Стратегия главного злодея

      Взрослеть с открытыми демоническими способностями оказалось непривычно и не очень приятно. Более резкие вспышки гнева, чем бывали прежде в этом возрасте, неожиданно накатывали на Ло Бин-гэ, что в принципе для демонёнка было нормально. Его собственные дети не раз, вспылив, кусали прислугу за ноги или мстили конкурентам матери. И собственных детей за подобные проступки Ло Бин-гэ никогда не осуждал, за исключением пакостей уж совсем любимым жёнам. Такова была демоническая природа — сильнейший всегда должен демонстрировать, что он сильнейший. Всегда должен был быть недосягаемо сильным и до невозможности мстительным! И даже такому правителю постоянно приходилось публично убивать слабых, самонадеянных гордецов, которые по одиночке или скопом пытались отнять его трон. Ни разу не проигравший ни одной битвы с тех пор, как взял в руки Синьмо, Ло Бин-гэ удачно выживал благодаря методам, которым его научила Ша Хуалин.       Но у его отца были совершенно другие взгляды. Он постоянно настаивал на сдержанности Ло Бин-гэ. По его словам, чем сильнее демон, тем сильнее он должен контролировать свои эмоции. Ло Бин-гэ не понимал и злился, порою он ненавидел отца, который не смог удержать своё царство, а теперь учит его. Ненавидел за то, что, пока мал, вынужден подчиняться. Ненавидел, пока однажды не встретил крохотного Мобэя. Он так и не познакомился с ледяной детской версией своего верного помощника. Они даже взглядами синхронно не обменялись. Но поведение Мобэя уже тогда отличалось от той же страстной ярости Ша Хуалин. Прежде Ло Бин-гэ думал, что причиной тому холодная природа Мобэя. Теперь же появились сомнения. Ша Хуалин имела отца, но росла предоставленная самой себе. Осиротевший Мобэй был под строгим надзором дяди, который до поры до времени контролировал каждый его шаг и по этой причине плотно занимался воспитанием племянника. Представив схватку с Ша Хуалин и Мобэем, Ло Бин-гэ всё же поставил на ледяного демона. Ярость придавала Ша Хуалин сил и устрашения, но она могла слишком сильно увлечься, и ей требовалось прикрывать спину. Будь она на месте своего мужа, то случайно бы убила Шэнь Цзю ещё в первый год жизни того в водной тюрьме. А значит, к словам Тяньлан-цзюня стоило прислушаться. Да, он сам пал жертвой своих чувств. Как и его убийца. Но даже Шэнь Цзю, ни разу не давший понять, насколько дорог ему отказавшийся от него мир, порою терзался страстями, когда не знал, что ученик не трогает его, но наблюдает через кровяных паразитов. Его сердцебиение, дыхание, спазмы горла, онемение конечностей говорили ярче, чем любые бранные слова.       Но находиться сложно было не только с отцом. Су Сиянь оказалась неожиданным испытанием. Любить её было ещё сложнее. Сначала Ло Бин-гэ думал, что причина в том, что он невольно сравнивает её со старой прачкой. Прачка любила его без всяких условий, отдавала всё, что только могла, и сделала его центром своей жизни. Ло Бин-гэ впитал её любовь, научился любить так же и взамен отдал всё, что только мог. Родная мать тоже любила, но иначе. Её любовь была крепкой и, как показали все предыдущие жизни, отчаянно жертвенной, но при этом она будто контролировала сына. К слову, Су Сиянь контролировала всех, даже мужа. Она почитала за благо тщательно измерить, прежде чем что-то дать. И если Тяньлан-цзюнь, по её мнению, слишком баловал сына, она одёргивала и отца. Даже Шэнь Цзю был нежнее к Нин Инъин! Неизвестно, как бы сложились отношения Ло Бин-гэ с матерью, если бы однажды, думая, что он ещё слишком мал, Су Сиянь очередной раз не отчитала мужа при сыне. Так Ло Бин-гэ узнал, что она просто боялась. Понимая, что он станет наследником, окружённым придворными хитрецами, она стремилась научить его опасности жизни. Су Сиянь считала, что бесконечно и бескорыстно ребёнку нужно отдавать только собственную любовь. Всё же остальное нужно давать, но чтобы немного не хватало. Тогда, по её мнению, сын вырастет, зная — если хочешь что-то получить, добудь это сам.       