервное. — Значит, — как ни в чём не бывало продолжает Зелена спустя пару вилок, — значит, ты залезла в её телефон… — Во второй, в рабочий, не в первый, не в личный. Я не видела вашей переписки, но знаю, что вы точно созваниваетесь и, значит, общаетесь. Я в курсе, что ты сварила для неё зелье правды, поэтому не обязательно больше скрывать этот момент. Надо же, — с усмешкой замечает она, приподнимая брови, — врать ради правды. Удивительно. В общем, наоборот: я рада, что вы нашли общий язык и без моего участия. — Ага, — не сводит Зелена с неё взгляда. — И ещё я хочу принести свои извинения за своё поведение. За то, что подожгла твой дом и потом находилась в неадекватном состоянии и даже не спросила номер твоего телефона. Я должна была возместить тебе ущерб, но… — Да забудь ты уже про тот дом! Богиня, а. — И ещё я хочу извиниться за то, что забыла тебя. — Да не получилось у тебя ничего, — усмехается Зелена. — И я не помню, как я вела себя тогда, когда мы впервые здесь встретились. Судя по данным, мы ругались. Значит, я прошу прощения и за это тоже. — Такс. Реджина, — и даже кошки прекращают хрустеть. — Чего ты задумала? Откуда эта туча извинений? Знаю я эти твои хитрые штучки и многоходовочки. Думаешь, я тебя не знаю? — улыбается она. — Я-то тебя нисколько не забыла. Ну? Я же вижу, что у тебя там что-то крутится в голове. Ты же не ешь совсем, — указывает она на её тарелку. — Макароны вилкой расчёсываешь, овощи по кучкам сортируешь. Долго эти извинения репетировала в своей голове, пока мы готовили? У тебя взгляд такой был, будто ты читала весь день, а тебя заставили ужинать, и ты только и думаешь о том, как бы поскорее улизнуть наверх, чтобы дальше читать. — Меня не устраивает книга, которую я читаю. — Да кто бы сомневался! Тебя много чего не устраивает. Другую почитай. — Мне эта досталась. И я хочу её переделать. Переписать некоторые главы. Эта книга обо мне, — замолкает Реджина в ожидании реакции. А её нет. Зелена ест себе преспокойно. Не будем ругаться? — присматривается к ней Реджина. Согласна? Или недостаточно явно? — У тебя ничего не выйдет, — ест и водичкой запивает. — Выйдет. Я учту предыдущие ошибки. — Не-а. Не выйдет. — Всё получится, Зелена, я уже знаю формулу. Мне осталось придумать, как тебя оставить. — Да не получится ничего, — насмешливо выдаёт Зелена. — Да почему ты так говоришь? — отодвигается Реджина от стола. — Я думала, ты не хочешь ругаться. Я пытаюсь договориться. — Я всё твоей девушке расскажу, — поддразнивает Зелена. — Ну и рассказывай, — бубнит Реджина. — Она согласна. Мы уже обо всём договорились. — Лучше б вы поругались, — ворчание. — Да мы из-за этого и поругались! — нетерпение. — Так вы же помирились. — Зелена! — Ну Реджи-ина-а. — Да почему ты так улыбаешься? Ты специально? — Если б я специально, мы бы пожарных давно вызывали. Да Богиня тебя угомони. Ладно-ладно, не кипятись: макароны подгорят, тарелка треснет. Я сейчас тебе кое-что напомню, но ты будешь есть всё это время. Никто не будет ругаться: не переживай, лучше пережёвывай. «Ничего не выйдет» — это твои слова. Ты решала эту «задачу» прямо при мне. Ты хочешь забыть маму, а для этого тебе нужно удалить всё детство и взросление. А там я. Больше меня нет в твоей жизни, Реджина. Мама и я у тебя переплетены. Как ты там сказала? Да. Вот так. Мы у тебя упакованы в одни абзацы, без оформленных диалогов, без прямой речи, без имён, иногда только образы. Видишь? Ты уже всё это делала, Реджина. Без мамы у тебя нет меня, и, значит, нет «нас». Богиня, да ты даже уговорила меня составить какие-то там описательные карты, чтобы найти для нас пересечения. Ты такая упёртая! Ну какая же ты упёртая. Ты хоть помнишь? Припоминаешь? Да, ты захотела сдружить нас здесь, тут, и искала точки. А их тоже нет. Мы с тобой слишком разные. А то, в чём похожи, начала близости нам не даёт. Ну, что ты хмуришься? Мне всё это пришлось за тобой записывать, потому что ты расхаживала кругами как заведённая и размышляла вслух как одержимая. Да нет, ничего я не сохранила: так что сиди и