The Glory

Прошлое едва покалывает под подушечками пальцев, когда Ёнсо проводит рукой по предплечью, чувствуя под кожей игольчатые звёзды. Не морские — почти настоящие. Раньше она не знала, что время оставляет на сердце невидимые ожоги. Но сейчас — шрамов больше нет. Ёнсо никогда их не стеснялась. Эта боль была частью неё, и Ёнсо не прятала свои отметины под длинными рукавами в летнюю жару. Только рубцы на коже — затягиваются, со временем выцветая. А рубцы в душе — так просто не перекрыть. Сейчас же — всё и правда в прошлом. Уползает лениво куда-то к лезвию горизонта вместе с полусонным отливом. А полированный песок отражает пурпурный градиент закатного неба, напоминая лакированный бампер кабриолета. В тот день лобовое стекло разлетелось в мелкую крошку уничтоженной первой влюблённости. Лавандовые стебли полупрозрачных облаков похожи на борозды вспаханных полей. Недавно наступил май — время взрастить что-то новое. Совсем скоро Ёнсо закончит университет — впереди только защита диссертации. Два года пролетели, как послеобеденный сон в жаркий полдень. В Калифорнии и правда будто вечное лето. Солнце не берёт выходные даже на праздники, а загар не сходит с лиц местных жителей и после нескольких зимних месяцев. Ёнсо привыкла к веснушкам на своём лице, липкому ощущению йода на коже и блеску фальшивых улыбок. Был ли этот город с ней искренен? Как ни странно, да. От его откровений порой трещали кости и крошились сердца, будто хрупкие ракушки под подошвами конверсов. Он всегда прямолинеен: у города ангелов нет привычки меняться ради других. Это он меняет людей, вынуждая принимать жестокие правила. На глазах Ёнсо менялись чужие судьбы — и наворачивались слёзы. Её собственная жизнь вывернулась наизнанку. Препарировалась острыми вспышками фотокамер, обнажилась хлёсткими газетными заголовками и растеклась по страницам чужих историй, частью которых Ёнсо невольно пришлось стать. Концовки первоисточников любимых сказок никогда не были счастливыми. Русалочка во имя любви превратилась в морскую пену, а Ёнсо — в восковые лепестки увядших цветов безумной влюблённости. Костяной скелет когда-то величественного особняка на Кэролвуд Драйв огненными языками пестрил в новостях несколько недель. Католики встретили Рождество, а Хван Хёнджин — своё очищение. …Ёнсо так и не решилась ему позвонить. Ждал ли он её? Хочется думать, что нет. Что пожар был лишь нелепой случайностью, а не актом провокации чужой совести. Ведь бередить их общие раны — это жестоко даже для Хёнджина. Тонкая плёнка морской воды на влажном песке переливается сиреневым перламутром акварельной краски. Как будто кто-то промыл в ней свои засохшие кисти, собираясь сотворить невиданный ранее шедевр. …он до сих пор их рисует? В новостях говорили, что вместе с особняком сгорело всё баснословное имущество Хван Хёнджина. Огонь отнимает многое. Но лишь то, что можно потрогать — не прикасается к тому, чего нельзя действительно отнять. Бесценность воспоминаний несравнима ни с одним бриллиантом в Ролексах, хранящихся когда-то в глубине хёнджиновой гардеробной. Резиновая подошва кедов пружинит на влажном песке, когда Ёнсо делает ещё пару шагов вслед за отступающей кромкой воды. Тонкое кружево солёной пены рвёртся под опорами нового пирса и растворяется в апельсиновом соке тонущего в океане солнца. На губах ощущается йод и мнимый привкус свежей цедры когда-то искрящейся страсти, а ноги вязнут в зыбучем мокром песке, вынуждая сделать ещё пару хлюпающих шагов. Песочные замки на берегу останутся в безопасности до нового прилива, а песочные замки Ким Ёнсо уже давно смыло