Столпы творения

      Хлипкие шаги зловеще шуршали в саду, тянулись тонкой, неброской вуалью ко дворцу, по винтовым лестницам, вдоль плинтусов и факелов, кусая скользким ужасом тех, к кому не посчастливилось услышать их. Эридан тянул за собой больную ногу, хромал, изредка — глухой звук падения капли на пол перебивал его строевой, не иначе, шаг. Ни единого шаткого, неуверенного движения, хоть идти и было тяжело. За окном шуршали в бессветье кроны почти иссохших, обезвоженных деревьев, лапами стуча по самым нижним башням. Сколько живет, столько и думает — кому ума хватило построить дворец вверх дном?       Из-под пера Альбериха, что скрипело беспокойно по бумаге, сами собой вырисовывались слова:       «После военного похода Брутуса Третьего Затменного на Мондштадт, в Каэнри’Ах разразилась гражданская война, и длилась она четыре года. Ему противостоял великий Рейн — глава исследовательского отряда, предводитель восстания против деспотии. Рейн сам происходил из Мондштадта, но мотивация его была ограничена не только волей патриотизма, но и желанием вернуть часам прежний ход — не превращаться технократию в деспотию, то есть, свергнуть короля, вернуть государству истинный его путь развития — путь знания, науки, желания разгадать все секреты мироздания. В результате той гражданской войны, Рейн пал. После нее Каэнри’Ах поделилось на четыре части, из которых продержалось более года только две: южная и центральная…»       — Кэйа! — рявкнул Эридан, с силой оттолкнув от себя тяжелую дверь. — «Ваше высочество», — поправил его принц, и перо скользнуло вниз по странице, оставив редкую, тонкую линию и в самом низу — кляксу.       — Да вообще похуй, я не об этом, — солдат трясся, бегло бормотал, махал руками. Он уперся руками в стол, дернул Кэйю за плечо, вместе со стулом развернув его к себе, — Я ходил в разведку, встретился там с семейством Алой Луны. Которые еще приют детский держат, вспоминай, дрозд безмозглый, — Эридан держал руки на подлокотниках, не оставляя Кэйа маневра встать, — Когда приезжает твой отец?       — Завтра утром, — ответил принц, не вдумываясь, — Новости дерьмо. Радостного мало, — вздохнул он, — Попроси Дайна усилить охрану на путях. Мы без понятия, что у них в голове, но на всякий случай…       — Ты глухой? Они уже в городе, проезжали центральную площадь. Направлялись в сторону западного Каэнри’Ах, но дальше завернули — решил не преследовать.       — Вообще работать не хочешь, да? — цокнул Кэйа, плавно оттолкнув Эридана от себя.       — Ты сам урезал пособие для разведки в пользу развития кхемии, а я виноват, — фыркнул Эри, бросил взгляд на книгу, — Все еще свою историю пишешь? — он вчитался, и споткнувшись о знакомое имя, взял перо — зачернил его до неузнаваемости, — Пиши хотя бы правильно.       — Ну что ты сделал, — заскулил Кэйа.       — Тебя имя этого мудозвона волнует больше, чем то, что на вас, может, планируют покушение?       — Отец приедет — разберется. А тебя я в свои писульки лезть не просил. Ступай, свободен, — сквозь зубы процедил Кэйа, пытаясь магией вывести чернильные пятна. Жаль, что вместе с ними уходили и слова — хорошие, точные, правильные слова. Которые будто оправдывали весь тот ужас, что с каждым днем нависал все ниже и ниже над головой, уже упирался в макушку острием. Виноват Брутус, Рейн, революции, засуха, войны — но никак не самодовольство и тщеславие, которому они с отцом поддались, когда решили свергнуть диктатора и тирана. Быть может, тогда бы, останься сильный и властный, он, на месте — не приходилось бы бояться каждого шороха и каждого резкого вздоха. Оказались слабее, чем думали, и эта правда ядом разъедала нутро.       Эридан покачал головой, хромая, ушел из кабинета принца. «Жалкий» — одно слово, которым можно было бы рассказать о Кэйе, какой он, когда не придуривается и его никто не видит. Без напыщенной самоуверенности, безнадежный и подавленный. Поначалу пытался говорить, понимать, подбадривать, а после — на зло себе и на радость своей сути озлобился, зачерствел, какой-то частичкой души возненавидел. Возненавидит ли так еще кого-то? Безосновательно и отчаянно, невиновного, как утверждали все вокруг, и такого юного, глупого, у которого вся жизнь впереди. А Эридан почему-то был уверен — скоро эта жизнь оборвется. Не смертью, чем-то худшим. Чутье редко подводило, быть не совсем человеком — весьма полезно, пусть и никому не понятно.       