Стратегия главного злодея

      Помимо "неприятных нюансов", в сочинении Шэнь Цзю упоминалась девушка. Девочка. Талантливая, но самоуверенная, гордая и заслужившая множество других описаний, которые в водной тюрьме от Ло Бин-гэ в своё время наслушался учитель. И её взял на обучение великий благодетель, прославленный мастер, на чью репутацию за всю жизнь не упала и тень от крыльев бабочки. Взял он её исключительно из-за благородных, бескорыстных помыслов. Чего же ещё ожидать от столь просветлённого бессмертного? За весь текст Шэнь Цзю ни разу не проронил ни одного дурного слова в адрес хозяина Цветочного Двора и ни разу не усомнился в его благочестии. Напротив, превозносил любые его подвиги и многократно усиливал его славу. Всё это выглядело так чересчур, что у Ло Бин-гэ почти ныли зубы от такого количества сахара. Хотел ли учитель таким образом показать, какова на вкус сладость нежных слов Ло Бин-гэ во время отрывания рук или просто издевался, понять было сложно. И хотя старый совершенствующихся действительно не был публично уличён в пороках, на роль святого никак не тянул. По крайне мере, будущий император помнил, как его старый благодетель вручал ему пыточные инструменты "облегчить душу в компании Шэнь Цзю". Судя по их новизне, они использовались не один год. Тогда это было не важно. Даже глава Юэ, претендовавший на святость куда больше, покрывал убийцу детей. И Ло Бин-гэ, разочаровавшись во всех, не удивлялся взяткам, которые принимала самая богатая школа от родителей учеников. Не это ли хотел показать Шэнь Цзю? Того, что Цветочный дворец, в который юный демон когда-то вступал, был ничем не лучше школы, в которой он попал под покровительство подонка? Но это тоже было неинтересно. От старого хозяина Цветочного двора Ло Бин-гэ и не ждал многого.       Интереснее стало позже, когда в юности та девушка, пригретая благодетельным хозяином двора и которую он намеревался сделать одной из своих приближённых, несмотря на весь комфорт, знания и богатства, дарованные ей, оказалась неблагодарной тварью. Шлюхой, променявшей на демонический член, любимых шисюнов и шимей и, конечно же, своего учителя. Весь мир совершенствования видел эту подлость. Столько свидетелей не могут ошибаться. А воспользовавшись этой шлюхой, демон решил пополнить свои скудные запасы сокровищ, сокровищами заклинателя. Узнав эту великую тайну, хозяин Цветочного Двора организовал великий поход справедливости. Все на одного не ожидающего нападения демона. Несправедливо? Напротив, если враг премерзкий, любая подлость против него становиться подвигом. Таким образом, благочестивый хозяин Цветочного Двора стал практически светиться в темноте своей белизной. А неблагодарная демоническая подстилка… О ней больше никто ничего не слышал. Что с ней случилось? О ней обещал позаботиться её учитель. Естественно, он вёл себя до крайности достойно. Как же иначе?       Доказательством этого служило гадкое ничтожное чудовище, объявившееся через несколько лет в мире совершенствующихся. Как и полагается таким ублюдочным тварям, оно тянулось к себе подобным. Нашло себе не менее мерзкого учителя, на фоне которого даже оно казалось невинным лотосом. Всюду ходило за ним, впитывая только пороки и притворство, а после съело его кости и мясо. Надело его кожу и тоже стало выглядеть благородным, красивым, талантливым заклинателем, но действовать его способами. Ведь чудовищу мало было превзойти учителя в благородстве. Нужно было ещё превзойти его в мерзости! А то вдруг кто-то подумает, что есть что-то настолько дрянное, что юному чудовищу не по плечу! Ещё начнут клеветать и сравнивать! Поэтому чудовище сунуло своё смердящее рыло в каждый грех учителя и повторило, но большее количество раз. Заново осквернило каждую деву, осквернённую учителем. Узнав, что учитель спалил один дом с детьми и женщинами, оно