Ло Бин-гэ не мог с ней согласиться. У него было изобилие изнеженных отпрысков, купающихся в достатке, оказавшихся достаточно отчаянными, чтобы покуситься на императорское ещё при жизни отца. И хотя он не мог до конца понять Су Сиянь, её истинные мотивы немного его успокоили. Немного.       Он искал другие причины, отчего его так тянет к матери, хочется вцепиться в неё и не отпускать, но одновременно с этим видеть её высоко поднятую голову, слышать слова, обращённые отнюдь не к нему, отчего-то было невыносимо.       Лишь став немного старше, с большой неохотой он признал — причина не в его матери, а в Шэнь Цзю. Точнее, в их общих чертах. То, как мать и отец общались, очень напоминало то, как вёл себя его учитель с окружающими. Не забывая напомнить, что она уделяет кому-то время, потому что великодушна, а не потому, что Тяньлан-цзюнь настолько прекрасен. Естественно, так было не всегда, но эти замашки порою перепадали и Ло Бин-гэ, если мама считала, что сын слишком настойчив. То, как резко она прерывала беседу, чтобы поправить, не понижая голоса, даже если рядом были слуги. То, как её невозможно было уговорить отдать лишние минуты внимания, если она считала, что у неё есть дела поважнее. Всё это приводило в бешенство. А взбешённый сын Су Сиянь не нравился, так как она считала такое поведение признаком избалованности. А с таким поведением Ло Бин-гэ мать боролась весьма яро. Не побоями, не упрёками, не лишением сладостей или игрушек. Главной её стратегией было — если ты ведёшь себя так, как мне не нравится, я тоже буду вести себя с тобой так, как не нравится тебе. Проще говоря, она становилась холодной и отстранённой. Ещё проще — почти игнорировала. Ло Бин-гэ закипал, едва не выл внутри в такие моменты. Мало того, что его так оприходовал учитель, так ещё и родная мать, которая должна любить его просто за то, что он её ребёнок, вела себя, как последний, тот самый подо… Но потом он вспоминал, как отчаянно она защищала их семью в прошлых жизнях. Какие тёплые, полные любви и скорби слова говорила ему, прощаясь. Снимала зимой последнюю одежду, чтобы согреть его. Спасла не только его жизнь, но и его детскую свободу от старого хозяина Цветочного Двора, и тогда он стыдился своих вспышек.       Отец реагировал иначе. Отец, которому тоже перепадало от Су Сиянь, улыбался ей, словно её словесные стрелы были направлены не на него. Иногда Тяньлан-цзюнь умел в несколько фраз подуспокоить или перевести гнев жены в иное русло. Он бесконечно болтал о всяких пустяках, ничего не значащих, а порою и абсолютно бессмысленных вещах и это работало! Одним упоминанием цветущей сакуры в разное время года отец мог невероятно разозлить или слишком быстро успокоить свою жену. Эти странные, глупые вещи оказались инструментами, имели над ней власть.       Ло Бин-гэ, который превосходил красотой отца, который превосходил его подвигами, у которого было три тысячи жён, не умел так манипулировать всего одной женщиной, которая любила его больше жизни. Не мог понять в чём прелесть очарования этих глупых, возвышенных слов, призванных служить лишь одной цели — заманить понравившуюся женщину в кровать. Да, послушав разговоры отца, он начал практиковать повторение некоторых фраз, делать задумчивое, романтично-глупое лицо, но это очаровывало лишь его ровесниц, для соблазнения которых ему никогда не нужна была поэзия. Его же учителя качали головами и утверждали, что он научился произносить слова, но не понимал их сути. Быть может, став старше, он сумеет обмануть их, заставить поверить, что наследный принц познал тайную мудрость, но ему никогда не обмануть отца. Никогда не обмануть Шэнь Цзю.       Шэнь Цзю… Он почти всегда до тюремного заключения отвечал на вопросы окружающих лордов соседних пиков витиевато и отрешённо, отчего те краснели, бледнели и скрипели зубами. С учениками он так не церемонился, и Ло Бин-гэ думал, что его шисюны злились из-за того, что он бросает им пыль в глаза, а они не заглатывают его наживку, в отличии от простых крестьян и наивных учеников, что топчутся рядом. Теперь же Ло Бин-гэ предполагал, что всё могло быть как раз наоборот. Не имея возможности напрямую высказать унизительную гадость своим шисюнам при простых смертных и не быть немедленно умерщвлённым на месте, учитель выработал свою стратегию. Теперь же Ло Бин-гэ бы ничуть не удивился, узнав, что, рассуждая об увядании ландыша, Шэнь Цзю оскорблял других заклинателей. И они это понимали! Понимали и злились на него за это! Все эти заносчивые заклинатели, которые превратились в куски мяса от одного взмаха Синьмо, понимали зашифрованные послания Шэнь Цзю, а он нет!       