На самом деле, вероятное покушение явно тревожило его не с такой силой, с какой все то, что случилось в старом доме, и то, куда это может привести. От Альбедо надо себя оградить, спрятаться, от самопрожденного чудовища, сбросить на чужие плечи эту ношу с голубыми глазами и мягкими руками, которые закончили картину, и закончат, наверное, живопись о Кэйе. Ему непременно казалось, что Альбедо, как и Эридан — чья-то пешка в этом плане. Что кто-то натравил на Кэйю его, как натравили они с отцом когда-то Нигредо на Брутуса. Кровь в жилах стыла, дыхание — точно кувшин с водой, что разбился о землю, остановилось и больше не начиналось.       От окатившего его ужаса временных параллелей Кэйа встал из-за стола, захлопнул рукопись. Со всей силы швырнул ее в стену, так, что бумага вырвалась из обложки и теперь нескромно выглядывала из-под синего переплета. Он лег на пол, в кучу своих черновиков, перекатился на бок, сжался весь, как еще не распахнувшийся бутон, и теряясь в догадках, в ужасе, зарыдал.       Эмоции для Альбериха — разменная монета. Любить для него — унижаться, беречь — пресмыкаться, заботиться — все равно, что убого ползать на коленях и гавкать, как-то делают его нелюбимые собаки. А тут это что-то, возникшее из ниоткуда, такое въедливое, как кровавое пятно, и расползается также, стремительно и липко где-то изнутри. Вспыхнуло б оно все костром. Как и его наработки, полные самообмана. Быть может, Брутуса такая любовь и поломала? Любовь, за которую стыдно, привязанность, которая у пиявок, которые вместе — такой жуткий обман, что вестись на него все одно, что добровольно забрасывать себя землей.       Что не так с Альбедо? Что не так с ним? Что не так с этим чертовым королевством, которое от попыток вернуть его к жизни — рушится, как и сам Кэйа от любого шага себе навстречу? Разбиваться в клочья, рвать себя, изнывать, из-за прощения и принятия. Из-за того, что детские игры в «око за око» больше не работают, а резвиться со шлюхами не дает и шанса какое-то новое, тяжелое ощущение, объявшее его с ног до головы, заковавшее, точно в тяжелые доспехи. Сбросить бы это все с себя, да не сбросится. Вот бы покушение удалось, вопреки всем стараниям хромого разноглазого солдафона без принципов и без целей по какому-то красивому звездному имени, вот бы он хоть раз потерпел поражение также, как терпит его Кэйа, каждый день, без перерывов, самому себе назначая себя же в палачи.       — Эй… — донеслось из-за приоткрывшейся двери, — Эри сказал, тебе тут помощь нужна… — промяукал Альбедо, пришедший на мольбы убраться.       Как же невовремя. Как же это мерзко, лживо, неправильно, как бы хотелось его выбросить из окна — да оно высоко, поджечь — так он не сгорит, напугать — да он все простит, идиот. Кэйа нехотя приподнялся, взглянул на него. Альбедо стоял в дверях, облаченный в прогулочное. Наверное, Рейн только вернула его во дворец, своенравная идиотка, выгуливала, чтобы не зачах, чтобы нравился, чтобы за него цеплялись и на него надеялись. Внутри вновь все сжалось, Альбедо, не опираясь на костыли, на своих двоих, бережно, не возникая, подкрадывался к Кэйе. Присел, поднял книгу, которой Кэйа бросил в стену, смахнул с книги грязь, поправил ее так, чтобы прошитая рукопись плотно прилегала к корешку, затем отодвинул ногой пару черновиков, чтобы не ходить по написанному, и Кэйа впервые за много лет сам увидел, какой в этой комнате пол. Он поставил книгу на полку, но зачем-то вверх ногами, а после, взглянув на Альбериха, присел перед ним на корточки.       — Что случилось? Ты не хочешь пойти прилечь на кровать? На полу ведь сквозняк, да и твердо… — вздохнул Альбедо, стряхивая с лица Кэйи мешающие пряди.       — Не хочу.       — Почему?       — Ложись рядом, поймешь, — Альберих подвинулся, а Альбедо, в непонятках, улегся. Поерзал, пошуршал, устроился поудобнее, смотрел глазами то в сторону окна, то в потолок, то в стену с книгами. А Кэйа смотрел на него, такого нетронутого, чистого, как он взмахивает своими белыми-белыми ресницами, как вздымается его грудь, и головоломка в голове, давно решенная, обрастала какими-то больными подробностями. Нет, ему не хотелось взять Альбедо прямо здесь, сейчас, на этом полу, пропало и желание с ним расправиться и придушить, перерезать ему шею или по-старинке повесить, наоборот, от взгляда на него становилось как-то тепло и спокойно, как будто в голове разрешался весь раздраженный гул, все тревоги распадались, как неудачные додумки с годами. Распадется ли когда-нибудь память о нем, об Альбедо?       Поначалу хотелось увековечить Брутуса. Того, кто за годы отрицания так прирос к Кэйе, что продолжил жить в нем. Сейчас хочется увековечить Альбедо. Самообманом прийти к выводам, что он, наверное, лучшее, что с Кэйей случалось. Он предложил лечь рядом, чтобы посмотреть на него. Задать себе вопрос — так ли ужасно то, что случись самое страшное, Каэнри`Ах окажется в руках Альбедо? Пьерро женится на Рейндоттир, Альбедо — претендент на трон лучший, и смотря на него, Кэйа понимал, правда лучший. Даже внешне больше тянет на каэнрийца. А душой так и вовсе — идеальное отражение всех нравов и ценностей, что помогут воскресить подземное царство.       — Не понимаю, честно. Мне неудобно, — Альбедо встал, навис над Кэйей тенью, в которой летали кусочки мела, и протянул ему руку.       — Ты где-то гулял? — Кэйа принял ладонь, признавая свое поражение. Мирясь со слабостью и униженем, в которые его загнал Альбедо.       И взаправду это все странно. Пить не хотелось, с того их путешествия Кэйа лишь раз уделил внимание самой красивой из фрейлин, что смог найти, но никому из них от той встречи приятно не было. Ни разу не потратил денег на неоправданно дорогие одеяния, не убегал с Дайном за город, чтобы напиться вдрязг, искупаться в озере в лесу. Даже отцу пару раз написал, хоть так и не отправил. Какие-то глупые чувства, слишком человеческие.       — Мама просила тебе не рассказывать, — заерничал с присущей только Эридану хитростью Альбедо. Переводя с кхемического на каэнрийский: «Спроси еще»,       — А я прошу рассказать, — Кэйа выпрямился перед ним, отряхнул свои бархатные брюки, и сверху вниз смотря на Альбедо, улыбнулся, — Спасибо, кстати, за картину. Она чудесная, — надавил комплиментом.       — Если обещаешь не пугаться, покажу. И не рассказывай никому, ладно?       — Обещаю, — как всегда, не вдумываясь, выпалил Кэйа. Он так обещал не проигрывать деньги в «Священном призыве», в который играли в самых забытых тавернах, обещал отцу, что не будет позорить его на праздниках, а сам напивался до таких степеней, что его уносили на руках по десять человек, чтобы уложить в кровать, что не пострадает на тренировках и в боях, а потом месяцами таился в лазарете, чтобы отец вновь шутил над его нерасторопностью и женственностью в бою — магия казалась Пьерро смехотворным зрелищем, — в общем, обещал почти все самое важное, что только можно себе представить, заранее зная, что обещание нарушит, и не чувствуя по этому поводу никаких сомнений или мук совести.       Но перед Альбедо он правда сдержал обещание.       Для Каэнри`Ах солнце сквозь трещины, которых за последние пару месяцев было найдено на два десятка больше, чем за весь прошлый год, явление редкое. Рабочие и труженики стали просыпаться намного раньше, однако, работать менее усердно. И в то утро, на которое они назначили встречу, покои Кэйи были непривычно залиты солнцем. Каждая стеклянная баночка, каждый пузырек и хрустальная кружечка с водой, не возвращенная в кухню, мерцали яркими звездочками, переливались радугой, только вот если для Тейвата такое утро — романтика, настоящее вдохновение, глоток бодрости и доброго настроя на весь день, в Кэйю такое вселяло ужас. Невзирая на то, как страшно подходить к окнам, и сквозь резные края рамы всматриваться в дыры там, где еще вчера была непроглядная тьма, Альберих улавливал в этом и что-то родное, близкое и знакомое. Как будто всегда, неосознанно, но тянуло туда, наверх, и с ужасом отторгало от всего каэнрийского, что хоть и было не менее дорогу сердцу, но инородно, порой, до боли, которую запить, заглотать, и не вникать.       