The Glory

Первый экзамен наконец-то сдан, но Ёнсо недовольна результатами. Сосредоточиться не удавалось, и вся подготовка из раза в раз сводилась лишь к слезам на глазах и тремору в кончиках пальцев. То и дело приходил Хёнджин, стоял в дверях, гипнотизируя спину. Звал, просил поговорить, но ближе не подходил. Наверное, в душе Ёнсо очень хотелось, чтобы он уже переступил порог её спальни, обнял за плечи, поцеловал в макушку и прошептал, что всё будет в порядке. …но он не делал этого. Решил дать ей больше времени и ждал, что она сама придёт к нему? Не хотел давить? Ёнсо понятия не имеет, чем он занимался все эти дни, когда в особняке остались лишь они вдвоём и тоска, оседающая на мебели тонким слоем пыли. Вчера утром Ён поймала себя на мысли, что ей страшно заходить на кухню — вдруг он там сидит. Ждёт её, чтобы поговорить, или снова пьёт, думая, что это единственный способ заглушить боль. Но его не было там: ни вчера, ни позавчера. С четверга Ёнсо с ним не разговаривала, а сегодня уже понедельник. В пятницу полицейские снова пришли к ним домой — Ёнсо сказала правду. Она понятия не имела, что Суа замышляет, да и до сих пор в шоке. Им больше не позволяют говорить. Похоже, что в следующий раз они увидятся лишь в суде, и Ёнсо ждёт этого момента так же, как скорбящие ждут начало заупокойной мессы — хочется, чтобы всё поскорее закончилось, но очень страшно. В тот же день Хёнджин принёс к ней в комнату сэндвичи — ничего похожего на любимое буррито. Сухим безэмоциональным голосом попросил поесть и поставил тарелку на край рабочего стола, пока Ёнсо старательно делала вид, что зубрит конспекты, а сама сдерживала слёзы. Матери она так ничего и не сказала. На все её просьбы созвониться приходится отвечать, что сейчас нет времени на разговоры и нужно сосредоточиться на экзаменах. Но рано или поздно она всё равно всё узнает — Ён стоит подумать, как лучше сообщить об этом первой, пока ядовитые споры слухов не добрались до другого континента. Сегодня утром с джакаранды упал последний цветок. Его поникший бутон до сих пор лежит на влажной земле, которую Ёнсо с такой заботой поливала и удобряла всё это время. Только, похоже, одного её желания спасти его — недостаточно. Против природы не пойдёшь — цветение в конце осени скорее исключение, чем правило. И Ёнсо как будто стоит смириться, что уже ничем не помочь — как и Хёнджину. Она так пыталась игнорировать его статус, что и вовсе забыла, кто он. …какой он. Может, не стоило этого делать? Не стоило игнорировать тот факт, что Хван Хёнджин — мировая знаменитость? Время от времени реальность делала жалкие попытки раскинуть шёлковые тюли, которыми завешаны все окна. С каждым сквозняком, пробегающим от входной двери до приоткрытой форточки. С каждой лунной дорожкой, раскатываемой по ночам вдоль бесконечных коридоров особняка на Кэролвуд Драйв. Робкие шаги напоминания, которые Ёнсо все проигнорировала, как теперь игнорирует Хёнджина, который то и дело заглядывает к ней в комнату, но ничего не говорит. На всём свете существовали лишь они двое, и этого было достаточно. А теперь, когда Хёнджина нет рядом, слишком явно ощущается давление внешнего мира. Из приятного — в университете ни о чём не знают. Мало кто из студентов имеет понятие о существовании некой Ёнсо Ким, а ребята с потока чересчур увлечены сплетнями про Габриэль и сдачей экзаменов. Ёнсо для них — простая заурядность. Но наверняка же кто-то — как и Эшли — обожает смотреть звёздные новости и читать печально известное издание «Glory & Gossip». Только узнать в коридорах универа девушку из звёздных сплетен практически невозможно. Ён никогда не стремилась стать активисткой и лицом факультета, а теперь так вообще — даже рада своей незначительности в глазах однокурсников. …этого же нельзя сказать о Габи. За последнее время её имя слышалось чаще, чем за весь семестр. На выходных Ёнсо предпочла поехать в университетскую библиотеку — долгая дорога и абсолютная тишина должны были отвлечь. Но даже среди безмолвных стеллажей она то и дело слышала, как кто-то перешёптывается о случившемся с Габриэль. Сама она всё ещё отказывается обращаться за помощью в администрацию — даже предложение Ёнсо сходить вместе пока её не убедило. Но, кажется, что Габи всё же колеблется, хоть и боится последствий. Только все и так знают, что произошло — уже весь университет посмотрел это видео, — так что терять? Ён уверена — совсем скоро Габи всё-таки наберётся смелости и попросит помощи. В целом, её моральное состояние лучше, чем Ёнсо могла предположить, так что она, похоже, справится в любом случае. Но если дело всё-таки сдвинется с мёртвой точки и Мэттью Бекера прижмут к стене — Ёнсо расцелует Габриэль руки. А ещё лучше, если его выведут с позором из дома в наручниках на глазах близких людей, как было с Суа. Про неё Ёнсо вообще думать не хочет, хоть и приходится. На следующей неделе нужно будет прийти в участок, а потом, видимо, присутствовать на слушаниях, отвечать на вопросы судьи, путаться в юридических терминах и краснеть, рассказывая подробности происходящего матери по телефону. …поскорее бы всё закончилось. Из плохого — Крис бросил Алексис. Он уехал к родителям, дав ей время найти новое жильё и