так слушай. Наши работы не пересекаются: ты не знаешь, чем я у вас занимаюсь, тебе главное, чтобы выполнялись заказы и оказывались услуги. Нет, ты уже пыталась выучить наизусть, как звучит моя деятельность. Для тебя эта область скучная. Ну, ты в целом понимаешь картинку, но детали тебе не важны: ты всё это контролируешь через департамент сельского хозяйства. Не бывает такого, чтобы я вдруг заявилась на ваши бесконечные совещания, и уж тем более в твой офис на личную встречу я не буду записываться. Я не планирую. Понятно? Даже если будет деловая встреча во время обеда, я опоздаю, а ты не выдержишь и уйдёшь через семь минут. Нет, я не буду подстраиваться. Почему-почему? Потому что, Реджина, так нечестно! И потому что ты сказала, что всё должно быть «естественно». Вот тебе твоё естественно. Естественно, я не буду ходить на деловые обеды, я вне дома не ем. Знаешь, как сложно найти тут хоть что-нибудь для меня подходящее? А когда мы с тобой не работаем… Да конечно же, сестрица: мы обе домоседничаем. Ты так и сказала: две махровые интровертки. Я живу для тебя на отшибе. Ты живёшь для меня слишком близко к центру. Я могу заявиться на главную площадь на весеннюю ярмарку для распродажи саженцев. Ты когда-нибудь покупала саженцы? У тебя тут всего лишь какие-то скучные кустики по краям и газон, и то не твоими руками. Ты не ходишь на ярмарки, ты от них прячешься. Рестораны, где ты резервируешь столик на месяц вперёд для какого-нибудь твоего личного праздника, я считаю выпендрёжными и про еду я тебе уже говорила. Мой круг общения — не для общения: я и три других человека пару раз в месяц, чтоб перекинуться в бридж. Играть в карты на деньги — не твоё любимое хобби. Да что там хобби: ты считаешь это «неприемлемым», и сейчас давай не будем на этом акцентировать внимание, спасибо. Я не хожу по салонам — у меня своя домашняя косметика, маникюр мой — земля под ногтями. Шмотки я беру в интернете, оформляя групповые заказы в общем чате на форуме городского сайта. Да, Реджина, прямо на вашем сайте есть форум, и там можно создать любую тему, как я и сделала. Тебе никогда такое не будет даже близко интересно. Зато я знаю, что такого этакого люди заказывают, но и это тебе не будет ни капельки любопытно: ты такие истории называешь сплетнями, а я считаю занимательными анонимными наблюдениями. Какой ещё тебе групповой заказ? Шмотки онлайн? Нет. У тебя слов таких даже нет: шмотки, тряпки. Тебе костюмы шьют под заказ. Ну такая вот ты привереда. Что ты морщишься? Я в нормальном смысле имею в виду. Я же помню, как тебе важно пощупать всё, выбрать, сто раз измерить. Мы с тобой очень разные: вкусы, взгляды, принципы. Шутки могут немного пересекаться в чёрном юморе и в саркастических замечаниях, но и то не всегда. Иногда твои шутки кажутся мне слишком сложными, честно скажу. А тебе мои — «неприличными». Ты, конечно, улыбнёшься из вежливости, ну а что, я тебе не знаю что ли? И чтобы друг с другом шутить, сначала надо сблизиться. Мы с тобой не только махровые, мы и колючие обе. Да мы перебирали уже места, Реджина. Ну давай скажи ещё раз. Ну? Локации массового скопления людей. Больница: мы с тобой никогда не болеем. В церковь мы, разумеется, не наведываемся, Богиня знает. В кино мы ходим на разные фильмы. Знаешь, что у нас точно общее? Рецептура, набор специй и любимая мука. Полка у супермаркета — наше единственное место встречи. Ты туда приезжаешь в воскресенье утром с длиннющим списком, который копишь всю неделю. Я там бываю в понедельник днём, когда все сидят на работах, чтобы не толкаться ни с кем тележками. И в воскресенье я смотрю своё любимое реалити-шоу, от которого ты будешь плеваться. Я вообще не понимаю, зачем тебе дополнительно платить за нетфликс, смотреть сериалы, снятые по книгам, сравнивать всё это добро и ещё раз плеваться. Видишь? Ничего не получится. Ты заставила меня всё это в прошлый раз перечислить и сама пришла к такому выводу. Целый день меня мучила. Мы с тобой уже договаривались. — Мы не ругались, Реджина. У тебя случилась истерика, когда