The Glory

Что он, чёрт возьми, натворил? Тошно не от перегара на языке, а от сказанных вчера слов. Шершавые пальцы растирают заспанное лицо, но Хёнджин предпочёл бы сегодня вообще не просыпаться. Хорошо, что ему ещё хватило ума не зайти к Ёнсо посреди ночи, когда он возвращался в свою спальню, осушив перед этим бутылку портвейна на голодный желудок. Перед сном ещё выкурил две сигареты на балконе — его окна выходят на другую сторону, и хотя бы в этот раз он не потревожил Ён. То, что происходит — кошмар наяву. И Хёнджин не хочет брать в руки телефон, зная, что ничего хорошего там не увидит. Какой же грех он совершил в прошлой жизни, раз эта похожа на настоящий ад? Полдень — когда он в последний раз так поздно просыпался? Ёнсо наверняка уже нет дома, и от этой мысли становится немного легче. Посмотреть ей в глаза он всё равно сейчас не сможет. Да и, возможно, Ёнсо сама ещё не отошла от их последнего разговора. Хёнджин лишь надеется, что она смогла уснуть и не сильно плакала. Двенадцать пропущенных за утро от Меган вызывают не только раздражение, но и стыд — ей он тоже лишнего наговорил. Кричал, что справится сам, а в итоге лишь напился в одиночестве от беспомощности. …как же он жалок. Но перезванивать ей и извиняться он не будет — гордый. В сложившейся ситуации это для него непозволительная роскошь — разбрасываться людьми, которые хотят помочь. Но Меган предлагала ему расстаться с Ёнсо — этому не бывать. Если понадобится, Хёнджин будет на коленях умолять, но ни за что не отпустит её без боя. …как же сильно она ему нужна. Контрастный душ приводит в чувства, но не настолько, чтобы осмелиться написать Ёнсо и поинтересоваться, как дела. В комоде не оказывается ни одной чистой футболки, и Хёнджин идёт в гардероб, стягивая с вешалки первую попавшуюся чёрную футболку за пятьсот баксов. Такое он обычно не носит дома — лишний пафос, в котором он не нуждается. С его старыми спортивными штанами она смотрится так же дёшево. …как же наплевать. Дверь в комнату Ёнсо плотно закрыта, и Хёнджин специально ускоряет шаг, чтобы не было соблазна заглянуть. Такой жалкий, но к себе сочувствия не испытывает — он действительно виноват. Возложил на свои плечи ответственность за чужую жизнь и не справился, хотя должен был. Чёрт возьми, он был обязан позаботиться о ней, а в итоге не смог даже выдержать правду, сказанную прямо в глаза. Приревновал к бывшему, как тупой подросток — даже не попытался понять. Разве это зрелый поступок? Нет, Хёнджин точно постепенно сходит с ума, если творит такое в здравом уме. — Джин, — женский голос раздаётся так же резко, точно выстрел в спину. И Хёнджин останавливается на полпути к дальней кухне, собирая в кулак рассыпающуюся гордость. — Уходи, ты уволена, — холодно произносит он, бросая косой взгляд в сторону Меган, уже подорвавшейся с дивана. …пришла, хоть и не должна была. — Я здесь не как твой менеджер, а как твой друг, — бесстрастный голос не принимает отказ. …лучше бы она вчера была такой, а не сейчас. Ведь он просил её быть непредвзятой. Умолял взглянуть на всё его глазами, а не своими. А в итоге Меган не справилась, а Хёнджин психанул. …она никогда его не понимала. Он любил её. Всегда находил оправдания всем её поступкам, что казались ему странными. Даже смирился, когда Мэг объявила, что выходит замуж за другого — он даже тогда попытался понять. А она что? Диктует ему свои правила любви, в которых все пункты имеют денежный эквивалент. Тогда что это за любовь такая? Хёнджин сыт всем этим по горло. Верить театральной страсти он уже давно перестал — спектакли должны оставаться на сцене, а главную роль в своей жизни он так ещё и не сыграл. — Как друг ты тоже уволена, — выдержав секундную паузу, будто давая себе время на принятие этой мысли, он движется дальше. Стук её острых каблуков по паркету превращает его сердце в игольницу. Метроном пульса отсчитывает шаги до кофемашины, а сонные мысли никак не хотят просыпаться. Хёнджин и сам их подавляет — отстранённость многое упрощает. На кухне уже нет следов ночного отчаяния, но есть чистый бокал на сушилке, в который Хёнджин то и дело подливал вчера алкоголь, опустошая не только бутылку портвейна, но и себя изнутри. Он точно сломан — выпивка больше не помогает, как раньше. Хотя, и раньше тоже не особо помогала. Может, он просто мало выпил? — Я по делу, — Меган следует за ним, держа дистанцию, но её присутствие всегда витает в воздухе аэрозолем стойкого нишевого парфюма. — У нас больше нет общих дел, — он всё ещё избегает зрительного контакта, доставая лишь одну чашку из шкафа. — Мой адвокат свяжется с тобой, когда подготовит всё для официального расторжения контракта. Вчера хотелось кричать, а сегодня — исчезнуть. Или, скорее, чтобы все вокруг исчезли, точно сон на грани реальности. От чувств не избавиться, но от воспоминаний — можно. И Хёнджину очень хочется покончить с тем, что держит их с Меган в общей упряжке. Что беспощадно хлещет по спине, будто кнутом высекая последние искры из их общего прошлого. — Просто дай мне пять минут. Прошу, — она опирается рукой о столешницу, пытаясь заглянуть Хёнджину в лицо. Растрёпанные волосы выстиранной шторкой спадают ему на глаза. Хёнджин гипнотизирует струйку эспрессо, а Меган — его подсознание. Она не прикасается к нему, но почему тогда кажется, будто у него в голове сейчас орудуют скальпелем? Почему пытаются вырезать все инородности, задевая