прибрежными волнами. Она больше не верит в сказки, но продолжает верить в любовь: искреннюю, сильную, настоящую. Потому что если это была не она, то значит Ёнсо и вовсе никогда не любила. …значит, её никто не любил в ответ. Без глянцевой обложки, без острых страниц переплёта и провокационных заголовков. Почему они допустили такой конец своей истории? Ёнсо не винит Хёнджина, как и не винит себя. Они любили, как умели, и поступали, как считали правильным. В этой любви они обрели себя. В этой же любви они потеряли друг друга. Игра, из которой невозможно выйти победителем, а приз — лишь очередной трофей, каких у Хван Хёнджина целая коллекция и который Ким Ёнсо никогда не стремилась получить. Слава слишком ревнива. Делить своих фаворитов с другими она не намерена. …Ёнсо уступила ей. Любить было не сложно, а вот отпустить — практически невыносимо. Но если бы Ёнсо желала вновь увидеть Хёнджина вживую, а не с экрана телевизора, то забралась бы на ночные холмы, а не мочила кеды в закатном океане. От ярких огней этого города не скрыться даже за плотными шторами. Не спрятаться за высоким забором и не спастись в подвалах, хранящих сокровенные тайны. Его слуги-светлячки проникают сквозь щели кованых ворот и через мелкий узор полупрозрачных занавесок, прожигая тюли, словно сигаретный пепел. В этом городе зажигаются звёзды, но сгорают люди. Ёнсо пришла сюда лишь для того, чтобы окончательно поставить точку на давно уже закончившейся истории. А теперь стоит, не понимая, зачем вообще решила это сделать. Прежний пирс давно снесли — с новым не связано никаких воспоминаний. Пляж совершенно преобразился, что даже сперва показалось, будто Ён ошиблась геолокацией. Шелест волн под оголившимися опорами походит на знакомую успокаивающую мантру — океан шепчет что-то, как и прежде. И Ёнсо прикрывает веки, вдыхая полной грудью горьковатый от запаха водорослей воздух. На побережье просто невозможно чувствовать себя одиноко. Океан дышит в унисон с биением клокочущего в груди сердца, а пульс выравнивается, отпуская все тревоги. Иногда разрушение — единственный способ создать что-то новое. Однажды Ёнсо узнала, что Солнце погубит Землю, прежде чем само исчезнет. Точно так же Ён уничтожила Хёнджина. Точно так же её прежде уничтожил Минхо. И холодная вода едва смачивает ткань когда-то дорогих сердцу конверсов, стоит Ёнсо развернуться, чтобы уйти. Но она замирает, будто всё же застревая в зыбучих песках прошлого. Они снова здесь — зажаты между бескрайним океаном и бесконечной вселенной. …между прошлым и будущим. Треснутые ракушки, затерявшиеся на пляже человеческих судеб. — Привет, — голос Ли Ноу рассыпается по побережью, как горсть выброшенных волнами ракушек. — Привет, — здоровается Ёнсо, делая шаг навстречу по хлюпающему дну обнажённого пляжа. Солнечные лучи превращают светлую чёлку Минхо в сладкий мёд и оставляют на его переносице робкие поцелуи. …когда-то Ёнсо целовала его точно так же. — Я писал тебе, — Минхо ступает на мокрый песок, будто не боится, что отлив утянет его с собой на самую глубину. Ни капли не изменился — только волосы стали чуть короче, будто он только сегодня сходил в парикмахерскую. Обрезанные светлые джинсы и всё та же джинсовая куртка, которую он держит в руке. На запястье поблёскивают браслеты из бисера — память о его первой любви. А на лице лисья полуулыбка, навевающая особые воспоминания. …тоже о любви, — но теперь уже последней. — Я сменила номер, — просто отвечает Ёнсо, делая ещё один шаг навстречу, но всё ещё держа дистанцию. — А, — всего лишь произносит Ли Ноу, как будто осознавая, что зря