The Glory

— Ты пришла, — улыбается Чанбин, стоит Ёнсо подойти ближе к барной стойке. Год назад этот день был похож на сущий ад, а сегодня — всё уже в прошлом. Время — хороший доктор. Многое теперь забыто: и преследование папарацци, и суды, и Хёнджин. Ёнсо теперь даже спокойно может смотреть звёздные новости, когда заскакивает в закусочную по старой памяти. Здесь практически ничего не изменилось: те же столики, те же посетители, те же работники. Только Ёнсо больше не носит салатовую форму с бейджиком «Райли». Кудряшки Эшли не маячат перед глазами каждую неделю, а Чанбин не угощает бесплатной шипучкой в конце рабочего дня. Жизнь в Беверли потеряла для Ёнсо всякий смысл — комната в общежитии рядом с кампусом упростила многое. Конечно, с соседкой Ёнсо не так сильно повезло, как хотелось бы. Глупо было надеяться, что её поселят с кем-то, кто мог бы заменить ей дружбу с Алексис. Ёнсо до сих пор хранит воспоминания о ней и радуется всякий раз, когда видит Лекси по телевизору в новом проекте. Она наконец-то получила то, чего хотела — Ёнсо надеется, что Алексис Вуд больше ни о чём не жалеет. — Я ведь обещала, — улыбается Ён, опираясь локтями о барную стойку. Быть снова здесь — это как попасть во временную петлю, точно в Дне сурка. Но у этого места есть свой неповторимый шарм, который со временем совершенно не меняется. …только Ёнсо теперь другая. — Ты покрасилась? — щурится Чанбин, разглядывая её, как будто они не виделись целую вечность. — Нет, — усмехается она. — С чего взял? — Выглядишь как-то иначе, — он пожимает плечами, продолжая присматриваться. …она и чувствует себя иначе. — Может, просто повзрослела? — предполагает она, действительно не имея понятия, что он имеет ввиду. Но говорить, что любовь для Ёнсо прошла бесследно — будет обманом. На сердце до сих пор остались рубцы от шипов синей розы — напоминание о том, как красиво может цвести боль. — У меня для тебя подарок, — резко переводит тему Чанбин и тут же опускается под барную стойку, доставая свёрток подарочной бумаги, перетянутый ярко-красной лентой. Рождество в Калифорнии смотрится фальшиво. Снег из пенопласта, гирлянды на пальмах и пластиковые олени на цветущих газонах. Это выглядит не грустно, а скорее нелепо. Как будто все здесь пытаются отыграть роли, для которых просто не рождены. Из-за отчаянного желания заполучить частичку своей мечты, все здесь готовы притворяться. Этот город не умеет сочувствовать. Сострадание здесь плавится вместе с несбыточными грёзами, превращаясь в растаявшую на языке приторную карамель. Вязкую, липкую, невыносимо сладкую, послевкусие которой просто не получается ничем перебить. …когда-то Ёнсо любила этот привкус. Первая любовь закончилась катастрофой. Вторая — разочарованием. Не к чувствам, не к людям — к себе. Переоценивать свои возможности было ещё более наивно, чем надеяться на счастливый конец их опустошающей страсти. Когда Хёнджин остался стоять у подножия мраморной цитадели своих амбиций, а Ёнсо в последний раз прошла по липовой аллее к кованым воротам желанной свободы, то скрипнули не только петли калитки. Внутри трещали сухие стебли когда-то распустившихся фиалок. …осталась лишь труха. Сезоны времён года в сердце Калифорнии меняются незначительно. А вот перемены, произошедшие в сердце Ким Ёнсо — необратимы. Но весна всегда возвращается, пусть иногда с опозданием. Прошлый май Ёнсо так и не смогла запомнить, но, может, запомнит этот? — Я не знала, что мы будем обмениваться подарками, — признаётся она, неловко принимая у Чанбина свёрток. — Считай, что это праздничная униформа, — усмехается он, и Ёнсо вскидывает бровь, глядя на него исподлобья: — Я больше здесь не работаю, — напоминает она, уже не чувствуя прежней тоски по этому месту. Здесь всё родное, и сюда приятно заглядывать время от времени. Но предложи кто-то Ёнсо отмотать время вспять, она бы отказалась. Менять там что-то было бы по-детски. Да и если бы была возможность переместиться в тот проклятый день, когда Суа прислала адрес особняка на Кэролвуд Драйв, Ёнсо бы всё равно вышла из такси. Добровольно бы пересекла черту живой