живые ткани? Ведь они с Ёнсо единое целое — если больно ей, значит, больно и ему. — Говори, — перемолотые зёрна тщеславия остаются преть в заварочном блоке кофемашины. Пусть скажет, что хочет, а потом уйдёт навсегда. Последние слова заслуживают даже приговорённые к смерти преступники. Забавно, ведь Меган в его глазах всегда была преданным союзником, а не врагом. — Мы можем выйти на улицу? — просит она, глядя не моргая, будто если пошевелится, то Джин передумает. — Эти стены на меня давят. Они не просто давят. Они душат и угнетают. Напоминают о бестолковом величии, будто насмехаясь лишь одним своим существованием. Одинокие коридоры с опаской впускают гостей, перешёптываясь за спиной, будто затаившиеся тени. А лаконичные торшеры в любую секунду готовы превратиться в когтистые лапы, впиваясь в кожу и не позволяя сбежать. Это дворец полнейшего высокомерия. Цитадель славы, подвалы которой полны гранёных амбиций. Темница забредших душ, которым нет места в другом — более прекрасном — мире. Апельсиновая свежесть, приносимая лёгким ветром из сада, сдувает тонкую завесу ещё не пробудившихся мыслей, закручивая пар над кружкой в игривые спирали. Солнце сегодня обычное — совсем не греет, хоть и слепит, будто обычный софит. Газоны до сих пор зелёные, ведь их поддерживают садовники, а вот в душе Хёнджина всё совсем пожухло. — Если тебе нужна была компания для прогулки, то ты ошиблась с выбором, — хрипло произносит он, обжигая язык горячим кофе. — Нет, я просто хотела поговорить без посторонних, — отвечает Мэг, идя впереди и не оборачиваясь. У стен есть уши, а у особняка на Кэролвуд Драйв — ещё и глаза. — Когда были сделаны те снимки? — серьёзно спрашивает Меган, подходя к гаражу, возле которого припаркован служебный Бэ-Эм-Вэ. Ответ не заставляет себя долго ждать — Хёнджин прекрасно помнит тот день. Эти воспоминания — его личные сокровища. А его опять пытаются ограбить, отнимая вовсе не брендовые безделушки, а неподдельную любовь. — Я же сказал, — он даже не пытается скрыть раздражение, — ты… — Ты можешь просто ответить? — она резко останавливается, поворачиваясь на него всем корпусом, а голос ломается, будто терпение заканчивается вместе с отведёнными на разговор минутами. С каких пор им некомфортно находиться рядом друг с другом? Они будто старые друзья, которые не общались годами, а теперь чувствуют неловкость, не зная, стоит ли хвататься за общее прошлое или всё же двигаться дальше. Однако, Меган сегодня пришла в его дом, а Хёнджин так и не смог её прогнать. — Давно, — вздыхает он. — Очень давно, — будто в прошлой жизни. — Мы тогда даже не были вместе. Губы Меган окисляются в едкой ухмылке, а Хёнджин смакует кофе, надеясь, что её язык так же горит, как и его собственный. — И ты решил, что домогаться её посреди бела дня — отличный вариант? — она вскидывает брови, глядя на него как на жалкого мальчишку. — Да ты ещё глупее, чем я думала. …сейчас она как будто абсолютно искренна. А он как будто даже не знал, что Меган бывает такой. Она никогда не давала ему поблажек — всегда высказывала всё в лицо. Но никогда после её слов не было настолько паршиво. Словно гниёт не её ревность, а сам Хёнджин тлеет, как сигаретный фильтр. Сколько же мерзости через него проходит каждый день — это и правда его повседневность. А он всё это проглатывает, даже не обращая внимания — это тоже пришло к нему не сразу. Но ведь ему платят деньги за фальшивые эмоции — ещё бы научиться имитировать чувства. Легко натянуть улыбку, когда вовсе не смешно. Можно даже вызвать слёзы, когда не произошло никакой трагедии. Но привкус ненависти — таких пищевых добавок ещё не разработали. Запах отчаяния — это не тот ароматизатор, который можно повесить в автомобиле на лобовое стекло. Невозможно заспиртовать злость или вырастить искусственную любовь. А всё, что Хёнджин чувствует сейчас — настоящее. Наверное, именно поэтому так больно: осознавать, что кто-то, кто когда-то был для него всем, сейчас вызывает лишь отвращение. Как будто нет ничего вечного — только временное. Люди, приходящие и уходящие из жизни; друзья, дающие клятвы и исчезающие навсегда. …любимые. Когда-то он просыпался, думая, что так сильно полюбить уже не сможет. Потом просыпался, думая, что больнее уже некуда. Ещё позже ему казалось, что он самый одинокий на всей чёртовой Земле. А за последние недели не было ни одного дня, когда бы он не проснулся с мыслью, что снова полюбил. …и что он теперь тоже по-настоящему любим. Так почему тогда будто все на свете против его счастья? — Большое спасибо, Мэг, — обида в его голосе тоже неподдельная. — Я передам твои слова адвокату. Хотелось бы поскорее со всем разобраться, но они всё ещё топчутся на одном месте, словно то и дело давая друг другу шанс на прощение. …Меган ведь тоже есть, за что его ненавидеть. — Делай, что хочешь, — она брезгливо закатывает глаза, а Хёнджин делает ещё один глоток кофе, потому что прямо сейчас ему больше ничего не хочется. — Это то самое место? — она нехотя смотрит по сторонам, словно нахождение здесь уже своего рода испытание. — А что, хочешь заняться паломничеством? — фанаты безумно любят бывать в местах своих кумиров. Поэтому Хёнджин уже давно не посещает когда-то любимые заведения — там теперь слишком людно. Видимо, Меган хочет привить ему отвращение и к собственному дому. — Скорее, расследованием, — сухо произносит она, вытаскивая из кармана коричневых брюк