тратил время. Стыда, как в их последнюю встречу, вовсе нет. Есть лишь робость первого поцелуя, точно Ёнсо снова видит Минхо впервые. Будто перед ней сейчас кто-то прежде хорошо знакомый, но неузнанный настолько глубоко, чтобы было возможно предугадать его мысли. Как он? Исцелился ли? С чьей-то помощью? Или Минхо справился сам? Он всё так же играет в пляжный волейбол, ловит волну на сёрфе и носит в кармане чупа-чупс со вкусом бабл-гам? Столько вопросов, а Ёнсо не решается задать ни один из них. Что-то передавливает грудную клетку, и Ён путает смятение с искрами, что в ту ночь трещали в костре их зарождающихся чувств. На языке лопались пузыри хмеля, а над головами просыпались звёзды. — Ты всё-таки закрыла их, — Минхо мельком смотрит на предплечье Ёнсо, а она не сразу понимает, о чём идёт речь. — А, ты об этом? — она приподнимает руку, непринуждённо разглядывая собственную звёздную карту, отметины на которой больше не похожи на рубцы от клыков. Созвездия, понятные лишь ей одной — история, запечатанная под кожей. — Решила, что… — Красиво, — перебивает Ли Ноу, и Ёнсо тут же замолкает, поднимая на него взгляд. — Можешь не объяснять. Свободной рукой он тянется к краю своей белой футболки, задирая её до самой ключицы. Но Ёнсо не чувствует смущения — она чувствует дрожь. Лесенка рёбер рельефно проступает на мужском теле, заканчиваясь под самым сердцем свежими чернилами, увековеченной фразой «Viva la Vida» — да здравствует жизнь. Когда-то эти слова дважды стоили ему любви. Сломали, чтобы теперь быть всегда рядом, слушая оглушающий стук сердца и прикрывая его, будто щитом. Страховка покрыла ремонт искарёженного бампера кабриолета, а Минхо — починил себя сам. И Ёнсо через силу сдерживает улыбку, чувствуя, что если переборщить с эмоциями, то её могут не так понять. — Можешь не объяснять, — произносит она, чувствуя лёгкость, с которой свежий ветер проскальзывает по коже предплечий, пересчитывая ониксовые звёзды. Не потухшие, а только-только просыпающиеся у них над головами. — Знаю, — он опускает футболку, выдерживая небольшую паузу, прежде чем спросить: — Ты впервые здесь? — задаёт вопрос, но осекается, добавляя: — С тех пор. Произносит это, как что-то очевидное и понятное им двоим, и Ёнсо неосознанно поворачивает голову к пирсу, ловя себя на мысли, что уже и забыла, каково это — ощущать на своём языке привкус бабл-гам. — Да, — она снова переводит на него взгляд. — А ты? — Не совсем. Он делает несколько шагов в сторону лестницы, ведущей на пирс, а Ёнсо следит за его действиями, будто они её удивляют. Почему-то, придя сюда, она даже не подумала подняться наверх. Потому что не хотела? Или потому что боялась? Испугалась, что желания, которые она загадывала когда-то, наблюдая звездопад, однажды всё же сбудутся. И что это «однажды» может наступить именно сегодня. — Ты часто сюда приходишь? — она не знает, что хочет услышать. Настолько сильно старалась выкинуть Минхо из своей головы, что и правда почти не думала о нём. А теперь, стоя в нескольких метрах от него, и вовсе кажется, что они только сейчас познакомились. Она осторожничает с ним, а он — улыбается своим мыслям, отводя лукавый взгляд. Словно знает что-то, чего не должен. Или замышляет что-то, о чём Ёнсо боялась и помыслить. — Нет. Был всего раз пять или шесть, — пожимает плечами он. — Не считал. — Почему? — А зачем? — Минхо мельком поворачивает на неё голову и едва хмурит брови, словно удивляется такому банальному вопросу. — У меня нет лимита на посещение пляжей. …он и есть пляж. Всё побережье Санта-Моники принадлежит Ли Ноу: Ёнсо и раньше так думала — сейчас