собрать вещи. А вместо этого Лекси проплакала сутки и даже отказалась от предложения Ёнсо приехать и помочь ей с переездом. Жаль, ведь Ён искала повод сбежать из особняка хотя бы на какое-то время. Отношения Криса и Алексис казались безупречными. Ёнсо даже помнит первый раз, когда убедилась в том, как Кристофер Бан влюблён по уши. Это было на пляже в одну из августовских ночей. Тогда они пили пиво, играли в дурацкую игру, много смеялись. …и влюблялись. Вспоминать об этом так же больно, как и делать вид, что всё уже в прошлом. Шрамы на предплечье можно скрыть только под длинным рукавом кофты, а вот шрамы на сердце нельзя увидеть — можно лишь почувствовать. Физически ощутить, как рёбра стягивают все внутренности, будто средневековое орудие пыток. Как всё внутри ноет, а мелкие капилляры лопаются, не выдерживая напора. Ёнсо кажется, что её саму скоро разорвёт под давлением собственной массы. Весь свет изнутри стремится необратимо выгореть, оставляя лишь боль и раскалённые остатки её прежнего «я». Той Ёнсо, которая хотела, чтобы родители гордились ей; которая следовала своим принципам, не позволяя пудрить себе мозги пустыми обещаниями; которая смотрела на звёзды, не боясь, что может ослепнуть. А теперь ей в глаза будто насыпали алмазную пыль раскрошившегося над головой небесного купола. Это то место, где заточена её свобода. Ловушка для насекомых, к которой слетаются мотыльки, очарованные божественным светом — смертельным для них. Где-то в глубине души Ёнсо бился в агонии маленький светлячок. Она долго его сдерживала, но сдалась — отпустила на волю. А теперь оплакивает, глядя, как медленно угасает его тепло. …кто бы теперь её отпустил? Запах горелых цветов заполняет кухню. …это Хёнджин. Сидит за обеденным столом, а перед ним полупустая бутылка и полная пепельница. Он тушит окурок, и тот скрипит под его пальцами, сворачиваясь в кривую гармошку. Остальные лепестки осыпавшихся бутонов уже остыли, а этот ещё не успел окончательно потускнеть, и тонкая ниточка дыма медленно сплетается с прозрачной тревогой, заполняющей комнату. — Что ты делаешь? — инстинктивно спрашивает Ёнсо, и Хван замирает, словно пойман с поличным. — Сама не видишь? — он вскидывает бровь, продолжая тушить окурок, точно пытается раздавить неубиваемого жука, но на Ёнсо не смотрит. Избегает зрительного контакта, но зачем? Его самолюбие задето её отречённостью? Разве Ёнсо не имеет права побыть одной? Сейчас столько навалилось, и нянчиться ещё и с Хёнджином нет никакого желания и сил. Она поддерживала его столько, сколько могла. Но сейчас ей и самой нужна поддержка. А в итоге оказывается, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Как жаль, что тонут они с Хёнджином одновременно — некому бросить им круг. И пока Ёнсо барахтается, Хёнджин как будто смиренно идёт ко дну. …на это невыносимо смотреть. Но что ещё более невыносимо — знать, что он может быть другим. Помнить, как он может светиться изнутри, источать любовь и тепло, а не тлеть вслед за содержимым пачки Мальборо, пропитываясь отчаянием и табаком. — Вижу, поэтому и спрашиваю: неужели нет другого способа отвлечься? — Ёнсо старается не позволять разочарованию просочиться между слов. Очевидно, что её замкнутость Хёнджину делает лишь хуже. Ироничная ухмылка искажает его прекрасное лицо, превращая в неузнаваемый портрет. Густые тени обволакивают левую половину лица, точно свежая масляная краска, а с другой стороны его щёку ласкает приглушённый искусственный свет. Картина, что на долго останется в памяти, точно сувенирная открытка из галереи, которую можно случайно найти в одном из ящиков стола, перебирая старые вещи. Миниатюрная копия подлинного искусства, выставленного на всеобщее обозрение за скрипящей от блеска витриной. Для Ёнсо он по-прежнему любим, хоть и обезображен до неузнаваемости. …это раздирает изнутри. — Ты со мной даже не разговариваешь, — кисло произносит он. — А у меня краски закончились, — равнодушно переводит на неё взгляд и складывает локти на стол. Он точно не боится смотреть ей в глаза, а от услышанного становится не по себе. — Так что мне остаётся? — Хочешь сказать, что я виновата в том, что ты снова взялся за бутылку? Его острая улыбка чиркает по предплечьям, как спичка по коробку или лезвие по тонкой коже. — Нет, только я виноват, поэтому постарайся не осуждать меня. …страдания — его работа, а не её. — Я не осуждаю, — безвкусно произносит Ён, чувствуя на языке лишь горечь растворившегося в воздухе табачного дыма. — Мне просто очень больно смотреть на то, как ты сам себя губишь. — Так не смотри, — невозмутимо произносит он, кивая на дверь, в которую минутой ранее вошла Ёнсо. Остриё его внимания впивается в живые ткани, просверливая кости, будто желая заполучить костный мозг. Биопсия здесь не нужна — Ёнсо и так знает, что неизлечимо больна. От этой хвори нет щадящего лечения, как и нет надежды на ремиссию. И Ён не понимает, хочет ли она излечиться или готова сгореть вместе с ним. — Ты сейчас прогоняешь меня? — неуверенно спрашивает она, не зная, что Хёнджин подразумевает. Говорил ведь, что жить без неё не может. А сейчас ведёт себя так, будто она для него ничего не значит. Становится так мерзко — от собственного бессилия