распечатанную фотографию. — Что это? — щурится Хёнджин, глядя, как Мэг осматривается по сторонам, будто пытается отыскать предмет по фото. — Покажи, — он тянется, чтобы выхватить у неё снимок, но Меган резко отводит руку в сторону, не позволяя даже разглядеть изображение. — Как думаешь, откуда вас могли сфотографировать? — нарочно безразлично спрашивает она, хотя, если ей и правда всё равно, то к чему этот спектакль? — Я же сказал — без тебя обойдусь, — огрызается он, всё-таки вырывая из её пальцев фотографию. — Ты знаешь, что я не могу просто так всё оставить, — сожаление, проскальзывающее между слов, вызывает дискомфорт у обоих. Хёнджин думает лишь о себе — иногда ещё о Ёнсо, — но в большинстве случаев всё же лишь о себе. Он будто даже на долю секунды не может принять тот факт, что после всего, что он вчера наговорил, Мэг всё ещё на его стороне. …всегда была и всегда будет. — На вопрос ответь, — требует она, глядя так, будто пытается силой мысли сжечь проклятый снимок. Будь это возможно, то Хёнджин бы и сам выжег все горькие воспоминания — не только под своими пальцами, но и под рёбрами. …из самого сердца. — Из кустов? — предполагает он, пожимая плечами и глядя на Меган исподлобья. У него не было времени подумать, кто, как и почему это сделал. Точнее, и так понятно почему — ради денег люди готовы пойти на многое. …даже если дорога будет лежать по чужим головам. Но вся энергия его мыслей была потрачена на мелочную ревность и угрызения совести. Он сказал Меган то, чего не должен был. Как и не смог унять боль Ёнсо, раня лишь сильнее. Получается, он не просто паломник страданий — он их творец. — Там нет кустов, Джин, — Меган лишь взглядом указывает куда-то ему за спину, и Хёнджин нехотя оборачивается, глядя на ползущую змейку тропинки, ведущую к дальней кухне. Окна большие, и взгляд тут же цепляется за тёмный женский силуэт, винным пятном растекающийся по кремовым шторам — Хёнжин не поскупился на ремонте. — И что с того? — не понимает он, особо не задерживая интерес на Суа, которая тут же отходит от подоконника, возвращаясь к домашним делам. — Не думаешь, что кто-то из своих мог сделать это? — хладнокровно произносит Меган, дожидаясь, когда Хёджин снова к ней повернётся. Он молчит, смакуя кислинку эспрессо и подозрения, на которые его наталкивает Мэг. Если это окажется правдой, то жалких извинений будет недостаточно. Ему страшно думать о Ёнсо, страшно за их отношения и больно за то, что он ничего не смог предотвратить. — Я думаю, что твои пять минут уже истекли, — отрезает он, залпом допивая кофе.

☆☆☆

Кисть вязнет в масле, с причмокиванием пачкая холст, будто целует его, развязно раскрывая лепестки белой лилии. Остальные бутоны лишь дремлют, точно хрустальные колыбели так и не вспыхнувших звёзд, убаюканные тоской своего художника и его сожалениями. Если и было в его жизни что-то действительно прекрасное, то сегодня оно, похоже, закончится. Затихнет в тишине картинной галереи, которую регулярно посещает единственный ценитель этого мучительного искусства. Недописанные любовные письма сочатся кровавыми сгустками прожилок на нежных лепестках, которым никогда не суждено раскрыться. Будто восковые печати на конвертах, что переживут своих адресатов, покрываясь пеплом полыхающих воспоминаний. Временные капсулы, о содержании которых потомки будут лишь гадать, ведь даты открытия никто так и не назначил. Да и хочет ли Хёнджин, чтобы кто-то копался в его прошлом, проводя посмертное вскрытие? Он давно не использовал красные оттенки — не его палитра. Но очередной острый взмах тонкой кисти, будто продольный след лезвия на пульсирующих венах. …по сердцу тоже полоснули. Зелёные листья высыхают, скручиваясь в пергаментные свитки — жертвуют собой во имя прекрасного. …Хёнджин тоже пожертвовал. Но его жертва не была признана богами. Они не приняли его в свои ряды, изгнав на землю, где он мог обрести величие, если бы не упал раньше. Глухой звон кисточки в банке с водой походит на колокол часовни в церкви, рядом с которой Хёнджин когда-то жил. Отсыревшие стены гаража и скрипящий раскладной диван теперь кажутся живее, чем белый камень главной лестницы, ведущей в обитаемый мавзолей. Феликс хотел получить новую обложку для альбома, а получит посмертный портрет. Ведь именно так Хёнджин ощущает себя — погребённым заживо. Сожаление едва поблёскивает на восковых изгибах спящих свечей нераспустившихся лилий, застывших в ожидании прощальной молитвы. Раньше он сам хоронил цветы, теперь — они его оплакивают. Утраченная надежда в их белоснежной чистоте навевает чувство ноющей под рёбрами скорби. А Хёнджин не знает, по кому скорбит — по своей свободе или по своей любви. Телефон вибрирует, нетерпеливо сползая на край табуретки, а Хван удостаивает его лишь пренебрежительным взглядом, возвращая внимание к полотну. …сначала он закончит здесь. Откладывает палитру и ставит кисти в подставку, будто поджигая разноцветные спички. Пустым взглядом смотрит на густые капли, которыми сочится букет, переполненный его терзаниями. Как же отвратительно — пытаться разглядеть красоту в этом убожестве кажется ему жалким. …он и сам жалок. Цинично усмехается, понимая, что должен сделать. И, не долго думая, проводит ладонью по только что написанному холсту, чувствуя вязкость краски и собственной безысходности. Так будет правильно — он знает это. С небрежной лёгкостью вытирает грязную ладонь о