я к тебе пришла, и я пыталась тебя успокоить. Помнишь? А вышло только хуже. В дом ещё кто-то всё время вламывался, ходили, стучали, мешали. Как они достали все! Вот прям всем им припёрло враз. Я переместила нас ко мне, приготовила тебе успокаивающий рецепт. Ты пришла в себя немного, и началось. Мы расписывали и сопоставляли. Я пошла на это только потому, что пожалела тебя. Чтобы хоть как-то тебя успокоить. Потом я устала, а ты всё не унималась, хотя сама же понимала, что не выходит ничего. Вот тогда мы и поругались. Я не буду тебе никакой «хорошей знакомой». Я хочу оставаться твоей сестрой! Я же твоя сестра, Реджина. Мы сёстры-ведьмы с общим детством. Поэтому мы и есть друг у друга. Мы только поэтому есть друг у друга. — Но я больше не хочу быть ведьмой. — Да нельзя так! Объясняла же тебе мама. Что значит «больше не хочу»? Как это вообще? — Вот так. Забуду — значит, перестану быть. — А с этим ты что будешь делать? — щёлкает Зелена пальцами, заглушая электричество. — Эй! — обратный щелчок. Ехидная улыбка ожидает её, и снова свет пропадает. — Зелена! — зажигается всё обратно. — Испортишь мне всё! — О-о, я бы очень хотела. Я за тем и приехала: испортить тебе, что бы ты там ни задумала. Трубку она, значит, не брала целый день. Только у тебя и так ничего не вышло. — В этот раз всё получится. Я пойму, где ошибка. — Единственная твоя ошибка — эта глупая идея, что можно запросто забыть всё, что тебе вздумается. Если тебе так непременно хочется что-нибудь забыть, то забудь тот день, когда ты это придумала. — Я и так его забыла! И забуду снова. Помоги мне тебя оставить. Зелена. Ну же. — Хорошо, — усаживается Зелена, хватаясь за стол руками, растопырив локти. — Вот. Я осталась. Никуда не уйду из твоего дома. Буду сидеть тут и ждать, покуда ты не выпьешь зелье. А потом сразу всё испорчу. Ты будешь стоять передо мной, хлопать пустыми глазами, а я… — Ладно, хорошо, а что, если так… — А я сразу тебе вывалю, что ты — ведьма, а я — твоя родная вредная сестра, — размахивает Зелена руками. — Вот и живи потом с этим. — Зелена, да послушай меня! Мы останемся сёстрами, но ведьмой я не буду. — Иногда так и хочется ущипнуть тебя как следует, — щурится Зелена, приглядываясь, словно выбирая место для этого действия. — Чтоб ты уже очнулась и поняла бы, что ты вообще такое творишь. — Почему ты такая упрямая?! — вскидывает Реджина руки. — Это я упрямая?! Ты в зеркало пойди посмотри, — машет Зелена рукой. — Да-Богиня-же, — стискивает Реджина кулаки, а потом сжимает ещё крепче. Ну вот: теперь ещё и Богинькает. Это как потом стереть? Со словарным запасом вообще тяжко работать. Зелена! Это из-за тебя всё. Смотрит с вызовом, ждёт. Специально? Ты специально так? Злит её. Доводит. Не хочет понимать. Хочет только всё испортить. — Богиня запретила ведьме самовред. Нельзя забывать себя. Это неправедно. — К дьяволу Богиню, понятно? Мне нужно забыть. Нужно. Не могу я с этим жить. Как тебе объяснить? Я спать хочу нормально и нормально мыться и не проверять двери по три раза. Да что же это? — тянет Реджина руку к лицу, а она не хочет слушаться и лицо тоже комкается и тянет во все стороны. Что же опять такое? Как её так быстро вышибло? Что с ней сделалось? Из-за чего? Представьте, что надуваете животом шарик. Представьте, что надуваете шарик воздушный животом, — задыхается она. Шарик дышите животом представьте воздушный. — Реджина? — оказывается Зелена неожиданно близко. — Давай, разожми кулаки. И руки тоже. Вот так, в сторону. Слушай меня, — шепчет она. — Слёзы водой, горе долой, слёзы рекой, несите покой, слёзы водой, горе долой, слёзы рекой… Благовония. Плечо. Платье. Мокрая ткань под щекой. Качаются, стоя. — Надо провести ритуал, Реджина. Попробовать. Да? Может быть, твоя ошибка была в том, что в прошлый раз ты отказалась наотрез. Терять всё равно нечего. Если не понравится или не получится, ты всё равно потом сможешь забыть. Ладно, — кивает Реджина в её плечо. Это очень логично. Зелена и правда очень точно её знает. Ты вернулась. Как же хорошо, что ты вернулась.