изгороди, словно не боясь дикого зверя, затаившегося в густых зарослях. И даже зная финал их истории, она бы снова и снова переступила порог его дома, в надежде, что так будет правильно. В их последнюю встречу она твердила лишь об ошибках, которые они совершили. Не всякая любовь приходит, чтобы навсегда остаться, но каждая пытается чему-то научить. Её уроки Ёнсо пришлось хорошо усвоить, потому что на подобных экзаменах списывать не у кого. — Открывай уже. Похоже, отказы не принимаются. Ёнсо лишь закатывает глаза и всё же тянет один язычок ленты, с лёгкостью развязывая декоративный узел. Подарочная упаковка скрипит мнимыми шагами по несуществующему снегу, и пальцы утопают в мягкой вязке рождественского свитера. — Именной? — улыбается Ёнсо, замечая первую изящную букву в имени «Райли». Когда её каждый день называли чужим именем, то всё было так легко. Ёнсо — плохая актриса, и эта роль ещё одно доказательство. Человек, который её так называл, будто каждый раз признавался ей в любви. Ёнсо не жалеет о том, что наговорила и что сделала. Молчание — самое большое в её жизни сожаление. Её заочное признание на краю опустевшего бассейна их насильно осушенных отношений вовсе недостойно Ли Минхо. Ёнсо многое смогла отпустить, но, почему-то, не это. — Часть команды — часть корабля, — Чанбин гордо цитирует «Пиратов карибского моря», вызывая у Ён очередную неконтролируемую улыбку. — Можешь переодеться в подсобке, — он кивает в сторону двери, за которой до сих пор пустует шкафчик, когда-то принадлежащий Ёнсо. — Только Эшли не напугай. Она тоже свой подарок примеряет. И на мгновение кажется, что абсолютно ничего не изменилось: та же закусочная, те же лица постоянных посетителей, та же Эшли, солнечные кудряшки которой невозможно ни с чем спутать. — С Рождеством! — Ёнсо окликает её с порога, и Эш тут же оборачивается, как будто даже теряясь: — Ёнсо? — переспрашивает она, хотя очевидно же, что Ён не настолько сильно изменилась, чтобы были сомнения. — Нет, Санта Клаус, — закатывает глаза она, подходя ближе. — Обниматься не будешь? Секундное замешательство тут же сменяется искренней радостью, и Эшли поспешно притягивает Ёнсо к себе, заключая в объятия. — С Рождеством! — поздравляет она, всё ещё обнимая Ён. — Почему не предупредила, что приедешь? Я же не подготовила подарок. — Я написала Чанбину. Ёнсо осторожно убирает руки, но Эшли не спешит отстраняться. — Я прибью его, — нарочно злится она, перебарщивая с агрессией, и всё же отпускает Ёнсо, делая полшага назад. — Как ты? — Тоже без подарка, — улыбается Ён, пожимая плечами и замечая на Эшли именной свитер в цвет стандартной салатовой униформы. — Забей вообще, — отмахивается Эш, будто это самое незначительное, что может произойти в жизни. — Мы так долго не виделись. Я уже думала, что ты вернулась в Корею. — Ещё минимум полгода я здесь. А дальше посмотрим. Из ближайших планов лишь получение диплома. Об остальном Ёнсо пока боится думать. Слишком много неопределённостей: в прошлом она уже достаточно пожила, а в будущее пока не торопится. Стоит уделить больше времени настоящему. — А с личной жизнью как? — практически в лоб выпаливает Эшли, чем скорее смешит, а не удивляет. В закусочной и правда всё как всегда: и обстановка, и любовь Эш к сплетням. — Если тебя мучает вопрос, не сошлись ли мы снова с Хёнджином, то нет. Мы даже не поддерживаем связь. Оборвать все концы было правильно. Соблазн набрать его номер был настолько велик, что пришлось сменить собственный. Если бы Хёнджин однажды позвонил сам — не важно: через день, через неделю или через полгода — Ёнсо бы не смогла сбросить звонок. Хван твердил, что жить без неё не может, но врал сам себе. Люди часто путают любовь с зависимостью, боль — с привязанностью, а пустоту — с необходимостью вернуть кого-то. Вот только это вовсе не про других. Пустота образовывается не потерей прочих людей, а потерей себя. И её невозможно заполнить ни алкоголем, ни хаотичными интрижками или новыми увлечениями. Всё это лишь ещё больше размывает меловую черту безжалостно обезображенной личности, отчаянно пытающейся выжить под натиском