Теперь же вспоминать, как он злорадствовал, когда всё напускное благородство и лоск слетели с учителя в тюрьме, было неловко. Когда тот стал разговаривать с ним, как и полагается беглому рабу-головорезу — примитивными оскорблениями и бессмысленными отчаянными проклятиями. Не смеялся ли с него тогда Шэнь Цзю? Мог ли он считать, что примитивная речь выпивох из постоялого двора — единственное, что мог понять этот зверь? Так ли это, Ло Бин-гэ спросить уже не мог. Всё это могло оказаться просто его фантазией. Но проклятый учитель довёл его до того, что даже когда не оскорблял ученика лично, Ло Бин-гэ сам себя оскорблял внутренним голосом. И голос этот был похож на голос Шэнь Цзю. Шэнь Цицню, когда, прикрыв губы веером от летящих в лицо лепестков яблони, он рассказывал Нин Инъин, что какой-то подохший два столетия назад поэт думал о рассвете.       Как бы сильно Ло Бин-гэ ни мучался в других жизнях, как бы ни вспоминал учителя до их встречи или после его смерти, эта мука никогда так не ела нутро души величайшего и сильнейшего будущего императора, как наблюдать за такой похожей на Шэнь Цзю Су Сиянь. А она словно чувствовала. Он прожил слишком много жизней, чтобы понимать — мать ищет причины его тревоги. Его тревоги, направленной на неё. Су Сиянь делала это искусно и почти неуловимо, но представить не могла, какую боль испытывает её слишком маленький ребёнок с, казалось бы, благополучным детством. Из-за того, что она похожа на Шэнь Цзю. Из-за того, что Шэнь Цзю похож на неё. Из-за того, что она была человеком, принявшим и полюбившим так похожего на него демона-отца. Из-за того, что демонёнок Ло Бин-гэ не смог добиться и сотой доли благосклонности, сделав всё, что только мог для заклинателя, так похожего на Су Сиянь.       Ло Бин-гэ завидовал своим родителям, завидовал их счастью и странному взаимопониманию. У Тяньлан-цзюня получилось проникнуть в сердце Су Сиянь. У Ци-гэ — в сердце Шэнь Цзю. И только он, герой и победитель Ло Бин-гэ, безнадёжно застрял на первом этапе укрощения этих строптивых душ — на стихах.       А потом у него появились брат и сестра. Они родились близнецами и, возясь с ними, мать начала уделять ему значительно меньше времени. Тяготившийся прежде близким нахождением рядом с матерью Ло Бин-гэ осознал, что теперь горе постучалось в его жизнь не только через воспоминания. Что счастья в близости к матери было значительно больше, чем боли. Но было поздно. Новые дети уже появились и, возможно, в будущем появятся ещё. А мать, мать всегда чувствовала в нём что-то. В его брате и сестре этого самого не было. Что если она будет любить их из-за этого сильнее?       Впрочем, он не остался один. Тяньлан-цзюнь решил, что его восьмилетний сын достаточно подрос, чтобы некоторыми нюансами обучения наследника заняться лично. Поразмыслив, Ло Бин-гэ нашел в этом преимущества. Отец никогда не сомневался, что его сын — смышлёный мальчик, и теперь они могли говорить более открыто. — Вокруг тебя столько красивых женщин. Почему ты женился только на матери? — Разве она не прекраснейшая из женщин? — Разве она не делает тебе больно? — не сдавался Ло Бин-гэ.       