Натягивая на себя рубашку, брюки на завязках, Кэйа неволей расковыривал старые раны, задаваясь теми вопросами, которые давно запретил себе задавать еще в глубоком детстве. Что там, на поверхности? Как живут люди под солнцем, все ли они смуглые, как он? Правда ли, что у них морковь, яблоки, в пару раз больше тех, кто растут на их землях, а для того, чтобы высадить сад, не нужно ставить сложнейшие и дорогие конструкции с орошением, отоплением и годами выводить каждый сорт, чтобы зацвел хотя бы один куст? По рассказам, что приносил с собой Дайн, Эридан, отец, люди там злые, но и в Каэнри`Ах Кэйа не то, чтобы часто встречал милосердных и радушных добряков. Хотелось бы увидеть, как расстилается на необъятные просторы зелень, как разливаются шумом и синевой ледяные и теплые океаны из тех книг, которые он тихо воровал у Рейндоттир еще в детстве, а она, кажется, спускала это с рук, если не специально подкладывала следующий том на нужное место, чтобы Альберих хоть так, но обучался чему-то кроме мастерства меча, магии и этикету. Застегивая сапоги, он думал, а есть ли там, в Тейвате, кто-то, кто сможет научить пить вино, вкушая и наслаждаясь, а не захлебываясь и давясь, есть ли те, кто умеет играть на бубне, чтобы его тому научить? Будет ли там кому-то дело до того, принц он или бастард, или вовсе никто не взглянет на его происхождение?       Альбедо постучал в его дверь аккурат к тому моменту, как Кэйа застегнул последнюю заклепку, а определил он, что это Альбедо, по звуку шоркающего мела. Рейн обещала, что с него перестанет так сыпать, но, видимо, это наступит еще не скоро, и он оставит на одежде, на полу, на уголках книг и блокнотов, кучу своих отпечатков, следов, остатков. Быть может, когда-нибудь они окажутся в чужих руках, и кто-то подумает — неопрятный хозяин, испачкал, не следил, а в руках тот блокнот или книгу держал приятнейший из всех, кого Кэйа знал. Распахнув дверь, он взглянул на Альбериха, который убирал волосы в косичку:       — Доброе утро, готов? — резво и с энтузиазмом, не свойственным обычно ему, молчаливому и меланхоличному, спросил Альбедо. Краем глаза Кэйа заметил, что он тоже заплел себе косичку. Улыбнулся от этого сам себе.       — Почти, и тебе доброе, — затягивая ленту, ответил Альберих, — Завтракал?       — Нет. Нас там накормят, только поспеши. Они не любят ждать.       — Кто — они? — Кэйа вздернул бровь, а по спине заиграли легкие мурашки. Он знал места, где обычно гуляет Рейн — это южное Каэнри`Ах, где кругом — засуха, трещины и гигантские вараны, от которых Кэйе не по себе, и западное — где торгаши готовы продать за пару монет такие несметные богатства, что в голове не помещается. Барахольщица и отшельница. И второго сына к ряду таким же делает.       — Да узнаешь! Любопытный больно, — как-то слишком радостно пролепетал Альбедо, а затем почти подбежал к Кэйе, схватил его за рукав и дернул в сторону двери, — Идем, ну!       — Ты какой-то больно радостный. Неужели те, к кому ты ходил, такие хорошие люди?       — Они не совсем люди, Кэйа, — подсыпал интриги Альбедо, отчего Альберих на мгновение застыл, — Все, хватит болтать. Шевелись давай, — точно в тоне Эридана бросил он. От этого Кэйа закатил глаза. Не от тех он понахватается, а потом перевоспитывай его.       Альбедо вел его какими-то окольными тропами, по которым, как Кэйа знал, чаще всего шатались мародеры и всякий сброд, отчего принца пробивала какая-то брезгливость и даже где-то с ее краюшка закрадывалось неуважение к Рейндоттир — как она посмела по таким-то закоулкам, забытыми не то, то Богами, а самими грешниками, водить такое невинное и хрупкое создание, как Альбедо? Хотя, с другой стороны, Кэйа вспоминал, что из себя представлял Эридан, и с легким холодком по спине задумывался: Альбедо хоть и нежнее душой, но телом, духом, химическим составом, крепче и непоколебимее, чем его предшественник, хоть и делался с целями более мирными, приземленными. Это закономерность ведь — каждое новое порождение кхемии будет сильнее, чем предыдущее, будет не таким хрупким и не таким легко управляемым. Это колесо даст оборот, Рейн честно говорила, что хочет создать идеал, а Альбедо — лишь одна из нижних ступенек к нему. Перерабатывая свою пищу для размышлений, он неволей кололся о мысль, что рано или поздно Альбедо найдется замена. От этого становилось не по себе. Считай, по собственной инициативе обрек кого-то на гибель.       