спортивные штаны, игнорируя летящие во все стороны масляные брызги, которые теперь точно не отстирать от лимитированной футболки. Сам он тоже уже вряд ли отмоется, только это словно и не имеет значения. Хаотичные ряды картинных рамок сменяются караулом винных полок, точно провожающих своего генерала в последний путь, а Хёнджин не смотрит по сторонам, держа телефон в чистой руке и нехотя смахивая ползунок очередного входящего вызова. — Я понял, — отвечает он и тут же сбрасывает, не давая Меган на той стороне и слова сказать. Убирает мобильник в карман и поднимается по лестнице, апатично толкая дверь. Ему не доставляет удовольствия мысль о том, что предстоит сделать. Он не чувствует себя творцом и создателем — он чувствует себя жалким мясником. Серийным убийцей, только что разделавшимся с очередной жертвой, а теперь направляющимся на поиски следующей. На дальней кухне никого, что даже шелест занавесок на окнах кажется подозрительным. Как будто кроме Хёнджина тут есть ещё кто-то, о ком он не подозревает. Кто следит за каждым его шагом; кто подглядывает, даже когда все вокруг закрывают глаза; кто ждёт, когда же он оступится. Мутные мысли смытой с запястий краски с характерным хлюпаньем стекают в водосток, и Хёнджин небрежно вытирает руки о кухонное полотенце, отшвыривая его в сторону и упираясь руками о каменную столешницу. Живот скручивает от голода, ведь с самого утра он так ничего и не съел. Выпитая кружка эспрессо больше не бодрит, а правое предплечье ноет, как и всё внутри — последствия его затянувшейся депрессии. В вазе с фруктами только яблоки, и он берёт одно, делая жадный укус, и тут же морщится, понимая, что оно прогнило изнутри. С отвращением сплёвывает откушенный кусок прямо на стол и берёт из вазы ещё одно — оно тоже гнилое. Как будто кто-то попытался лишь сделать вид, что они свежие, замаскировав изъяны. — Мистер Хван, — голос Суа тут же привлекает к себе внимание. — Почему эта дрянь стоит здесь? — тут же интересуется он, демонстрируя прогнившие плоды. — Простите, — как будто действительно искренне извиняется Суа, подходя к столешнице и забирая с неё вазу, в которую Хёнджин возвращает два яблока. — Я сейчас выброшу. Она не смотрит ему в глаза, проходя вглубь кухни и высыпая гнилые яблоки в мусорное ведро, а пустую вазу отправляет в посудомоечную машину. Ведёт себя точно так же, как и обычно. Но вот только Хёнджин больше не может смотреть на неё, как прежде. — Куда-то собираешься? — на ней обычные джинсы и коричневый лонгслив, хотя ещё сегодня утром, когда Хван заметил её, стоящую в окне дальней кухни, на ней была рабочая форма. — Могу я отпроситься на несколько дней? — она разворачивается на него, но ближе не подходит, как будто боится чего-то. — Мне нужно срочно уехать. Голос сухой, невыражающий никаких эмоций — обычно, Суа так с ним и разговаривает. Может, поэтому Хёнджин никогда не придавал ей особого значения? Если с Сынмином они периодически проводят много времени вместе — он ведь отвечает за безопасность Хёнджина, — то Суа несёт ответственность лишь за чистоту его туалетов и свежесть постельного белья. В её контракте прописан выброс мусора, но никак не доброта. — У тебя что-то случилось? — в любой другой день он бы отпустил её, даже не задумываясь о причине. Но не сегодня. …не сейчас. Он едва косится на электронные часы микроволновки, прикидывая, сколько ещё минут ему предстоит разыгрывать этот спектакль. Но Суа, похоже, репетировала свою роль годами — вот кого нужно номинировать на Оскар. Выдержав небольшую паузу, Суа всё же сглатывает подступивший к горлу ком, в надежде, что это осталось незамеченным для Хёнджина. — Раз уж между вами с моей племянницей что-то происходит, то мне лучше оставить вас на какое-то время, — она продолжает на него смотреть, но становится слишком заметно, как ей хочется отвернуться. — Разве ты не хочешь поддержать её? — Хёнджин тоже не показывает посторонних эмоций. — Ей сейчас не помешает поддержка семьи. — Не думаю, что смогу оказать её, — неоднозначно отвечает Суа, делая шаг в сторону двери, ведущей в коридор. Хёнджин не может сказать наверняка, но, скорее всего, Суа уже успела собрать вещи, пока он сублимировал свою безысходность в масляную пыльцу умирающих лилий. — Ты против наших отношений? — напрямую спрашивает он, хотя и так догадывается, какой его ждёт ответ. — Вы действительно хотите услышать правду, мистер Хван? — ломает бровь Суа, и один уголок её губ — на которых обычно, но не сейчас, красуется бордовая помада в цвет её винным волосам — кривится в естественной полуулыбке. Сложно вспомнить, было ли между ними что-то такое, за что Хёнджину стоит извиниться. В те дни, когда он прибывал не в духе — а таких было больше, чем хотелось бы — доставалось абсолютно всем. Разбросанные по полу вещи, перепачканные спермой простыни, битые бокалы и пролитый на белый диван в гостиной алкоголь — уборка последствий его морального разложения входит в обязанности горничной. За такое он не собирается извиняться, ведь ради этого и нанял когда-то Шин Суа. Если её что-то не устраивало, то она всегда могла разорвать договор и уволиться — найти другую горничную не составило бы большого труда. Да, у Хёнджина всегда были особые требования к работникам, включая расовые предпочтения — только для садовников мексиканцев он сделал исключение, — но это, по его мнению, сущие мелочи. На него работает много людей — он даже