и чужого отчаяния. От невозможности что-то изменить и нежелания принять неизбежное. Как будто они и правда живут по прописанному сценарию, созданному бесталанным творцом, жаждущим их страданий. Ёнсо не знает, что ненавидит больше — сломленность Хёнджина или свою былую беспечность. — А что, ты хочешь со мной выпить? — ядовито усмехается он, вскидывая брови. — Нет. — Мудрое решение, — кивает Хван, наконец-то прекращая свою экзекуцию и переводя взгляд на бутылку. Движения неторопливые и размеренные, как будто он даёт шанс передумать — себе или Ёсно. Но при этом надеется, что этого не случится. Жидкая бронза наполняет бокал, и Хёнджин приподнимает его, будто собираясь произнести торжественный тост: — Но я выпью за тебя, — произносит он и делает глоток. Губы жжёт, и Хван едва морщится от крепости неизвестного для Ёнсо алкоголя. …такого Хёнджина она тоже не знает. Когда он пил не просыхая — она держалась от него подальше. А в те моменты, когда оказывалась рядом — он тянулся к ней. …а сейчас прогоняет. И не словами — действиями. Находиться с ним в одном доме становится подобием рабства. Ёнсо чувствует себя незаконно осуждённой, хотя ни в чём не виновата. Она лишь оказалась не в том месте, не в то время. Ещё один глоток, и капля алкоголя теперь прожигает дорожку от подбородка к ключицам, на которых даже в полумраке едва заметно поблёскивает золотая змейка тонкой цепочки. Кажется, маленькими глотками Хёнджин не собирается довольствоваться — лишь растирает алкоголь по подбородку, морщась от отвращения. …не к неуклюжести, а к самому себе. Кухонное полотенце приземляется на столешницу недалеко от бутылки, но как бы хотелось зашвырнуть его прямо Хёнджину в лицо. — Почему не говоришь, что я жалкий? — спрашивает он, протягивая руку к полотенцу. — Зачем? Ты и так всё знаешь, — монотонность собственного голоса пугает. — Верно, — криво усмехается он, не глядя на Ёнсо и вытирая с себя едкие капли. — Я жалкий. Обыкновенный человеческий мусор. — Прекрати, — просит Ён, не желая слушать о его терзаниях — того, что она наблюдает, уже достаточно. Но он продолжает: — Раньше я никогда не произносил этого вслух, но тебе готов признаться — я последнее ничтожество. Эгоистичный придурок, которому всегда мало. Сколько бы я не получал — мне недостаточно: денег, славы, люб… — он осекается. Мгновения ступора становится достаточно, чтобы окончательно убедиться в том, что он собирался сказать. — Тебе мало меня, — уточняет Ёнсо, но звучит это вовсе не как вопрос. — Нет, я не это хотел сказать, — отрицает Джин, глядя ей в глаза, но теперь уже не так равнодушно. Похоже, опустели ещё не все тюбики с его едкой масляной краской. Просто он не хочет заморачиваться и соскабливать их со стенок, чтобы попытаться нарисовать ещё хоть один шедевр. — Ты не договорил, но я услышала, — Ёнсо понимает его опасения — она тоже боится. …и любить его, и потерять. — Ты неправильно услышала, — не соглашается он, пытаясь обмануть лишь сам себя. Ёнсо не умеет прислушиваться к себе, а Хёнджин — не умеет себя принимать. Глядя на него сейчас, складывается ощущение, будто он и правда заперт в чужом теле, словно в тюрьме. И не особняк является его казематами, а его собственная жизнь. Оправдывать его глупо, а стараться понять — Ёнсо, похоже, больше не в состоянии. …это невыносимо. — Почему ты пытаешься выставить меня крайней? — с её стороны всё так и выглядит. Как будто ему плохо не из-за того, что они вместе натворили, а из-за того, что Ёнсо замкнулась в себе, когда на самом деле сам Хёнджин находится в заточении. — Как я могу нести ответственность за твои слова и действия? — она ждёт ответов, но Хван ни слова не произносит. Как будто надеется, что их даст кто-то другой. — Почему ты молчишь? Я здесь. Ты хотел со мной поговорить. Так давай. Голос неконтролируемо становится громче. Ёнсо больше не боится разбудить чьи-то тени, ведь единственные души, поселившиеся в особняке, сейчас находятся прямо здесь. — Я не знаю, что сказать, чтобы не сделать тебе хуже, — честно признаётся он, больше не прикасаясь к бокалу. Страх к самому себе подавляет желание обнять Ён. Если Хёнджин встанет и подойдёт к ней, то уже не сможет отпустить. Пока она держала с ним дистанцию, он смог наконец-то протрезветь. Ром в бутылке из его погреба совсем не так пьянит, как прикосновение к губам Ким Ёнсо. Как её смех, как её объятия и как её любовь. На эмоциях он сказал достаточно лишнего — нельзя навредить ещё больше. Они оба находятся в затруднительном положении. Скоро состоится первый суд — Шин Суа обвиняют по нескольким статьям, а Ёнсо лично будет свидетельствовать против неё. Семья Хёнджина развалилась в тот момент, когда он разругался с отцом и купил билет в один конец — семья Ёнсо тоже может рассыпаться из-за него. — Мне уже невыносимо, Хёнджин, — когда Ён нервничает, то говорит на корейском, как и сейчас. В присутствии Джина такое случалось всего пару раз, но сейчас тошно не из-за нарушенных правил. Тошно от осознания, что они вообще существуют. — Ты собираешься засудить Суа; я должна сама объяснять всё произошедшее матери; конец семестра, а я ни черта не готова к экзаменам. Мою лучшую подругу бросил парень, и из-за этого я вообще не