спалило двенадцать пиков с большим количеством детей и юных женщин. Учитель не обращал внимание на одного талантливого, но туповатого ребёнка? Чудовище наплодило себе сотни таких же талантливых и туповатых детей, которые ему были совершенно не нужны, и на каждом из них продемонстрировало, как ему плевать на молодое поколение. Правда, нашлись парочка человек, кто сказал, что чудовище мелковато. Что надетая на него шкура учителя, может, и тесновата в боках, а вот ростом явно выше, ведь учитель делал все эти гадости из порыва души, а не потому что боялся малодушно проиграть в росте кому-то. Но таким быстро вырвали языки. Раз некому говорить, значит, возражений не существует.       Но и этого оказалось мало. Кто-то да помнит, как чудовище виляло хвостом, стелилось под ноги и заглядывало в глаза. Значит, надо сожрать и их! И тех, кому они это рассказали! И остальных, кто слышал, как чудовище жалуется на судьбу и жестокость учителя, не пожелавшего добровольно скормить ученику свои кости. А жаловалось чудовище на горькую судьбу постоянно. И этих неблагодарных вдов, потерявших мужей и детей из-за чудовища, и этих слепых нищих, что не видели слёз чудовища, но чувствовали, как дрожала под ним земля, в противовес тоненькому пению, и этих неблагодарных сирот, оказавшимися никому не нужными демоническими рабами, потому что их отцы не пожелали отдать чудовищу своих жён — всех надо пожрать!       Весь мир сожрало чудовище, да всё не то. Слишком быстро всё вышло, невкусно. Слишком большими кусками пришлось заглатывать. И всё из-за этих тварей, названных людьми. Тыкали они в горло чудовища своими палочками, когда их заглатывали. Царапали его нежный рот да аппетит портили. И решило чудовище выплюнуть всё и пожрать заново. Но теперь медленно, пережёвывая каждую деталь, лёжа на боку с девицами, что вместо великих заклинательниц решили стать обычными продажными девками. Как и мать чудовища. Но и здесь жизнь обидела бедное чудовище. Стоило открыть пасть пошире, так все разошлись в стороны, не догадываясь о том, как нелегко заново жрать так много. А единственный зритель был слишком высок и смотрел поверх головы чудовища, даже когда оно стало на задние лапы. Решило тогда чудовище начать всё опять заново, откусив ему ноги предварительно. Но единственный зритель оказался слишком мал. Смотрел между коленей чудовища и размер пасти не оценил. Решило чудовище усадить зрителя напротив себя, да он отвернулся, потому что в другой стороне пейзаж был красивее…       То, какое бесконечное количество раз чудовище страдает, пытаясь привлечь внимание зрителя, занимало больше половины свитка. Шэнь Цзю недаром был мастером искусства. Ни одно оскорбление не повторил дважды! Сколько лет он непрерывно думал об ученике, упражняясь в остроумии?       Ло Бин-гэ мысленно усмехнулся. Как ловко учитель облил грязью всех, кого хотел, а о себе упомянул лишь вскользь. Не оправдал себя, не переписал свою историю — просто не упомянул. А вот обе его матери… Добрая прачка была, с его слов, слабой и слишком податливой. Родная мать — дерзкой распутной женщиной. Отец… просто небесный демон. Просто ли? Ло Бин-гэ действительно желал бы узнать: учитель ничего о нём не знал или просто не нашёл, к чему придраться? Учитель — и не нашёл? Впервые за четыре жизни Ло Бин-гэ заинтересовала личность его отца.       Узнать что-то о отце выпала возможность лишь при "знакомстве" с хозяином Цветочного двора. Ло Бин-гэ проверил вдоль и поперёк память выживших лордов Цанцюн. Никто ничего не помнил о небесном демоне. А вот торопящийся просватать за перспективного заклинателя хозяин Цветочного двора поспешил пригласить юношу в гости. — Вы были знакомы с моей матерью? — спрашивал Ло Бин-гэ, делая вид, что отпивает вино. — Мне не довелось с ней познакомиться. Но когда-то я встречался с человеком, который тоже утверждал, что сталкивался с ней, и я на неё похож. Он говорил, — будущий император подавил смешок, — что она была невыносимой, дерзкой и неблагодарной. — Ну, не настолько, — не ожидавший этих слов старый хозяин Цветочного Двора покашлял в кулак.       