не каждого знает по имени. Наверное, из всех своих сотрудников он больше всего привязан к Сынмину, хоть и не осознаёт этого. Водитель Ян Чонин тоже продержался достаточно долго, но к нему Хёнджин относится более равнодушно. А остальные… Хван даже не знает, сколько именно человек у него в подчинение. Этим заведует Мэг. — А тебе есть, что мне сказать? — вопрос достаточно провокационный, и Хёнджин не уверен, что Суа согласится дать на него ответ. Хотя на долю секунды в её взгляде мелькает искорка азарта, как будто ещё немного, и она может разгореться во что-то большее. — Можешь сказать, как есть, — разрешает он, не сводя с неё взгляд. — Я и так знаю, что не все от меня в восторге. Замешательство сменяется чем-то на грани энтузиазма. Если Суа действительно решила вот так сбежать, то, скорее всего, для неё это последний шанс высказать Хёнджину всё, что она о нём думает. Странно только то, что она не позаботилась об этом раньше. Может, что-то и правда случилось? Может, это действительно как-то связано с разгоревшимся в соцсетях скандалом насчёт тайных отношений Хёнджина и Ёнсо? Слишком много фактов указывают на причастность Шин Суа к произошедшему. Но Хёнджина смущает лишь одно: Ёнсо — её племянница. Только по этой причине он ещё не сорвался, продолжая мысленно наматывать эластичные бинты на кулаки, которые так хочется разбить о лицо того, кто сотворил такое с его любовью. — Я считаю, что когда Вам надоест эта игра, то Вы вышвырните Ёнсо на улицу, как ненужную игрушку, — такое безразличие в её голосе подделать было бы сложно. — Потому что я не могу понять, какой Вам ещё смысл встречаться с такой, как она. — Какой «такой»? — уточняет Хёнджин, едва склоняя голову вправо, точно художник, внимательно изучающий безжизненный гипсовый бюст, оживший в лучах добродушного солнца. Асфальт плавится от его жара; леса вспыхивают, точно свечи на именинном торте; дома сгорают дотла, будто модульное оригами, собранное его же детьми. Но оно любит всех, кто рождается под его лучами — как мать, которая не выбирает детей по добродетелям, а просто любит всех беззаветно. Освещает им путь и утешает, когда в этом есть необходимость. Не его вина, что люди злоупотребляют добротой других. Не его вина, что они то и дело сворачивают с пути света, прячась в холодные тени. Хёнджин тоже время от времени убегает в свой подвал, точно стыдится собственного существования. А чего стыдится Шин Суа? О чём сожалеет? Что хранится в её личных тёмных углах, куда не проникает солнечный свет и не допускается совесть? — Простушкой? — она будто отвечает вопросом на вопрос, хотя Хёнджин не собирается помогать ей с выбором правильного ответа. — Вам нет никакой выгоды от этих отношений, кроме временного развлечения. Искренна — в этом нет сомнений. И отчего-то последняя надежда, которую Хёнджин всё же не успел похоронить вместе с остальными картинами, начинает неумолимо опадать, как прогнившие изнутри лепестки когда-то прекрасных роз. — Я люблю её, Суа, — говорит это, потому что пытается достучаться, только как будто всё бестолку. — Но ты, кажется, этого не понимаешь. …никто, кажется, не понимает. — Вы умеете любить? — её удивление тоже звучит искренне. — Почему тебя это так удивляет? — это единственная эмоция, на которую Хёнджину удалось её пробить. — Потому что такие, как Вы, не умеют любить, — похоже, это кажется ей забавным. Губы снова кривятся в полуулыбке, которую Суа старается сдерживать. Только вот имеет ли это какой-то смысл? — Вас все вокруг облизывают, как леденцы. А вы только и можете, что надевать красивую обёртку и ждать восхваления, как будто достойны его только лишь по праву своего существования. Очевидно, что она говорит не конкретно о Хёнджине, но и обо всех, подобных ему. Суа умело выделяет слова, интонацией давая понять, как отвратительно всё выглядит с её стороны. Будто вся это роскошь взбитых сливок на самом деле лишь торфяной перегной, медленно оседающий на дно и тянущий за собой каждого, кто оступится по своей глупости. — Мы за него боремся, — не соглашается Хёнджин. — За своё существование даже «нам» иногда приходится бороться. — Боретесь? — усмехается она. — Вы только и делаете, что светите лицом по телику, морально разлагаетесь на вечеринках. Это не борьба, а нирвана. Похоже, что даже имея в штате высококлассных садовников, Хван Хёнджин всё же пропустил один сорняк, нагло выросший на его любимой клумбе. Он так долго пытался очистить свой сад от нечисти, превращая его в райское место для перелётных птиц. Ведь стоило одной из пташек наконец-то сесть на сухую ветку его давно увядшей надежды, как дерево снова смогло зацвести. И теперь, стоя здесь и глядя на ту, кто так внешне похожа на его любимую, он не испытывает ничего, кроме разочарования. …надежды всё-таки больше нет. Их родство выдают лишь черты лица, явно передававшиеся Ёнсо по материнской линии. Хёнджин никогда не видел её родителей, но почему-то уверен, что окажется прав. Удивительно, как два практически идентичных снаружи яблока могут отличаться на вкус: от сладости одного можно почувствовать райское наслаждение, а от второго — лишь вяжущее на языке послевкусие, чем-то напоминающее перебродивший сидр. Это уже не напиток богов — это ферментированный уксус. — Завидуешь? — Хёнджин не может сдержаться, чтобы не съязвить. — Презираю, — брезгливо фыркает Суа, даже не задумываясь, что её слова могут играть большое