знаю, как верить в любовь, — поток мыслей уже не остановить, и Ёнсо тараторит, выстреливая каждой фразой, будто из пулемёта. — Из всех людей, кто у меня был в этом городе — никого не осталось. — У тебя всё ещё есть я, — возражает он, и корейские слова неприятно скрипят на языке микроскопическими песчинками оставленной позади жизни. — А ты уверен? Не верится, что Ёнсо это спрашивает. Не верится, что у неё вообще возникают такие сомнения. — А ты нет? — уточняет Хёнджин, боясь не ответа на свой вопрос, а безразличия. Когда-то ему было достаточно лишь присутствия Ёнсо в шаговой доступности. Чтобы можно было в любой момент выглянуть в окно, зайти на кухню, прогуляться по саду — и встретить там её. Идущую по липовой аллее и катящей рядом велосипед; жующей буррито за обеденным столом; взбирающуюся на апельсиновое дерево за воздушным змеем. Беззаботную, простую. Такую, каких он уже давно не встречал — не искалеченную жизнью. Только Хёнджин слишком увлёкся этой игрой — неудачный бросок кубиков, и он рискует вернуться обратно в начало поля. Глупо отрицать, что он не знал, как всё может обернуться. Знал. Ещё как знал. Но не хотел принимать. Не сделай этого Суа, сделал бы кто-то другой. Наверное, единственное, за что он не несёт ответственности — чужие намерения. И за это он ненавидит Шин Суа ещё больше, чем себя. Ёнсо никогда этого не скажет, но ей наверняка хочется, чтобы Суа оправдали. Только Хёнджин не может этого допустить. За то, что она сделала с ними — за то, что Суа сделала с Ёнсо — она должна получить наивысшее наказание. И если для неё вовсе не имеет значения презрение семьи, то хотя бы год в окружной тюрьме должен поставить её на место. — Я уже не уверена, — теперь не так решительно произносит Ёнсо. Её сомнения наталкивают на не менее неприятные мысли, но Хёнджин не будет додумывать: — Тогда почему ты всё ещё здесь? — напрямую спрашивает он, отставляя бокал в сторону. Она обвиняет его в том, что Хёнджин возлагает на неё многое, но разве она сама не слишком много на себя берёт? Да, он и правда положил к её ногам своё сердце. И даже если она на него наступит — Джин не заберёт его обратно. Ёнсо видела, что он делает — принимала и не сопротивлялась. Он пальцем её не тронул, как только получил доходчивый отказ, но сорвался с предохранителя, когда она дала ему на то полное право. Так разве не они оба ответственны за всё? Разве в случившемся нет вины самой Ёнсо? Когда-то она сама сказала, что его тяга к ней нездорова. Так что бы прежняя Ёнсо сказала о своей нынешней версии? Какой диагноз бы выгравировали на могильной плите после добровольной эвтаназии их взаиморазрушающейся влюблённости? — Потому что не могу уйти, — глаза уже поблёскивают хрусталём отполированных бокалов в серванте, а губы дрожат, как будто Ёнсо вот-вот даст волю слезам. — Не можешь или не хочешь? — ему нужен чёткий ответ. Увиливаний Хёнджин не потерпит. — Зачем ты опять это делаешь? — Ёнсо продолжает ходить вокруг да около. — Зачем вынуждаешь меня выбирать? — Я тебя не вынуждаю, — ей проще так думать, но это неправда. Хёнджин качает головой, продолжая наблюдать, как сила воли собирается в уголках её глаз солёными каплями. — Ты сама сомневаешься. Неуверенность — это нормально. Но как Хёнджин может развеять чужие сомнения, когда Ёнсо сама будто ищет подвох? Кажется, словно их отношения откатились в самое начало: там не было понимания, не было доверия и не было близости. Лишь двое людей, волей случая вынужденные сосуществовать в одном пространстве. Ему не хочется, чтобы всё снова было как прежде. А ей кажется, что как прежде больше уже никогда не будет. — Ты не помогаешь, — Ёнсо старается не всхлипывать, из-за чего слёзы бесконтрольно скатываются по персиковым щекам, беспомощно соскальзывая к подбородку. Очень хочется встать, подойти к ней и стереть с её лица прожигающие сердце капли. Провести подушечкой пальца по контуру, будто делая небрежный эскиз. Заставить её посмотреть на себя — не с досадой, а с надеждой. …с надеждой на их любовь. — Тогда скажи, как я могу тебе помочь? — но Хёнджин не двигается с места, продолжая наблюдать издалека, точно между ними протянута текстильная лента барьерного ограждения: смотреть можно, но трогать экспонаты нельзя. — Отмотать время я не могу. Простить Суа — тоже не могу, — он бы рад помочь, но разве это в его силах? — Извиниться? Не думаю, что от моих слов тебе сильно полегчает. Быть пленником собственной жизни — та ещё пытка. Когда он просил Ёнсо понять его, то не имел в виду, что ей придётся забраться в его шкуру. Но люди не умеют учиться на чужих ошибках — даже на своих не всегда выходит. — Отпусти меня, — практически умоляет она, виновато опуская взгляд. Знает, что о таком просить — немыслимо даже для неё самой. — Я задыхаюсь здесь. Отпусти. Если Хёнджин даст слабину, то к чему весь этот спектакль? — Я тебя не держу, — отрывисто произносит он, пытаясь не сорваться. — Нет, держишь, — не соглашается Ён. — Сидя здесь, напиваясь до чёртиков в одиночестве — ты держишь меня этим. Потухший взгляд снова устремлён прямо на него, точно приколачивает гвоздём к стене картинную раму. — Ты со мной из жалости? — вопрос нетерпеливый, а Ёнсо молчит. — Из жалости, я спрашиваю? — уже