Тяньлан-цзюнь лишь удивлённо приподнял брови: — Разве я человек, чтобы бояться такой приятной боли? — Но ты же её муж, император! Ты мог бы… — Ло Бин-гэ развёл руки. — Я не знаю… Требовать бы больше уважения. Разве тебе не нужно уважение? — Всё и так меня уважают и боятся. — А она? — Она не боится. — Но и не уважает. — С чего ты взял? То, что она говорит тебе… — Твоя мать никогда бы не осталась рядом с мужчиной, которого не признаёт. И не стала воспитывать сына, которого не любила бы. — Тяньлан-цзюнь намекающе наклонил голову. — Даже родного. — Но тогда почему она с нами… так? — Тебе бывает больно от её слов? — Да! — В тебе говорит твоя человеческая половина. Люди более уязвимы. — Нет, я демон! Я мог бы быть больше человеком, если бы жил простой человеческой жизнью вместе с простой матерью-прачкой и бегал посыльным на базаре, но не так… Не будучи тем, кем я есть. Не императором. Не воином. — Ты ещё не то и не иное. Тебе никогда не избавиться от твоей человеческой части так же, как и от метки демона. И это хорошо. Ты можешь прочувствовать за двоих. Словно бы прожить две жизни вместо одной. — Нет, я демон. Прежде всего демон! — Ты заблуждаешься. — Нет, я знаю. Человеком бы я не выжил… — О чём ты?       Тяньлан-цзюнь не удивился его странным словам. Кажется, даже искренне заинтересовался, и Ло Бин-гэ решился: — Был человек… он уверял, что я демоническое отродье, зверь. Он говорил это так жестоко… Очень жестоко. И сейчас я знаю, что он прав. Иначе его слова убили бы меня.       Отец отчего-то рассмеялся: — Этот человек давил тем, что ты демон, но демона бы это не взволновало. Он играл именно с твоей человеческой частью. Признавал тебя моим отродьем, зверем — кем угодно, но не человеком. Не это ли признак того, что ты очень хочешь быть больше чистокровным человеком, чем чистокровным демоном?       Ло Бин-гэ растерялся, не зная, что ответить. — Этот человек удивительно наблюдателен, — задумчиво добавил Тяньлан-цзюнь. — Я полагал, что ты умеешь скрывать свою душу почти ото всех, но он разглядел эту маленькую трещинку. Кто этот человек? — Не важно, он уже мёртв. — Жаль, мне было бы интересно с ним познакомиться.       Тяньлан-цзюнь не стал настаивать на подробностях. Ло Бин-гэ подозрительно на него уставился. С чего бы это отцу знакомиться с Шэнь Цзю? Могла бы его заинтересовать "мужская версия" Су Сиянь, если бы они познакомились? Мог ли учитель настроить Тяньлан-цзюня против родного сына? Гнев и ревность вспыхнули в душе Ло Бин-гэ и тут же погасли, потушенные стыдом. Тяньлан-цзюнь никогда не видел его первого учителя, не подозревал о его сходстве, а его интерес к уже не существующему Шэнь Цзю был обусловлен заботой о сыне. Он даже отложил свои высокопарные выражения, чтобы поговорить со своим наследником. — Я… я думаю, что немного помню прошлую жизнь… Там был человек, сказавший это... Я никогда не видел его в этой жизни. — Вот оно что, — мягко ответил Тяньлан-цзюнь. — И этот человек был похож на твою мать? — Не… немного. — Думаешь, она его реинкарнация? — Нет! Точно нет! Но… рядом с ней иногда так же больно, как и с ним. — Потому что она твоя мать? Или потому что он похож на твою мать? — Я не знаю. — Он был твоим родителем в прошлой жизни? — Нет. — Но был так же важен, как Су Сиянь. — Да. Нет! Не совсем… Я плохо помню.       Решив, что и так сболтнул слишком много лишнего для того, кто едва помнит прошлую жизнь, Ло Бин-гэ захлопнул рот и потупился. Но помимо неожиданной проницательности, Тяньлан-цзюнь обладал ещё одним симпатичным качеством, которое облегчает жизнь чистокровным демонам, — он не осуждал. — Для того чтобы разобраться в том, что тебя мучает, тебе нужно вспомнить прошлое. Есть техники, но ты ещё слишком мал для груза, который может навалиться на тебя из прошлого, — поразмыслив, рассудил Тяньлан-цзюнь. — Когда тебе исполнится лет пятнадцать, я найду учителя, что поможет тебе вспомнить. А пока запомни: тот человек и твоя мать — разные люди. Ты хочешь проводить время с матерью? — Конечно. — Значит, твоя любовь сильнее той боли, что ты помнишь. Наслаждайся своей любовью к ней, а со своею болью разберёшься, когда вспомнишь прошлое. — Но как? Как ты её любишь, после того, как… как она порою… — Всё просто, — рассмеялся Тяньлан-цзюнь. — Я знал, кого я полюбил. Я не желаю, чтобы она изменилась. В мире полно злых и добрых душ, но мне всегда хочется возвращаться только к ней. И если тебе хочется больше быть демоном, чем человеком, позволь себе наслаждаться независимо от того, боль причиняет тебе эта душа или радость.