чужих ожиданий и собственных амбиций. Страх неудачи крошит души, превращая в пыль, уносимую над Голливудскими холмами. Голоса превращаются в эхо, а души — в черновик, исписанный чужими сценариями. И когда на кону стоит выбор: стать второстепенным персонажем в чьей-то истории или добиться главной роли в собственной жизни, ответ кажется очевидным. — Есть ещё вопросы? — нервный смешок цепляется за едва приподнятый уголок рта, и Ёнсо смотрит на Эшли, дожидаясь ответа. — Или, может, ты хочешь что-то сказать?.. — осторожно предполагает она, видя странные искорки в глазах Эш. — У меня появился парень, — Эшли едва наклоняется в её сторону, понижая голос, точно рассказывая самый большой в мире секрет. — Серьёзно? — искренне удивляется Ёнсо, хотя и так понимает, что Эш не врёт. У неё всё на лице написано, что сомнений быть не может. — А кто он? — Ты его знаешь, — как будто с толикой стеснения произносит Эшли, поглядывая за спину Ёнсо, словно избегая зрительного контакта. — Знаю? — удивляется Ён, понятия не имея, кем может оказаться любовный интерес бывшей коллеги. — Это кто-то из закусочной? — Да… — сладко тянет она. — Есть догадки? — Повар? — догадок нет. — Он уволился, — хмурится Эш. — Подумай ещё. — Просто скажи, — нетерпеливо выпаливает Ёнсо, не желая играть в эту дурацкую игру. Они с Эшли мало обсуждали личную жизнь. Когда была полная посадка, то все были заняты работой, а когда выдавалась свободная минутка, то Эшли предпочитала смотреть звёздные сплетни по телевизору. Когда-то она обмолвилась, что семья ей не очень довольна — как и многими в этой жизни. Прошлое Рождество она встретила в закусочной, потому что не хотела видеть родственников. Сегодня она снова здесь: глаза блестят, точно огни влюблённых гирлянд, а от волнения на щеках проступает румянец. Сегодня она счастлива — это самое главное. — Это Чанбин, — снова полушёпотом произносит Эш, а Ёнсо не может не обернуться в сторону выхода в зал, где за барной стойкой Чанбин наверняка сейчас приветствует очередных посетителей. — Да ладно? — она снова поворачивается к Эшли, замечая робкое смущение. — Поздравляю. Неловко осознавать новую реальность. Ёнсо привыкла воспринимать Эшли и Чанбина как своих коллег, а не парочку, которая тайно зажимается в кладовке между сменами, пока остальной персонал не видит. Всё-таки ничто не может длиться вечно. Инфантилизм Эшли остался где-то за пределами сегодняшнего дня. Жить своей жизнью намного ценнее, чем зависеть от чужой. Интересно, Эш до сих пор время от времени штудирует новостные порталы или же теперь звёздные новости для неё лишь фоновый шум? Похоже, это место действительно создано, чтобы стать пристанищем одиноких душ. Здесь можно повстречать свою судьбу где-то между заказом картошки фри и разлитой на полу газировкой. Именно тут Ёнсо с Минхо впервые встретились: он хотел завязать черенок коктейльной вишни в узелок, но вместо этого привязал к себе Ёнсо. За этим столиком они встретились в первый раз, здесь же и потухли их хрупкие звёзды. Сегодня сияют лишь гирлянды, развешенные по закусочной. Играют рождественские песни и смеются люди. Кто-то танцует посреди зала, а кто-то стоит у барной стойки, дожидаясь свой напиток. Эшли украдкой поглядывает на Чанбина и смущённо улыбается, когда он подмигивает ей, на мгновение отвлекаясь от приготовления заказов. Приятно видеть, как расцветает любовь. …когда-то Ким Ёнсо тоже довелось вдохнуть её аромат. Она не только впилась в кожу предплечий острыми концами звёздных сюрикенов. Ещё до того, как лепестки её начали гнить, беспомощно падая под ноги, её сладкая пыльца успела впитаться в саму кровь, заполнив собой весь организм. — Давно не виделись, — знакомый голос походит на щелчок выключателя. Ёнсо резко переводит взгляд на Криса, бесцеремонно садящегося напротив. А ещё секунду назад чёткие мысли начинают плыть, будто в её бокале — не шипучка, а крепкий абсент. — Его не будет, так что расслабься, — усмехается Крис, видя замешательство на её лице и делая глоток какого-то коктейля. — Да я не… — начинает мямлить Ён, но всё же берёт себя в руки. Она просто не