громче произносит Хван, а Ёнсо так и не отвечает, давясь слезами. Он даёт ей ещё десять секунд на размышления, но не получает ничего, кроме всхлипов сожаления. — Тогда уходи! — он вскидывает руку, указывая на дверь. — Уходи, я сказал! Потому что твоя жалость меня убивает быстрее, чем алкоголь и сигареты! Всхлипы становятся громче, как и учащающийся от ярости пульс. И чтобы не сказать ещё чего-то лишнего, Хёнджин хватает со стола бутылку рома и делает два жадных глотка прямо из горла. Всё горит — и плоть, и кровь, и их пылающие адским пламенем чувства. Ёнсо идёт в его сторону, на мгновение сбивая с толку, но проходит мимо. И как только в лёгких оседает едва уловимый аромат её духов, Хёнджин тут же оборачивается, беспомощно глядя ей вслед: — Ты не можешь ворваться в мою жизнь, а потом вот так уйти! — выкрикивает он, как будто сам же не прогонял. Алкоголь больно бьёт по голове, но слова Ёнсо бьют по сердцу намного сильнее. — Да что ты? — она оборачивается, останавливаясь напротив двери, ведущей на улицу. В тот конец дальней кухни практически не доходит свет от светильников над барной стойкой. Хрупкий силуэт похож на призрачную тень, решившую покинуть этот мир навечно. — Тогда смотри внимательно, — загробным голосом произносит Ёнсо, прежде, чем взяться за ручку и выйти на улицу. — Именно это я и собираюсь сделать.

☆☆☆

Зелёный седан паркуется возле гаража жилого дома — таких тут целая улица. Ни высоких заборов, ни фонтанов, ни помпезных аллей. За занавесками соседских окон просвечивается мирная жизнь, а в рюкзак, который Сынмин сам собрал для Ёнсо, упакована лишь тревога. — Я точно не помешаю тебе? — смотреть на него очень стыдно. Но обратиться к кому-либо ещё Ёнсо просто не может. Только с ним ей не нужно объясняться — Сынмин всё понял, как только она нашла его в доме для прислуги. Кажется, она никогда не входила туда прежде, да и вряд ли побывает там снова. — Всё нормально, — успокаивает он, отстёгивая ремень безопасности. — У нас всё равно не было планов на вечер. — Нас? — переспрашивает Ёнсо, растерянно глядя, как Сынмин выходит из автомобиля и забирает её рюкзак с заднего сиденья, хлопая дверцей. Почему-то Ёнсо думала, что он живёт один. Теперь становится вдвойне неловко. Но искать какую-то альтернативу уже нет времени. Поэтому Ён лишь поспешно отстёгивает ремень безопасности, торопливо семеня за Сынмином к входной двери. — Ты разве не один живёшь? — удивляется она, наблюдая, как Сынмин перебирает связку ключей, вставляя нужный в замочную скважину. — Не совсем, — едва усмехается он, толкая входную дверь. Отчёт своим действиям Ёнсо даёт не сразу — рефлексы срабатывают быстрее, чем приходит осознание, что из дома на них набрасывается огромный золотой ретривер, радостно поскуливая. Сынмин рад ему — опускается на колени, позволяя псу облизывать лицо, пока Ёнсо взбирается на перила веранды, готовая вскарабкаться хоть на самую крышу, если это единственный способ спастись от зверя. Крик застревает поперёк горла говяжьей костью, которые так любят грызть собаки. Один раз Ёнсо уже чуть не оказалась точилкой для их острых клыков — травма, не проработанная до сих пор. Так что даже радостное виляние шёлкового хвоста ретривера воспринимается не как радость, а как потенциальная угроза. — Он добрый, — улыбается Сынмин, оборачиваясь на Ёнсо и глядя на неё снизу вверх. Пёс тоже обращает внимание на гостью, тут же с интересом подходя ближе и вставая передними лапами на перила, чтобы понюхать тонкие девичьи лодыжки. Мокрый нос холодит кожу и кровь в венах, отчего Ёнсо взвизгивает, хватаясь руками за опорный столб, точно дурная обезьяна. — Убери! — вопит она, и с соседского участка доносится лай другого пса. — Умоляю, убери его! — зажмуривает глаза, совершенно не контролируя себя. Если бы она сейчас взглянула на Сынмина, то увидела бы в полумраке его кривую усмешку. — Пойдём, Паппи, — он тянет пса за ошейник, вынуждая отстраниться от перил и встать всеми лапами на деревянный пол веранды. — А то она сейчас всю улицу на уши поднимет. Шаги отдаляются, но Ёнсо всё ещё прижимается к столбу, не решаясь сдвинуться с места. Как Сынмин даже не подумал предупредить её о своей собаке? Он ведь знает, что у Ён есть фобия — все в особняке об этом знают. Хёнджин перестал выпускать своих доберманов из вольера, когда Ёнсо дома — похоже, это усыпило её бдительность. — Он не тронет тебя, — голос Сынмина снова звучит очень близко. Ёнсо едва приоткрывает глаза, с недоверием озираясь по сторонам в поисках лохматого чудовища. — Он в будке на заднем дворе, слезай, — Сынмин протягивает руку, предлагая помочь спуститься вниз. — Ты надел на него намордник? — еле слышно шепчет Ёнсо, как будто если заговорит громче, то псина снова материализуется у неё под ногами, готовая вцепиться в плоть по самые дёсны. — У него нет намордника, — цокает языком Сынмин. — Спускайся, я помогу. — Если нет намордника, то я не спущусь, — идёт в отказ, мотая головой. Она не будет делать исключений, даже если Сынмин утверждает, что Паппи — самый добрый пёс на свете. — Он на цепи и никуда с неё не денется, — заверяет он, всё ещё протягивая Ёнсо руку, на которую она косится с небывалым недоверием. — Ты ведь не