значение для собеседника. Взгляд опять едва падает на электронные часы позади Суа, и Хёнджин понимает, что время идёт на секунды, поэтому он снова смотрит ей в глаза, словно давая последний шанс на раскаяние. Словно если прямо сейчас она извинится и скажет, что изменила своё мнение, он остановит то, на что уговорила его Меган. — Настолько презираешь, что продала собственную племянницу? Суа права — он наигрался. Пора вышвырнуть ненужную игрушку на улицу. По её лицу проскальзывает тень замешательства — похоже, это не тот исход диалога, на который Суа рассчитывала. И в её голове сейчас хаотично разлетаются во все стороны бумажные мысли, точно разорванный в клочья номер просроченного журнала. А она не может поймать ни одну из них, больно царапаясь об острые края глянцевых лезвий. — Что за ересь? — нервно усмехается Суа, скрещивая руки, будто оскорблена подобным обвинением. — Что Вы пытаетесь этим сказать? Но Хёнджин не собирается объясняться. Он больше и слова ей не скажет, потому что уже одно нахождение Шин Суа в его доме вызывает интоксикацию, как при алкогольном отравлении: точно в его венах сейчас переизбыток дешёвого вина из Волмарта. От этого привкуса мутит сильнее, чем от самого опьянения, что хочется поскорее очиститься и выпить энтеросорбент. В глубине дома хлопает входная дверь, и еле слышно раздаются чьи-то шаги. — Она здесь! — выкрикивает Хёнджин, ни на мгновение не отрывая от Суа взгляд, будто прикидывает, как получше проткнуть булавкой красивую бабочку, чтобы та ни за что на свете не смогла вырваться за пределы стеклянной рамки. На несколько мгновений это срабатывает — Суа действительно как вкопанная стоит неподвижно, глядя ему в глаза. А затем срывается с места, наивно надеясь проскочить мимо полиции к своей спальне, в которой её дожидается набитый уликами чемодан. Дорогу преграждают двое полицейских, и Суа отступает на шаг назад, ошарашенно глядя, как один из них снимает наручники с пояса. — Что происходит? — недоумевает она, когда всё тот же полицейский заводит ей руки за спину, и запястья тут же обжигает холодом сухого льда стальных браслетов. — Шин Суа, Вы задержаны в связи с подозрением в совершении преступления, — на дальнюю кухню заходит шериф Бан, с которым Хёнджин уже, к сожалению, знаком. — Вы имеете право хранить молчание. Всё вами сказанное может быть использовано против Вас в суде. Также Вам предоставляется право на адвоката. Если Вы не можете позволить себе адвоката, то он будет назначен судом, — как по инструкции чеканит шериф, спокойно наблюдая за задержанием Суа. Он лишь на секунду переводит взгляд на Хёнджина, стоящего всё на том же месте возле обеденного стола, и обращается уже к одному из своих подчинённых: — Уведите её. В дверном проёме позади шерифа Бана мелькает лицо Меган Уайт. Она держит дистанцию, всё ещё стоя в коридоре, но не может удержаться, чтобы не заглянуть в кухню — ей тоже хочется удостовериться. Происходящее походит на замедленную сцену кинофильма, очередной сценарий которого Хёнджин всё никак не дочитает. Да и есть ли теперь смысл тратить на это время, ведь контракт с Меган он до сих пор решительно собирается разорвать. — В чём меня обвиняют? — Суа дёргает плечом, когда один из полицейских чуть подталкивает её в направлении коридора. — Вы задержаны по обвинению в незаконном распространении частных данных и вмешательстве в личную жизнь, — сухо произносит шериф, давая знак коллегам, чтобы больше не медлили. Хёнджин прекрасно понимает, что их всех ждут утомительные часы с дачей показаний. Совершенно не хочется тратить на это время и, тем более, нервы. Но, чёрт возьми, если это и правда дело рук Шин Суа — он пожертвует несколько часов своей бестолковой жизни на то, чтобы выплатить неустойку. …нескольких лет за решёткой ей вполне хватит. — У вас нет доказательств! — Суа всё пытается вырваться, но полицейские игнорируют её попытки, продолжая вести под руки к главному выходу. — Я этого не делала! — скулит она, но слёзы почему-то так и не появляются на её лице. Наоборот, она становится лишь яростнее, как только шериф Бан говорит, что у них есть ордер на обыск её личных вещей — Меган не подвела. Как бы Хёнджин ни был на неё зол — она всегда на его стороне. Тяжёлые шаги дребезжат в напольных вазах, отскакивают от оконных стёкол, смешиваются с молящими просьбами и непоколебимыми отказами. Это шествие походит на траурный кортеж, и Хёнджин выходит из кухни в коридор, чтобы проводишь Шин Суа в последний путь, который ей предстоит пройти по коридорам особняка на Кэролвуд Драйв. Меган стоит рядом, скрестив руки и наблюдая за погребальным кортежем эгоистичных амбиций. На её лице нет удовлетворения или сожаления. Оно абсолютно непроницаемо — никакой жалости. Совсем нехотя Хёнджин идёт следом за полицейскими, и Меган следует рядом. Оба молчат. Ни единого слова не произносят, потому что понимают: это конец, и с ним просто нужно смириться. — Мистер Хван, — Суа оборачивается, не позволяя полицейским вывести её на улицу. — Мистер Хван, прошу, это какое-то недоразумение. Её взгляд полон отчаяния, а Хёнджин сильнее сжимает челюсти, чтобы не сорваться. Перед ним стоит женщина, нагло раскопавшая все клумбы в его прекрасном саду. Она, видимо, искала сокровища, зарытые где-то в недрах, даже не подозревая, что главная хёнджинова драгоценность находится на поверхности. Суа уничтожила его любовь, а Хёнджин — уничтожит её