ожидала увидеть сегодня кого-то из прошлой жизни — Ли Ноу тут точно не при чём. — Как ты? — резко переводит тему она, откидываясь на спинку кожаного дивана. Они никогда не были близки с Кристофером Баном. Видеть его не то, чтобы очень желанно, но отчего-то всё же приятно. Разрыв Криса и Алексис повлиял на Ёнсо сильнее, чем она могла предположить. Было сложно это принять, но где-то в этот момент и пошатнулась её вера в любовь. Не Ли Ноу разбил её розовые очки, а ошибка Алексис Вуд, о которой она горько плакала, сидя на кушетке в больничной палате. Её раскаяние было искренним, а слёзы прожигали сразу два сердца. Но сейчас Лекси, скорее всего, не оглядывается назад. Актёрская карьера идёт в гору — Ёнсо всё чаще и чаще видит её лицо по телевизору. Смогла ли она снова полюбить? Строит ли планы на будущее и помнит ли о случившемся? Как бы там ни было, Ёнсо желает ей счастья — Крис, возможно, тоже. Когда-то они все вместе лежали на пляже, напивались, веселились и тонули под звёздами, беспечно влюбляясь. Впереди была целая жизнь, а над головами бесконечное небо. Океан шептал неразборчивые подсказки, которые они пропускали мимо ушей, звонко смеясь с глупых шуток и ни о чём не беспокоясь. Возможно ли было в тот момент предположить, как круто изменятся их жизни уже через год? Что они больше не будут теми, кто играет в «две лжи одна правда» у костра. В конце концов, одной большой лжи оказалось достаточно, чтобы потопить не только правду, но и тех, кто в неё наивно верил. Воспоминания — бесценны. Но есть некоторые, которые Ёнсо всё же хотела бы сжечь. Развеять их прах над Голливудскими холмами, чтобы навсегда попрощаться. Они должны быть похоронены там, где родились — так было бы правильно. — Я буду поступать в полицейскую академию во Флориде, — неожиданно заявляет Крис, делая ещё один глоток и отставляя стакан в сторону. — Хотел уйти в армию, но отец… — он запинается, как будто сдерживается, чтобы не наговорить лишнего. — В общем, готовлюсь к экзаменам. — А разве для этого не нужна идеальная репутация? — вскидывает одну бровь Ёнсо, непрозрачно намекая на деятельность Кристофера Бана, которой он занимался последние годы. — Мой отец — шериф, — закатывает глаза Крис, будто это даже не подлежит сомнению. — С моей репутацией полный порядок. Чаще всего именно такие и надевают форму: кому в прошлом удалось уйти от правосудия. Но они не хотят убегать — они хотят контролировать. Осуждать Криса за это желание будет неправильно. Если бы Ёнсо могла проконтролировать всё на свете, то она бы это сделала. Если бы могла помочь каждому — помогла бы. Но её жалкие попытки обернулись лишь сломанными крыльями того, кого она попыталась однажды исцелить. Попытка Криса полностью изменить траекторию — восхищает. Может, он уже забыл об Алексис? А может, таким образом окончательно пытается убежать от своего прошлого. Ёнсо хочется спросить его об этом, но она не решается — это слишком личное. — Ты общаешься с ней? — он неожиданно сам поднимает эту тему, чем заметно удивляет. — Нет, — поджимает губы Ёнсо, всё же сожалея, что отпустила нить, связывающую их с Лекси. — А ты? — Нет, — вздыхает Крис и инертно тянется к бокалу, но замирает на полпути, опуская ладонь на столешницу. — Я много размышлял о случившемся. Но как бы я её когда-то не любил — не могу такого простить. Он даже не пытается прикрыть свою досаду фальшивой улыбкой или напускным безразличием. То, как Алексис с ним поступила — было чертовски бессердечно. И если бы Крис сейчас сказал, что он презирает Алексис Вуд за её поступок — Ёнсо бы это поняла. Но в его взгляде нет ярости, а в словах нет желчи. Он словно не злится на неё за случившееся, а как будто лишь сожалеет о своих принципах. — Мне жаль, что у вас всё так закончилось. — Мне тоже жаль, — кивает он, потупляя взгляд на несколько секунд. Ковыряет коротким ногтем шершавую поверхность стола, словно погружается в воспоминания, и Ёнсо не смеет его тревожить. Тоже смотрит куда-то перед собой, чувствуя привкус сладкой шипучки на языке и укол ностальгии. — Не хочешь спросить, как он? — голос Криса кажется чем-то