Ло Бин-гэ приподнял бровь. Он рассчитывал на более горячие возражения, которые и последовали через небольшую заминку. — А кто был моим отцом? — Увы, ваша мать была достаточно скрытна, — развёл руками собеседник.       В первой жизни всё было так же. Тема отцовства была напрочь закрыта. Не так сложно было догадаться, что кое-кто кое о чём умалчивает. Просто раньше Ло Бин-гэ не интересовала эта тема. Теперь же не встреченные своевременно оправдания его матери побудили Ло Бин-гэ перерыть каждую крупицу памяти любого живого свидетеля. О самом отце особенно ничего узнать не удалось. Да, что-то между ними было общее, но не особенно. А вот то, как Тяньлан-цзюнь, думая, что любимая его предала, обронил: — Она такая жестокая и беспощадная. Наверное, за это я и полюбил её так сильно.       Ло Бин-гэ почему-то пробрало. Что-то было в этом, какое-то странное тепло. Непонятное и тревожное. Ша Хуалин тоже была той ещё бестией, и за эту свирепость и неповторимость он и любил её. Где-то она даже превосходила его. Например, Ло Бин-гэ никогда не ел плоть своих врагов. Но Ша Хуалин была свирепа к врагам и соперницам, а с ним всегда превращалась в ручную тигрицу. Но если бы она его предала… Нет, он не смог бы её даже любить, не то что так отзываться. Или смог бы? Узнать это было невозможно. В каждой жизни Ша Хуалин оставалось настолько же устойчиво верной, как и его учитель упрямым.       А выяснив, что история с его матерью была далека от той, что он услышал в первой жизни, Ло Бин-гэ закрыл старого хозяина Цветочного двора в соседней камере, рядом с той, где держали его мать. С той же, где он и сам "беседовал" с учителем. Как странно. Она сумела выбраться из неё, а учитель нет. Она не смогла отомстить своему врагу, хоть и была свободна, а он, столько раз сдыхая, всё же обеспечил похотливому старику вечные муки. Только ли старику или у него были и другие враги, которыми он собирался "занять" вечность Ло Бин-гэ?       Но самым большим изумлением будущего императора было увидеть свою мать в чужих снах. Как она похожа была с ним лицом, любимыми приёмами, мимикой, жестами, умением одевать мягкую личину, но править жёсткой рукой. Его мать тоже предпочитала чёрный, умела использовать чужую влюблённость, использовать смехотворные слухи, ловко плела интриги. Ло Бин-гэ сомневался, что её подруги были ей в душе так же близки, как она им. А к юношам она питала значительно меньше страсти, чем к своим жёнам. Возможно, она уважала учителя. И впитывала его методы так же охотно, как в будущем её сын. До того как влюбилась. Её родители были уже мертвы к её заключению, так что имела ли она настоящую привязанность до знакомства с Тяньлан-цзюнем, Ло Бин-гэ не смог выяснить. А ещё, помимо того огромного, понятного и родного, что он в ней увидел, было что-то ещё. Знакомое, но не сразу узнаваемое. Сначала…       Однако стоило ей оказаться в водной тюрьме, как его дыхание сбивалось даже во сне. Она оказалась в той же камере, что и Шэнь Цзю, её подвесили на те же цепи, пытали теми же инструментами. Ло Бин-гэ не мог не узнать свой любимый — у него был скол на ручке и такой же рисунок ржавчины. Только когда ему дали его, на деревянной ручке было три впитавшихся красных пятна. И теперь будущий император видел, как они появились. Старый хозяин Цветочного Двора отдал ему инструменты, покрытые кровью родной матери!       