тем более уверена в этом. Не глянцевая открытка из сувенирного магазина, не браслет с лакированными ракушками в подарок. А шуршащий песок под мокрыми ступнями. Игривый прибой, шепчущий о своей любви. Пирс, куда хочется возвращаться снова и снова. О нём можно забыть: на недели или месяцы. Но стоит один раз снова увидеть, как становится страшно опять потерять. Рядом с ним Ёнсо не боялась оступиться. Рядом с ним ей было и правда хорошо. Свобода — драгоценность, которую он был готов с ней разделить. Драгоценность, которой так завидовал Хван Хёнджин и которой чуть не лишилась Ким Ёнсо. — И правда, — усмехается Ён. — Зачем ты сюда возвращаешься? Пять раз — это много. Тень от пирса отрезает апельсиновый занавес уставшего заката, и Ёнсо смотрит снизу вверх на Минхо, который уже поднимается по новым деревянным ступеням, будто знаком с каждой их них настолько близко, что и под ноги смотреть нет никакой надобности. — Жду, — он оборачивается на неё, и светлые волосы снова светятся морским янтарём. Мужской силуэт очерчивают мягкие кисти вечерней акварели, а на его плечи вот-вот упадут лепестки розовых облаков. Фирменная улыбка бликует на лице Минхо вместе с искрами в карамельных радужках. И, кажется, Ёнсо сейчас вспоминает, как когда-то жить без этого взгляда не могла. Солнечный диск снова царапает роговицу, и Ён жмурится, стоит Минхо пройти вглубь пирса. Его шаги монотонно отсчитывают удары клокочущего сердца, а пальцы Ёнсо начинает покалывать, стоит взяться за холодный поручень, чтобы не упасть, пока она будет подниматься вслед за ним. …но пока медлит. — Чего? — не понимает она, но ответа не получает. Слышны лишь глухие шаги по ровным половицам, но и они вскоре приглушаются, оставляя Ёнсо наедине со своими воспоминаниями. У неё есть выбор: так и остаться в неведении или осмелеть. Когда она только приехала в Эл-Эй, то боялась всего: остаться без дома, без друзей и без любви. Цеплялась за каждого, находя любым их поступкам оправдания. Но оправдывать собственную трусость она уже давно разучилась. Поэтому осторожно поднимается наверх, на мгновение забывая, зачем делает это. Океан жадно глотает каждый солнечный луч, отчего водная гладь походит на зеркало, в котором отражается бескрайнее небо, где виднеются веснушки первых звёзд. — Чего ты ждёшь? — повторяет свой вопрос Ёнсо, подходя ближе к краю пирса, где Минхо стоит спиной к ней, опираясь локтями о перила. Однажды они сидели здесь и топили неловкость в пиве, пока Млечный путь тонул в солёной воде. Сейчас же Минхо оборачивается, всё так же лукаво улыбаясь чему-то пока неизвестному, а Ёнсо готова зашвырнуть своё сердце куда-то далеко, ведь выдержать этот взгляд ей — как и тогда — невыносимо сложно. — Не знаю. Может, тебя? — произносит он достаточно чётко, чтобы никакой шум волн не мог помешать Ёнсо услышать каждое слово. — Меня? — тут же переспрашивает она, будучи уверенной, что всё же не так расслышала. — Да, Райли, — он поворачивается к ней, стоя теперь лицом к лицу — сердцем к сердцу. Наклоняет голову чуть вбок, будто это он задал вопрос, а не она, и теперь ждёт ответа. Но Ёнсо молча смотрит ему прямо в глаза, уже словно и так зная, что он собирается сказать. Со стороны океана ветер приносит невесомую космическую пыль, а волны бьются о сваи у них под ногами, напоминая метроном. Будто отсчитывают секунды до неизбежности, в которой нет прошлого и будущего. Есть лишь ускользающие мгновения безмолвной паузы, которые Минхо бессовестно нарушает, произнося спокойно и уверенно, точно давно отрепетированную заветную реплику. — Мне кажется, я всё ещё жду тебя.