далёким, и до Ёнсо не сразу доходит, что он снова обращается к ней. — Он? — переспрашивает она, совсем не понимая, что Крис имеет ввиду. — Минхо, — поясняет он. — Вы ведь больше не виделись с того дня, да? Рождественская ночь уже подходит к концу. Огоньки гирлянды отражаются от тёмных стёкол большого окна, будто светлячки, предвкушающие приближающийся рассвет. — Ты всё и так знаешь, — Ён снова смотрит ему в глаза, произнося это не как вопрос, а как утверждение. — Я всё ещё его лучший друг. …а он всё ещё её первая любовь. — Я рада это слышать. Боль, которую причинил ей Ли Ноу вовсе её не разрушила. На тот момент Ёнсо казалось, что планета сошла с орбиты и жизнь теперь летит в бездну чёрной дыры. Она никогда не скрывала свои шрамы от других — теперь и от себя не скрывает. — Если тебе интересно, то он в порядке, — зачем-то продолжает Крис. — Сейчас он с родителями на Гавайях. — Поэтому ты здесь? Не с кем напиваться на берегу океана? — усмехается Ёнсо и тут же прикусывает язык. …не стоило этого говорить. Но вместо колкого ответа Крис лишь тянется к бокалу и всё же делает глоток. Они оба сейчас здесь, потому что больше некуда пойти. Никто в этом городе не ждёт их под веткой омелы, висящей на входе. Никто в них не нуждается. Сейчас они могут жить сами для себя и наслаждаться свободой одиночества. Так почему же тогда настолько тоскливо вспоминать о том, что было? Потому что этого больше не вернуть? Молчание растворяется в смехе посетителей и рождественских песнях. Небо начинает походить на сапфировое платье, залитое грейпфрутовым соком, а макушки пальм тщетно цепляются за марлевые облака. Искры гирлянд скачут в стеклянном лимбе аквариумного окна, а Ёнсо смотрит на своё полупрозрачное отражение, точно заглядывая в морскую воду, свесившись с пирса. Улица вот-вот вспыхнет пламенем нового дня, а морская соль до сих пор покрывает кости тонким инеем прошлого. Всё, что Ёнсо когда-то чувствовала — никуда не исчезло. Хрупкие замки смыло приливом. Но песчинки любви, с которой она их когда-то воздвигала, забились под ногти, точно доказательство того, что даже самое незначительное оставляет свой след.

☆☆☆

В месте, где чувства закупорены в бутылки с винными пробками, легко запьянеть. Ведь стоит вскрыть хотя бы одну из запасов, то уже сложно остановиться. Пальцы не стягивает коркой засохшей краски, а на одежде нет следов масляных лепестков. …сегодня он просто смотрел — на своё отражение и застывшую на холстах любовь. Она ушла из его особняка и из его жизни. Возможно, ушла даже из сердца. Но всё, что он с такой любовью сотворил когда-то, навсегда замерло в моменте ноябрьского утра. Пропахло сочной апельсиновой цедрой, пропиталось первой росой. Хёнджину не больно жить — ему больно вспоминать. Спускаться в подвал и сталкиваться со своими ошибками — на винных полках или в рамах на мольбертах. В этом весь он: живёт, будто в бункере терзающих воспоминаний, притворяясь, что всё в порядке. Он ведь актёр — желанная статуэтка за лучшую мужскую роль на его прикроватной тумбочке каждое утро об этом напоминает. Глупо цепляться за то, что безвозвратно ушло. …Хёнджин сам её прогнал. Кричал, чтобы уходила, чтобы оставила его. А потом цеплялся до последнего вздоха, понимая, что натворил. …что они оба натворили. Меган великодушно взяла на себя все вопросы с судебным разбирательством над Шин Суа. Хёнджину не стыдно — он здесь жертва. Ему лишь больно, что Суа была близким человеком его Ёнсо. …его. Он ещё может её так называть? С тех пор они больше не виделись. Сынмин предательски встал на её сторону, а Хвану и возразить нечем. Угрожать увольнением было бы безрассудно с его стороны: Хёнджину нужен хоть кто-то, кому можно доверять, не считая Меган Уайт. Если бы с Ёнсо что-то случилось, то Сынмин бы точно сказал ему — Джин уверен в этом. Но время идёт, а когда-то любимое имя всё реже и реже звучит в этих стенах. …кажется, Хёнджин окончательно забыл его вкус. Пересохшие губы едва царапаются о фильтр, а язычок пламени после щелчка зажигалки мгновенно проглатывает конец сигареты, будто спешит выжечь всё то, от чего Хёнджину