можешь ночевать прямо здесь, — вздыхает он, и, ещё мгновение поколебавшись, Ёнсо отпускает деревянную опору, наклоняясь к Сынмину. Сильные руки тут же обхватывают за талию, придерживая, и когда подошвы кедов опускаются на потёртое покрытие веранды, Ёнсо чувствует, что снова уверенно стоит на ногах. Сынмин отстраняется практически сразу же, поднимая с пола оставленный рюкзак, и заходит внутрь, оставляя входную дверь открытой. Его дом похож планировкой на тот, где живут Крис и Алексис — Ёнсо не знает, как теперь называть то место. Похоже, Лекси больше не сможет вернуться туда — Ёнсо тоже предстоит определиться, стоит ли ей возвращаться. — Паппи не любит спать на улице, — предупреждает Сынмин. — Так что мне всё равно придётся впустить его обратно. — Просто покажи мне свободную комнату, и я не выйду из неё до утра, — вовсе не шутит Ёнсо, прикрывая за собой дверь. Если Паппи будет ночевать в доме, то она лучше сама займёт его конуру. Что это вообще за пёс, который не любит спать на свежем воздухе? — Вы подружитесь, — без единого сомнения произносит Сынмин, оставляя рюкзак на кресле, и подходит к кухонной зоне. — Не собираюсь я с ним дружбу заводить, — хмурится Ёнсо, проходя вглубь дома. Но эту колкость Сынмин пропускает мимо ушей, лукаво улыбаясь и открывая холодильник: — Из съедобного только пиво, — констатирует он, осматривая пустые полки. — Пить я сегодня точно не настроена, — хватает тех паров алкоголя, которыми Ёнсо надышалась, стоя на кухне и проглатывая обиду, смешанную с перегаром. — Закажем пиццу? — Сынмин оборачивается через плечо, видя, как Ён безучастно пожимает плечами. Ей кусок сейчас в горло не полезет, так что совсем без разницы, что будет на ужин, к которому она даже не притронется. — Значит пицца, — заключает Сынмин, закрывая холодильник. Повисает неловкая пауза, чего Ёнсо так бы хотелось избежать. — Проведёшь экскурсию? — осторожно спрашивает она, понимая, что Сынмин первым ничего говорить не собирается. Он даже не притрагивается к мобильнику, чтобы заказать пиццу. — Здесь не такие хоромы, к каким ты привыкла, — шутит он, но без усмешки. Обходит небольшой барный остров и направляется к лестнице, попутно кивая куда-то вглубь дома: — Там дверь на задний двор, но ты туда вряд ли собираешься, — произносит он, с глухим шлепком опуская ладонь на деревянные перила лестницы. — Гостевая спальня спросом не пользуется, поэтому простыни сменишь сама, договорились? — он оборачивается, дожидаясь, когда Ёнсо последует за ним. — Без проблем, — соглашается, ведь ей и правда без разницы — где угодно сейчас лучше, чем на Кэролвуд Драйв. Ёнсо не знает, каких вещей набрал Сынмин в её спальне, но рюкзак тяжелее, чем можно было бы предположить. Самостоятельно возвращаться в особняк ей совсем не хотелось. Там Хёнджин, а видеть снова его пьяное лицо — кошмару подобно. — Здесь ванная, — Сынмин ударяет костяшками по белой двери. — Здесь туалет, — ударяет по второй. — Это твоя комната, а это моя, — указывает поочерёдно на двери по разные стороны небольшого коридора. — Кладовка под лестницей, в подвале нет ничего интересного, в гараже… — он почему-то мнётся, но Ёнсо уверена, что эта заминка обусловлена лишь небольшим замешательством из-за снимков прессы. — Можешь сходить туда, но там тоже ничего. — И никакой тайной мастерской или винного погреба? — пытается шутить Ёнсо, вызывая у Сынмина лишь сконфуженную усмешку. — Совершенно ничего, — уже более жизнерадостно произносит он, запуская руки в карманы строгих чёрных всегда безупречно выглаженных брюк со стрелками. — Даже фотолаборатория отсутствует. Косвенное упоминание Суа всё же омрачает и без того неприятный вечер. — Я разберу вещи, — резко переводит тему Ёнсо, понимая, что диалог зашёл в тупик. — Я закажу пиццу, — так же небрежно произносит Сынмин, вытаскивая из кармана мобильник. Уже поворачивается в сторону лестницы, готовый спуститься вниз, но замирает на первых ступеньках, оборачиваясь: — Предпочтения? — На твой выбор, — безразлично хмыкает Ёнсо, заходя в комнату и прикрывая за собой дверь. На контрасте с освещённым коридором, гостевая спальня кажется совсем мрачной. Шторы плотно задёрнуты, и Ёнсо рассеяно шарит рукой по стене, ища выключатель. На прикроватной тумбочке поблёскивает стеклянное основание лампы с гофрированным абажуром, и Ён осторожно подходит к ней, проводя рукой по проводу, на середине которого нащупывает кнопку. Щелчок, и приходится чуть прищуриться. Тёплый свет мягко обволакивает каждый предмет в помещении, точно расплавленная бронза, напоминая ром в гранёном бокале, который Хёнджин наверняка ещё не раз осушил после ухода Ёнсо. Интересно, чем он сейчас занят? Так и сидит на кухне, напиваясь и коря себя за грехи всего человечества? Или запивает свою злость на Ёнсо? Он просил не отталкивать его, а сегодня сам её прогнал. Жалеет ли он об этом? Пожалеет ли Ёнсо, что послушалась? Матрас твёрдый — вовсе не такой, как в её комнате на Кэролвуд Драйв. …здесь всё не как на Кэролвуд Драйв. Вместо лакированного комода — обычный икеевский шкаф. Вместо аромата дорогого липового кондиционера — прелый запах залежавшегося хлопка. Окна выходят не на террасу, а на козырёк веранды перед домом — газон тоже давно не