жизнь. — Джин, — подаёт голос Меган, но он не обращает на это внимания, продолжая впиваться взглядом в Шин Суа, представляя, как его пальцы сжимаются на её тощей шее, в два счёта перекрывая кислород — она ведь с ним тоже самое сделала. — Джин, лестница, — уже настойчивее зовёт Меган, и Хёнджин нехотя оборачивается, замирая, точно одна из статуй великого Микеланджело. — Что происходит? — Ёнсо стоит на верхних ступенях лестницы, не решаясь спуститься на первый этаж. Когда она вернулась? Хёнджин не знал, что она уже дома. Просидел весь день в подвале, оплакивая свою жалкую участь, а теперь не знает, как лучше поступить. Они ведь так и не поговорили после вчерашней ссоры. Ёнсо наверняка ещё не до конца успокоилась — ей не стоит видеть происходящее. — Поднимись обратно в спальню, — просит он, не замечая, что это звучит как требование. — Я сейчас приду. Но Ёнсо не собирается его слушать, переводя взгляд на Суа, стоящую в окружении полиции. Ноги сами несут вниз, но Хёнджин преграждает дорогу. Он не видит лица Суа, но ему отчего-то хочется, чтобы она сейчас почувствовала себя самым ничтожным существом на свете. Такой же незначительной и жалкой, каким он и сам себя ощущает, глядя на Ёнсо снизу вверх и моля отвернуться. — Ёнсо, — он зовёт её, и она снова переводит на него растерянный взгляд, путаясь в паутине собственных мыслей, словно букашка, угодившая в липкие сети. — Пожалуйста, вернись к себе в спальню, — он пытается казаться спокойным, словно ничего особенного не происходит. А самому хочется закрыть ей глаза и, если понадобится, силой утащить наверх, лишь бы она не увидела предательство своей семьи. — Я сейчас приду, и мы поговорим. Только Ёнсо его как будто не слышит. Взгляд совсем стеклянный от шока, и она держится за перила одной рукой, точно боится упасть. Из первого ряда Хёнджин наблюдает, как крошится чужое сердце, падая к его ногам сухими лепестками уничтоженных цветов. Если ему паршиво, то для Ёнсо, наверное, это просто невыносимо. В её голове не укладывается жестокая правда, а глаза не могут развидеть картину, кажется, застывшую навечно. — Ёнсо, дорогая, это ошибка, — Суа подаётся вперёд, но полиция не позволяет ей и шагу ступить. — Прошу, поговори с ним. Меня обвиняют в том, чего я не делала. — Ёнсо, ты должна подняться наверх, — талдычит Хёнджин, перекрывая путь. — В чём тебя обвиняют? — Ёнсо продолжает смотреть ей в глаза, как будто наивно надеется, что слова Суа окажутся правдой, а все вокруг — ошибаются. — Шин Суа задержана по обвинению в незаконном распространении частных данных и вмешательстве в личную жизнь, — объясняет шериф Бан, и Ёнсо только сейчас замечает его. — Что это значит? — она никак не поймёт. …или не хочет понимать. Все выглядят очень серьёзными, как будто сейчас и правда произошло какое-то преступление. Но почему тогда задержана Суа? Она ведь не могла ничего сделать. Это смахивает на финальный акт разворачивающейся трагедии — до закрытия занавеса осталась всего пара реплик. — Это не так, — отрицает Суа, делая ещё одну попытку вырваться и подойти к Ёнсо, как будто это может обнулить её предательство. — Комната опечатана, — раздаётся посторонний голос, и один из полицейских, который прежде сопровождал Суа к выходу, появляется в гостиной, привлекая внимание присутствующих. — Дождись следователей, а я сопровожу её в участок и вернусь, — кивает ему шериф Бан. — Будьте готовы к допросу в ближайшее время, — теперь он обращается к Меган. — Мы должны опросить всех, кто часто присутствовал в особняке: персонал, хозяев, близких друзей. — Мне предупредить их? — уточняет Меган, готовая чем угодно помочь следствию, лишь бы ускорить его процесс. — Нет, не беспокойтесь, дальше это уже только наша работа, — шериф отказывается от её помощи, салютуя двумя пальцами от виска. — Поехали, — он поворачивается лицом к входной двери, и его помощник тянет Суа за собой, выводя на улицу. — Нет! Подождите! — Ёнсо срывается с места так неожиданно, что Хёнджин не сразу реагирует, выставляя руку. Ён проскакивает мимо, и ему приходится сделать несколько широких шагов, чтобы поймать её за запястье и остановить. — Отпусти! — кричит она, пытаясь высвободиться свободной рукой, но смотрит лишь на распахнутую настежь дверь, за которой уже скрылись три фигуры. — Не надо, не смотри, — просит он, чувствуя, как короткие ногти больно впиваются в его руку. Ёнсо похожа на маленькую птичку, угодившую в силки. Она отчаянно машет крылышками, цепляется коготками, делает себе только хуже, но не прекращает попыток вырваться. Почему она так хочет её спасти? Суа ведь причинила ей боль — Ёнсо должна её ненавидеть. Хёнджин морщится, но не от собственной боли, а от вида чужого отчаяния. Как будто он сейчас и вовсе не понимает, что и сам не многим отличается от Суа. …как будто никогда не причинял Ёнсо такую же боль. Но он уже расплачивается за свои ошибки — Суа тоже должна поплатиться. И если муки совести ей не грозят, то судебное разбирательство — неизбежно. Для таких, как она, не существует моральных принципов и сострадания. Они на всё готовы пойти ради собственной выгоды. Интересно, какая выгода была для Шин Суа? Деньги? Если так, то Хёнджин ещё больше разочаруется — не в ней, ведь Суа его никогда не очаровывала, — а в людях в целом. Если это окажется правдой, то, получается, слово «семья» — пустой звук не только для Хёнджина, и это действительно ужасает. Что никакие