до сих пор не удалось избавиться. Он скучает не по Ёнсо, которая есть сейчас — они больше не знакомы. Он скучает по той, кто вытащила его ржавый велосипед из гаража, подарив ему вторую жизнь. По той, кто дерзил при каждом удобном случае, совершенно не думая о последствиях. Той, кто так отчаянно сопротивлялся своим чувствам, что лишь сильнее влюблял в себя. Как же сильно Хёнджин любил её. Не потому что должен, не потому что ему заплатили и это прописано в сценарии, не потому что это было выгодно для его карьеры. А потому что просто хотел. Хотел видеть её каждый день на своей кухне. Хотел слышать приглушённые шаги в другом конце коридора, когда она уходила на учёбу или на смену в закусочной. Ловить губами её смех, крепко прижимая к себе и не боясь пропасть. Тогда даже маленькое озеро казалось бесконечным океаном, а тонущая лодка была сродни Титанику. Если бы про их отношения сняли фильм, то он бы стал культовой мелодрамой. Только концовку Хёнджин бы переписал. Не из желания, что хочет изменить то, что имеет сейчас. А потому что никто не любит грустные финалы. …его сейчас многое печалит, но это и не конец. Дом украшен к празднику — Меган постаралась. Они с Грегом уехали на Рождество к его семье. Феликс с Элайзой в Париже — сегодня он сделает ей предложение. А Хёнджин один. Делает очередную затяжку и смотрит на рождественскую ёлку посреди гостиной. Нижняя губа трескается от кривой усмешки — даже тут всё фальшивка. Муляжные коробки подарков с пенопластом внутри бьют по самолюбию, будто пушечные ядра. Сегодня он всех отпустил по домам, а ему вот некуда идти. Его и здесь никто не держит, и там никто не ждёт. Густой дым обволакивает гортань. В этой комнате было много всего, но искренней была лишь любовь. У подножья мраморной лестницы и у входной двери. Даже когда Ёнсо уходила, то всё ещё любила его. …он тоже её любил. Сильно. Сильнее, чем мог себе когда-либо представить, и сильнее, чем мог позволить. Ёнсо сказала, что это погубит их — она оказалась права. Сломленный Хёнджин не так прекрасен, как влюблённый, но именно такое искусство чаще и превращается в мировые шедевры. Оно не всегда бывает привлекательным. Порой Хёнджину противно собственное отражение, а про баннеры по всему городу и говорить не стоит. Ему по душе не люди — ему по душе цветы. И самый прекрасный из них больше не цветёт в его тайном саду, что когда-то напоминал райский. Глухие шаги по мраморной лестнице кажутся такими же оглушающими, как и мысли. Он не думает о ней каждый день, но стоит прикоснуться к холодным перилам, как по коже тут же разбегается ток. Когда-то он сгорал от любви на этих ступенях, а сейчас — чахнет в одиночестве. …смириться с этим было сложнее, чем научиться заново жить. Дверь в гостевую комнату плотно закрыта. Хёнджин не уверен, кто последний раз открывал её. Но тут всё по-прежнему: незаконченная, но уже просочившаяся баночка крема на прикроватной тумбочке; резинки для волос на рабочем столе; цветочный горшок, в котором когда-то расцветала джакаранда, точно новая любовь. Шершавая кора засохшей ветки раздражает подушечку указательного пальца. …она больше не зацветёт. Пепел с непотушенной сигареты падает на пол, но Хёнджин игнорирует это. Лишь подносит к губам фильтр, делая затяжку, и тушит сигарету в пересохшей земле, оставляя на ней последний тлеющий бутон. …душно. Застоявшийся воздух густым полумраком предрассветного часа смешивается с горечью сигаретного дыма. И Хёнджин разворачивается к окну, резким рывком раздвигая шторы. Оконные створки нехотя отлипают от рамы, выпуская прохладный воздух и новый день. А матрас услужливо прогибается, когда Хёнджин садится на край кровати, будто только его и ждал. …хочется посмотреть на мир её глазами. Каким Ёнсо видела Хёнджина: сломленным или сильным? До того, как он прогнал её, и до того, как их счастливую жизнь расстреляли пулемётной дробью фотокамер, а он не успел закрыть её от пуль собой. Вначале Ён опасалась его, может, даже ненавидела. Потом отталкивала, не подпускала. …потом влюбилась. Она нуждалась в нём, как и он в ней, и в этой зависимости им не было