стриженный. Люверсы на шторах трещат давно уснувшими на зиму цикадами, а оконная створка с трудом поднимается, нехотя отрываясь от рамы. Прохладный ночной воздух врывается в спальню, тут же сваливаясь с подоконника к ногам Ёнсо — по лодыжкам опять бегут мурашки. Чем сейчас занят Хёнджин? Плетётся в свою комнату, бросая грустный взгляд на едва приоткрытую дверь пустующей спальни? А может, наоборот — спускается в подвал, пошатываясь подходит к одному из стеллажей с дорогим алкоголем и берёт за горлышко бутылку Дома Периньона. Разглядывает позолоченную этикетку и злится ещё сильнее, чем прежде — уже не на Ёнсо, а снова на себя. Утренние тренировки не проходят даром, и отработанный удар с оглушающим грохотом сносит все бутылки абсента с ближайшей полки. Проспиртованный запах полыни душит, стекая к ногам кислотно-зелёным зельем, будто собирается растворить всю гниль его души. В этой топи не могут распуститься новые цветы — Хёнджин вязнет в ней и тянет всех следом за собой. Если чиркнуть спичкой, то чёртов подвал взорвётся, подобно ядру водородной бомбы. От бутылочных осколков ничего не останется. …от осколков сердца Хёнджина— тоже. Его бремя Ёнсо не может выдержать. Разбирая рюкзак и чувствуя от вещей запах места, которое буквально завладело их жизнями, хочется всё без разбора бросить в стирку. Окно не открывается ещё шире, поэтому Ёнсо осторожно пролазит под открытой створкой, выбираясь на крышу козырька. Уличные фонари подсвечивают артерию жилой улицы, с заднего двора доносится тоскливый скулёж Паппи, а парочка ребят на великах проносятся наперегонки, вынуждая проследить за собой до условленного финиша. Черепица холодная, но Ёнсо всё равно садится, обхватывая колени, чтобы было теплее. Нет ни малейшего предположения, что делать завтра, и послезавтра, и послепослезавтра. Есть лишь пустота, которую никакой пиццей не заполнить. Видимо, пока Ёнсо пыталась обжиться на новом месте, прошло достаточно времени, чтобы приехала доставка. Жаль, что недостаточно для того, чтобы успеть всё забыть. Где-то внизу слышится дверной звонок, а через несколько секунд звучит приглушённый дежурный диалог. Доставщик возвращается к припаркованному напротив дома автомобилю, со всех сторон обклеенному эмблемами пиццерии, а Ёнсо всё так и сидит, тоскливо глядя ему вслед. …счастливый — потому что может уйти, а она — нет. Стук в дверь спальни кажется чем-то мнимым, так что она даже не оборачивается, когда Сынмин ещё раз стучит, заглядывая внутрь. Вещи небрежно лежат на кровати, а распотрошённый рюкзак валяется возле тумбочки. Окно распахнуто, и первая мысль, которая приходит в голову — Ёнсо всё же смогла убежать. Но стоит подойти к подоконнику, как на лице Сынмина появляется блеклая улыбка. — Ты всегда можешь выйти через дверь, — ровно произносит он, стараясь не напугать, но Ёнсо всё равно вздрагивает от неожиданности. — Необязательно лезть через окно. — В комнате душно, — признаётся она. — А во дворе твой пёс. — Его зовут Паппи, — напоминает Сынмин. — Да без разницы, — пренебрежительно фыркает Ён, снова отворачиваясь. — Всё равно мне некуда идти. Утыкается подбородком в прижатые к груди колени, словно пытается скукожиться во что-то маленькое и незаметное. То, что сможет с лёгкостью светового фотона преодолевать огромные расстояния за считанные секунды, просачиваться даже в самые тёмные уголки и не задерживаться нигде надолго, ведь остановка для него смертельна. — Там пицца приехала, — оповещает Сынмин, хотя догадывается, что Ёнсо её не особо ждала. — Поешь без меня. Смотреть на её подрагивающие плечи просто невозможно. И Сынмин отходит от подоконника, стягивая с кровати покрывало, с которого падают кофты Ёнсо, так и оставаясь лежать на полу. — Накройся, — он просовывает в открытую створку скомканное покрывало. — Только заболеть тебе сейчас не хватало. — Да, это было бы совсем паршиво, — она не сопротивляется и тут же укутывается, точно заворачиваясь в мантию невидимку — как же сильно хочется исчезнуть. — Ты что делаешь? — Ёнсо поворачивает голову на звуки возни и смотрит, как Сынмин неуклюже выбирается на козырёк, усаживаясь рядом. — Не тебе одной паршиво, — признаётся он, упираясь локтями в согнутые колени. — Как ты? — тут же спрашивает Ёнсо, моментально догадываясь, к чему он клонит. Всё это время Сынмин находился ближе всех к эпицентру взрыва. Он тесно общался с Суа, может, даже был в неё по-настоящему влюблён. В этой истории нет победителей и побеждённых — есть лишь искалеченные и обожжённые. Внешне Сынмин выглядит как обычно — аккуратно уложенные волосы, строгий костюм, чёрная рубашка, — но внутри… — Омерзительно, — топорно произносит он, сжимая кулаки, и коротко подстриженные ногти больно впиваются в грубые ладони. — Я постоянно вспоминаю её взгляд, — поворачивает голову на Ёнсо, глядя прямо в глаза: — Он не выражал абсолютно ничего — там было пусто, понимаешь? Она не сожалела о содеянном. Ни на мгновение. Кажется, что теперь этот взгляд будет преследовать Сынмина, куда бы он не отправился. Уверенность в том, что он знает Суа как никто, ослепила. И в мыслях не было, что она может что-то замышлять. Они вместе пили вино на дальней кухне, смотрели фильмы в хозяйской гостиной, пока