родственные связи не могут превозмочь над человеческой алчностью и деструктивным эгоизмом. Потому что если предел человеческих амбиций выглядит именно так, то Хёнджин не хочет больше пытаться взлететь. …падать чертовски больно. Не только тем, кто поднимается ввысь, но и тем, кто сворачивает свои шеи, наблюдая за их неминуемым падением. Ярким, как полосующие небо метеоры, и смертельным, точно падающие пассажирские самолёты. — Отпусти её, — сухо произносит Мэг. — Она должна увидеть. И он нехотя повинуется, разжимая пальцы. Чувствует, как хрупкая рука выскальзывает из его пальцев, и Ёнсо выбегает на улицу, будто проваливаясь в колючие кусты терновника из солнечных лучей. Обида неприятно зудит где-то под корнем языка — Хёнджин не смог её защитить. Не смог позаботиться и спрятать. Ли Минхо смог это сделать, а он — нет. …опять. И снова всё, что он может, это просто наблюдать со стороны, будто ему запрещено приближаться. С опаской выходит на улицу, боясь увидеть, как Ёнсо пытается остановить полицейских, но она просто стоит. Стоит и смотрит, как её родную тётю собираются посадить в полицейскую машину. Ему тоже сложно оторвать взгляд, но не от Суа — плевать уже на неё. Хёнджин, не моргая, смотрит на профиль Ён, вставая рядом, как будто тоже берёт её под конвой. Но не дотрагивается — просто наблюдает, опасаясь, что она наделает глупостей. Вот только самая большая глупость в её жизни — встреча с ним. Но принятие этой мысли кажется таким же невыносимым, как надрывающийся голос Ёнсо, когда она зовёт Суа, всё ещё не двигаясь с места: — Онни! — выкрикивает она и давится отчаянием. Суа оборачивается на неё, пока полицейский открывает заднюю дверцу автомобиля. — Зачем? — уже тише спрашивает Ёнсо, а барабанные перепонки Хёнджина режет корейская речь. — Зачем ты это сделала с нами? Она ведь спрашивает это не потому, что надеется, что всё же произошла ошибка. Она как будто наивно надеется, что Шин Суа извинится, а другие — не поймут, что она только что созналась в содеянном. Догадалась, обо всём, но не может смириться — Ёнсо борется до самого конца, но ради кого? Ради той, кто продала её? Люди не всегда получают награду за свою доброту. Чаще, это лишь очередной плевок в и так опустевшую душу. — Я ведь предупреждала тебя быть осторожнее, — так же на корейском отвечает Суа, а шериф Бан хмурится, тщетно пытаясь понять, что она говорит. Похоже, он не знает языка предков. — Жизнь полна разочарований. Прости, что напомнила об этом. И Хёнджина коробит уже не от ненавистного корейского, а от слов, которые скрипят на зубах виноградными косточками жмыха выжатой надежды. На лице Ёнсо мелькает долгожданное разочарование, только от этого Хёнджину почему-то становится ещё гаже. Стояли бы они здесь, если бы он не прислушался к сердцу и отказался от Ёнсо в самом начала? Не когда разрешил ей остаться, а когда впервые почувствовал, как его к ней невыносимо тянет. Когда бежал за ней в комнату. Когда пьяным воровал её нижнее бельё. Когда нагло соблазнял, игнорируя её просьбы этого не делать. …когда впервые поцеловал. Это из-за него всё так. Не из-за неверности Суа, и не из-за любви Ёнсо. Почему начинает казаться, что дело вовсе не в тошнотворной ситуации, а в катализаторе, который послужил отравлению всего организма? — Это неправильно, — едва заметно мотает головой Ёнсо. — Неправильно так поступать с нами. Больно смотреть, как последние песчинки напрасных ожиданий закупоривают её дыхательные пути, не давая свободно вздохнуть. Слепая вера погубит Ёнсо, разжижая кровь, из-за чего полученные раны больше никогда не смогут сами собой затянуться. Самые острые клинки не у врагов, а у союзников. — Любить его тоже неправильно, — равнодушно произносит Суа, прежде чем полицейский усаживает её в автомобиль, небрежно прикрывая макушку ладонью. Шериф Бан говорит что-то, но Ёнсо не вслушивается, лишь подмечая краем глаза, как Хёнджин кивает ему. Всё её внимание приковано к прозрачному заднему стеклу полицейского автомобиля, по ту сторону которого чётко проглядывается профиль Суа. Она смотрит только перед собой, как будто всё происходящее ей уже наскучило. Точно просто терпеливо ждёт, когда последний акт этого спектакля наконец-то закончится и все актёры выйдут на поклон. Полицейские садятся в машину, переговариваясь между собой. Щёлкают замки ремней безопасности, что больше походит на звяканье карабинов. Но Суа не волнует и это — на рыбалку огнестрельное оружие не берут. Она уже и так сидит в аквариуме, так что угроза собственной жизни не имеет какого-то значения. Всё, что она сделала — попыталась. А когда всё же сумела подлететь достаточно близко к солнцу — терпеливо выращенные крылья просто сгорели. Так что Суа лишь надеется, что после её ухода всё тут тоже сгорит ко всем чертям, как и её стремления. Автомобиль медленно едет в сторону ворот, а за окном мелькает почётный караул из стволов старых лип. Кажется, это единственные почести, которые Шин Суа в итоге получит за своё упорство. Зелёный седан едет навстречу, и шериф съезжает на обочину, чтобы пропустить его. Суа не хочет смотреть, но голова поворачивается автоматически, будто кто-то управляет ей, будто умелый кукловод. Солнечный блик заходящего солнца отражается от зелёного капота, больно царапая роговицу. Но удивление в знакомом взгляде со ржавым скрежетом царапает её очерствевшую душу, что вынести это кажется практически невозможным.