равных. Годовая реабилитация помогла — по крайней мере, Хёнджину точно. Но ему хочется верить, что и Ким Ёнсо тоже удалось расправить парус перед долгим плаванием. Что она бесстрашно скользит по волнам собственной жизни, без якорей старых обид и тонущих воспоминаний. Всё вокруг молчит, и в этой тишине — правда, от которой не сбежать. Комната походит на аквариум, где пересохло всё, кроме картин их совместного прошлого. Из кармана спортивных штанов выпирают пачка Мальборо и зажигалка. Здесь больше не витает знакомый запах сладковатого парфюма. На этой кровати больше никому не снятся тревожные сны, а по утрам никто улыбается новому дню. Похоже, Хёнджин последний, кто любуется этим видом через открытое окно овдовевшей спальни. Колёсико зажигалки неприятно чиркает по коже большого пальца, и очередная дурная мысль вспыхивает в подсознании вместе с торцом сигареты, зажатой в зубах. Одновременно с дымом лёгкие наполняются приносимым с улицы воздухом. Тюли на окне разлетаются парусными складками, а с кончика сигареты падает остывающий пепел, пачкая чёрную ткань штанов на коленях. Он больше не тонет. Просто лежит на дне, плюхнувшись на матрас и раскинув руки в стороны. Дым очередной затяжки растворяется где-то под потолком, просачиваясь в едва заметную трещину необновлённой штукатурки. А внутри Хёнджина ничего уже не трещит, потому что давно рухнуло. Непрошеная свобода ощущается сигаретным фильтром, зажатым между пальцев, и горечью табака на языке. Рассвет скоро. В комнате становится всё светлее, а на душе — легче. Боль никогда не уходит, но со временем жить с ней становится всё привычнее и проще. Она оседает на коже высохшей морской солью, а с кончика сигареты слетает светлячок забвения, вспыхивая последней искрой и вгрызаясь в едва смятое покрывало. Мир замирает, и Хёнджин доживает этот момент, игнорируя, что его собственный начинает тлеть.

☆☆☆

Что бы ни происходило за высоким забором из живой изгороди, одно остаётся неизменным — покой предрассветного часа. Когда окончательно затихают слухи вчерашнего дня, а новые ещё спят, прячась в густых ветвях липовой аллеи, вместе с крошечными колибри. Работать в праздники для Сынмина не впервой. Тем более, что он сам хотел остаться сегодня в особняке. …никто не должен быть один. Хёнджин распустил всех работников — Сынмин отказался. Не потому что ему некуда пойти, а потому что здесь его присутствие намного важнее. Он как работал на Хёнджина и до знакомства с Ким Ёнсо, так и работает до сих пор. С прошлого декабря в особняке сменилось несколько горничных, практически полностью обновился состав телохранителей, а водитель Чонин подумывает о том, чтобы рвануть в Европу. Но для Сынмина в особняке целая жизнь. От заросшей плющом калитки, через апельсиновый сад, задний двор с бассейном и гараж. Через дальнюю кухню, проходя по длинному коридору первого этажа и сворачивая перед комнатой охраны в гостиную с лестницей, ведущей к хозяйским спальням. По белым ступеням главного входа, не сворачивая на липовую аллею в сторону кованых ворот, а проходя дальше, прямо под окнами сквозь идеально выстриженные мексиканцами кусты. На поле для гольфа, где в свежевыкошенной траве мелькают недозрелые яблоки потерянных мячей. А дальше, обходя по кругу искусственный пруд, в ту часть, куда гости никогда не доходят — к дому прислуги и собачьим вольерам. Обходя трансформаторную будку и попадая в тупик. Каждый день Ким Сынмин проходит этот маршрут по территории, лично проверяя обстановку. У всего здесь есть своё место, и Сынмин почётно занимает своё. Выходит на улицу, осторожно прикрывая за собой дверь домика прислуги. Слезинки росы едва поблёскивают на отросшей за праздники траве, преломляя солнечные лучи ещё не до конца проснувшегося солнца. Кипарисы приветствуют его, щекоча своими макушками апельсиновую корку, едва показавшуюся за соседними участками. Ветер колышет их, и шелест листвы напоминает звук глянцевых страниц только отпечатанного журнала. Хочется поскорее выпить чашку кофе, чтобы растворить последние грёзы, и Сынмин на мгновение прикрывает веки, будто желая досмотреть