Но самым… впечатляющим было то, как стойко она держалась. А самым ужасающим — как она бледнела, скалилась, плевалась и насмехалась над своим мучителем другими словами, но интонациями Шэнь Цзю. В тюрьме она вообще стала удивительно похожа на учителя сына. В ответ на раны, нанесённые её телу, била обидчика словами. Иногда весьма витиевато и двусмысленно. Не все её реплики были понятны Ло Бин-гэ, но основной посыл он уловил — спускаясь ко мне в темницу, ты всегда будешь получать пренебрежение и отвержение. Если ты хочешь, чтобы твоя боль прекратилась, оставь меня в покое. Но ты слишком слаб, чтобы отказаться от меня, и сам будешь вечность мучать себя, натыкаясь раз за разом на мой стальной характер, как на копьё. Раньше Ло Бин-гэ был слишком ослеплён обидой и гневом, чтобы увидеть себя со стороны. В новых жизнях, после первого самоубийства, если подумать, Шэнь Цзю говорил то же самое, но более прямо. Конечно, будущий император понимал намёк и злился, но всё же считал, что имеет право не отпускать и требовать возвращения своего душевного покоя, украденного учителем, любыми методами. Потешался ли Шэнь Цзю над над его упрямством, давая понять, что этот самый поиск покоя приведёт к ещё большему горю? Вот только видя учителя один-два раза за жизнь, Ло Бин-гэ уже успел понять — отступать некуда. Годы до их встречи полны ожидания, предчувствия, опасения и желание поскорее высказать претензии. Хотя Лю Цингэ назвал бы это "удовольствие" поругаться и сцепиться. Годы после смерти учителя — подготовкой к новой встрече, вычислением прошлых ошибок, предугадыванием новых действий. Упав в бездну, он попал в болото, из которого вытянуть мог только учитель, который вместо того, чтобы протянуть руку ученику, упрямо наступал на голову.       И всё же смотреть, как мать и хозяин Цветочного Двора разыгрывают ту же сцену, было неприятно. В отличие от мерзкого старика, Ло Бин-гэ не ударил первый! Хотя старик, наверняка, уже имея опыт со строптивой ученицей, подтолкнул будущего императора вести беседы с таким строптивым учителем не просто так. Он знал, какой будет итог. Он хотел этого. Это была месть отказавшей ему девчонки? Даже после твоей смерти всё, что от тебя осталось, принадлежит мне? Поэтому ему так важно было зваться "учителем" для Ло Бин-гэ? Стать самым незаменимым. Как глупо. Что бы ни случилось с матерью Ло Бин-гэ, она была давно мертва, и ей было всё равно. В своей новой жизни она уже не вспомнит о прошлом.       Даже он, демонический император, после смерти учителя растерял интерес к переделыванию мира. Какой смысл, если в это нельзя тыкнуть носом врага? Да и голову Шэнь Цзю он оставил именно для того, чтобы вспоминать былое удовольствие от заслуг. И именно поэтому загнал их всех во временную ловушку. Ведь во временной ловушке учитель никогда не сможет забыть и уйти в другую жизнь. Ведь даже когда Шэнь Цзю был мёртв, он просто ожидал возможности заново родиться, чтобы вспомнить о Ло Бин-гэ, прийти на новую встречу со своим учеником.       А ещё будущий император отчасти понимал ненавистного старика. Его мать, замученная и грязная, но всё равно красивая и убийственно-холодная, харизматичная, беспомощная, но всё равно непреступная. Она казалась самой высокой и опасной заснеженной вершиной, которую хотелось покорить. Её непоколебимость выделяла её из тысячи других красавиц, встреченных старым дворцовым мастером. Да что там, сам Ло Бин-гэ, получивший десятки тысяч женщин за эти жизни, готов был бы расстаться даже с Ша Хуалин и Лю Миньянь, если бы это гарантировало ему завоевание такой женщины, как его мать. Но такой женщины больше не существовало. Существовал только Шэнь Цзю. Да и то лишь потому, что в последний момент Ло Бин-гэ успел ухватить его ускользающую душу за хвост. И всё же увиденное наталкивало на мысль — а если бы учитель родился женщиной, всё стало бы проще? Вряд ли бы он был более податливый, чем Су Сиянь. Но если бы сам Ло Бин-гэ задумался об учителе раньше, чем увидел свою жалкую копию и подделку, могло ли это что-то изменить в итоге?