Хван был в разъездах, и нежились в его джакузи. Перешёптывались за его спиной, обменивались безобидными сплетнями и ненавидели, когда Хёнджин напивался до беспамятства. Всё это хорошо вписывалось в атмосферу особняка на Кэролвуд Драйв. Их дружба переросла в симпатию Сынмина. Проклятье, сколько раз он закрывал глаза на странное поведение Суа, которое она вполне логично умудрялась объяснить, когда считала это необходимым. Но если задуматься, то что он знает о её жизни за пределами особняка? Как выяснилось — абсолютно ничего. И это убивает. — Я тоже это заметила, — Ёнсо вдыхает ночную прохладу, но выдохнуть забывает. Внутри всё горит, точно ожоги четвёртой степени. Шрамы от такой трагедии точно никогда не затянутся. — Я смотрела на неё и не узнавала. Но всё равно надеялась, что она извинится. — Не думаю, что ей жаль, — бесцветный голос шуршит острой листвой пальм. — Это была не глупая ошибка. Она намеренно устроилась к Хвану, чтобы следить за ним, — такое отягощающее обстоятельство лишает Суа возможности на благоприятный исход. — Её сожалениям никто не поверит. Если даже Сынмин сейчас ощущает жгучую ненависть, то что говорить о Хёнджине, которому наверняка понадобилось собрать всю свою силу воли, чтобы не убить Шин Суа прямо на месте. Идиотке просто повезло, что Хван влюблён в её племянницу. В противном случае — пощады бы не было. — Я бы поверила, Сынмин, — слова вяжут язык и скручивают гортань. Слёзы пекут нижнее веко, но Ёнсо небрежно смахивает их, будто избегает собственного разочарования. — Если бы она сказала, что ей жаль, то я бы поверила. — Почему? — Сынмин и правда не может этого понять. В полумраке, разбавленном мутным маревом уличных фонарей, профиль Ёнсо ещё больше похож на тётин. Но Сынмин не может представить обстоятельства, в которых бы на месте Ёнсо оказалась Суа. Чтобы она сидела рядом с ним, растирала слёзы по алеющим щекам, нервно теребила край покрывала, то потупляя взгляд, то снова устремляя его вдаль. …чтобы была с ним искренней. — Потому что так бы мне не пришлось её ненавидеть, — шмыгает носом Ёнсо, снова глядя лишь на свои согнутые колени. — Ты имеешь право её ненавидеть. Она заслужила это. Слова Сынмина, похоже, не звучат настолько убедительно, насколько ему хочется. — Я вообще не хочу думать о ней, — Ёнсо несогласно качает головой, выдерживая паузу. — Она не заслужила моего внимания. Крыть услышанное нечем. И Сынмин просто смотрит, как Ён расстилает покрывало, укладываясь сверху. Густая ночь над их головами похожа на вязкие чернила, кляксу которых невозможно стереть с исписанных страниц их жизней. Если вырвать испорченный лист, то останется рваный край у корешка, а если перевернуть страницу, то всегда будет желание вернуться обратно. Ёнсо чувствует себя раздавленной под тяжестью Вселенной — Сынмин чувствует тоже самое. Повисшая тишина трещит, как морская соль, просыпанная на раскалённую сковородку улиц Беверли-Хиллз. Пицца остывает на кухне, Паппи больше не скулит на заднем дворе, а мимо участка проносится всё та же парочка местных ребят. Но Ён не обращает внимание больше ни на что. Даже когда Сынмин ложится рядом, и даже когда он берёт её руку, переплетая их пальцы. Мир вокруг кажется чужим, точно их заперли внутри старого телевизора, стоящего на холодильнике Кристофера Бана. Стать лицом звёздных новостей — это точно не то, о чём Ёнсо мечтала. Если Суа так хотела добиться успеха, то почему это не её лицо исказил ужас фотокамер в тот день? Почему не её кости обгладывают в интернете? Почему не она сейчас лежит здесь, чувствуя, как чешуя черепицы впивается в лопатки, будто бередя места, где по праву должны находиться крылья. Ощущение, что Ёнсо действительно пленница — не клетки, не особняка, не этого проклятого ангелами города. Быть пленником собственной жизни намного хуже, чем заключение под стражу до вынесения приговора. Суа всего лишь светит несколько месяцев не самого строгого режима, а Ёнсо — искажённые необратимым прошлым годы. Она наконец-то поняла Хёнджина — как он и хотел. Но, чёрт, как же это было жестоко с его стороны. — Ты веришь, что где-то там есть рай? — этот вопрос не даёт ей покоя уже минут двадцать. Ни единой звёздной песчинки на ночном небе — все потухли. Опали, точно цветы с джакаранды в её спальне, а теперь лежат перед домом, разлагаясь в нестриженной траве. — Допустим, верю, — Сынмин тоже смотрит наверх. — Тогда почему там лишь тьма? — её наивность и простота разрывает сердце Сынмина в клочья, точно отвратительный выпуск ежедневной газеты. Гробовая тишина разбавляется едва уловимыми беспорядочными звуками, доносящимися из разных концов улицы. Но от этого ощущение, что их погребли заживо, только усиливается. Сынмину требуется некоторое время, чтобы обдумать ответ. Он берёт паузу, ощущая, как дрожат пальцы Ёнсо в его ладони; как ночная прохлада забирается под его рубашку; и как пахнут лепестки разлагающихся под пальмами звёзд. Ответ уже липнет к нёбу, и Сынмин поворачивает голову на Ёнсо, замечая, что она теперь смотрит на него в упор, безмолвно требуя ответ. — Может, этот рай просто не для нас? — наконец-то произносит он, а голос звучит совсем тихо, точно ответ предназначен вовсе не Ёнсо, а самой Вселенной.