последнюю сцену прерванного будильником сна. Собачий лай портит идиллию, и Сынмина передёргивает, точно от фантомных судорог. Этой ночью его пёс Паппи наверняка вскакивал каждый раз, как мимо дома проезжал автомобиль или проходила шумная компания. …в Калифорнии Рождество тоже празднуют с размахом. Но этот лай не похож на скулёж соскучившегося животного. Доберманы начинают сходить с ума, врезаясь острыми мордами в прутья вольера, будто вот-вот их разорвут. Что-то не так. От умиротворяющей тишины не остаётся и следа, как только Сынмин резко поворачивает голову в сторону особняка, замечая, как над его крышей клубится алая заря. Треск черепицы походит на жуткое клацанье зубов, а ветер доносит пыльцу серого пепла, оседая на чёрном пиджаке Сынмина, пока он бежит через бейсбольное поле, то и дело поскальзываясь на мокрой от росы траве. И чем ближе он подбегает, тем гуще становится воздух. Слизистая в глазах начинает щипать, будто вот-вот тоже расплавится, но Сынмин через силу смотрит вперёд, пытаясь разглядеть обуглившийся тёмный силуэт. — Хёнджин! — кричит Сынмин и из последних сил прибавляет ходу. — Твою мать, Хван! — что есть мочи надрывает связки, пытаясь перекричать огненное дыхание разбушевавшегося пламени. Оконные стёкла взрываются, принимая эстафету от винных бутылок в погребе под дальней кухней. Из образовавшихся пустот то и дело выглядывают пылающие тюли, будто протягивая руки в мольбе о несбыточном спасении. Всё, что когда-то имело значение, больше не походит само на себя. — Чего ты стоишь? — минуя все формальности, Сынмин буквально налетает на Хёнджина, толкая его в плечо в попытке привести в себя. Но тот лишь покачивается болванчиком на лобовом стекле разбитого, в чужой жизни, кабриолета, не обращая на Сынмина внимания. — Ты вызвал пожарных? — Нет, — ровно произносит Хёнджин, точно заворажённый наблюдая за рождением солнца и смертью собственной мечты. — Тут же всё сейчас сгорит! — не унимается Сынмин, шаря по карманам костюма и с ужасом понимая, что не взял с собой мобильник. — Хван! — Сынмин протягивает к нему руку в надежде, что тот даст ему телефон. — Хван, очнись! Нужно позвонить в пожарную, пока ещё можно что-то спасти! Теперь он смотрит ему в глаза, и Сынмин замечает сапфировые блики в его когда-то потухшем взгляде. Кажется, впервые за этот год и Хёнджин, и особняк могут свободно дышать. Жаль, что не воздухом, а огнём. — Там больше нечего спасать, — голос Хёнджина смешивается с грохотом рухнувших только что балок второго этажа. В его взгляде нет ужаса или печали. В нём читается удовлетворение, вместе с тоскливой полуулыбкой прожигая на сердце Сынмина уродливое клеймо. — Самое важное я успел забрать. Он снова отворачивается, а Сынмин косится за его спину, где на границе липовой рощи стоит картинная рама с перепачканным кляксами синим бутоном. Хёнджин не смотрит на своё отражение, потому не замечает, как по лепесткам его души медленно стекают разноцветные слёзы расплавившейся от жара краски. Под рубашкой выступает липкий пот, и Сынмин проводит пальцем под воротом, оттягивая ткань, будто нащупывая рубец от верёвки невидимой дыбы. Пепел медленно оседает на тёмный асфальт, напоминая снежные хлопья, которых так не хватает Рождественским утром. А Хёнджин смотрит в распахнутые глазницы опустевших окон, наконец-то чувствуя желанное облегчение. — Тебе не страшно? — Сынмин наконец-то отрывает взгляд от ожившей краски, поворачиваясь обратно к Хёнджину. От его чёткого профиля отскакивают брызги огненного шторма, а угольно-чёрные волосы липнут к вискам и шее, будто пытаются проползти под кожу тонкими змейками. Но это не лицо человека, который лишился всего — это лицо того, кто наконец-то освободился. — Страшнее было бы остаться… — произносит он, обрывая фразу на полуслове. Поворачивает голову на Сынмина и смотрит так, словно немного разочарован. В воздухе повисает запах копоти и неозвученных слов «…таким, каким я был», которые Хёнджин проглатывает вместе с вязкой слюной, чувствуя, как неприятно стягивает горло, но как легко становится на сердце от наконец-то рухнувшего занавеса.