Эти параллели себя и того, о ком не принято, срамно и неприлично говорить, подводя черту — Брутуса, доводили Кэйю до того, что он прекращал чувствовать свое тело, понимать, что происходит, и едва не валился с ног. Неужели избалованность и жизнь без обязательств приводит сюда? К тому, что хватаешь в руки контроль, которым не можешь управлять, и со временем он захлестывает тебя так, что сам сжимает в своих крепких лапах, не оставляя и шанса принять верное решение? Пару раз, Кэйа спотыкался: то о камни, то о неприятные мысли, а впереди воодушевленно, едва ли не вприпрыжку, шел Альбедо, его белые сапоги проваливались в пыль, лаковые отблески на носках на солнце переливались перламутром, а рукава-воланы, которые заканчивались на локтевом сгибе, после переходя в резные позолоченные наручи, делали его как будто широкоплечим и благородным, сразу он переставал казаться таким низким и худым. Да и вообще про него не скажешь, что он худой — с последней их вылазки в дом Альбедо раздался в плечах, руки у него из нежных и совсем уж детских стали неровными, с привычными людям складками, полосами, на шее, на лице, сквозь кожу уже не так явно проглядывались золотистые вены. В конце-концов, на ногах он стоит едва ли не увереннее Кэйи, которого выбивают из равновесия собственные мысли.       Боится. Конечно. И до сих пор. Но руки хочется приложить не к его шее, а к своей. Попросить прощения, что такой плохой сын, но в конечном итоге все равно в груди таилось сомнение — не это игра в поддавки с отцом? Не это ли признание в собственной слабости перед чем-то низменным, крестьянским, человеческим? Отказ от выученного хладнокровия и эгоизма ради какого-то мальчишки, который даже не человек. Его жизнь не стоит и выеденного яйца, если не считать те деньги, которые Кэйа отдавал Рейн для исследований и экспериментов, для трудов, но деньги — дело наживное, а Альбедо — явно же ошибка. Такая же, как и Эридан. Как только сохраняя от Богов независимость, начинаешь в них играть — это плохо заканчивается.       — Смотри, — Альбедо внезапно остановил его, схватив за лацкан пальто, показал пальцем куда-то вперед. Идея идти без лошадей, потому что тропы слишком узкие и опасные, нравилась Кэйе все меньше. Так невозможно было уворачиваться от его прикосновений, взглядов, другим знакам внимания, которые Альбедо-то — обыденность, а для Кэйи — слишком значимы, — Вон там обрыв, видишь?       — Да. От засухи. А за ним — бездна, — констатировал Альберих, — Знаешь, что люди от падения разбиваюся?       — Дурак что ли? — Альбедо нахмурился, — Не собираемся мы прыгать. Нас там встретят, — он улыбнулся, бросил на Кэйю насмешливый взгляд, удивился его непониманию, искренне удивляясь, как может принц, который года проводил за книгами, за чтением архивов и в путешествиях ради своей многотомной работы, так мало знать о своем королевстве.       Альбедо вообще многому удивлялся: тому, как птицы стучат под крышей, тому, как крутятся колеса колесницы, тому, как игла легко пронзает ткань, тому, как мама умудряется так легко просыпаться ни свет, ни заря, тому, как Эридан так легко держит в руках меч, и тому, как Кэйа, будучи таким снаружи притягательным и харизматичным, внутри хранить столько боли. Как можно верить его словам, если даже самому себе, в тишине комнаты, своего кабинета, он лжет? Как его раскусить, если он постоянно меняет маски, перестраивает на ходу фигуры в шахматной партии, чтобы победить, но каждый раз все равно проигрывает? Как может человек с таким трудом разбирать и собирать себя снова, чтобы в итоге рассыпаться?       Было дело, Альбедо видел, как он плакал. Как грустил, разгуливая по сокровищнице, потому что каждым своим жестом выдавал — ничего тут нет, ни своего, ни чужого, комната пуста, пусть и усыпана драгоценностями. А потом он смог рассмотреть, как Кэйа отказывался от своего привычного утреннего вина — если раньше он был с утра в добром здравии только после него, то сейчас, через гнев и собственную неукрощенную дикость как-то отказывался. Мама на это сказала: «Видит в тебе конкуренцию». Но конкуренцию за что? Что для Кэйи ценнее него самого? И неужели Альбедо может его отобрать у самого себя?       Его в целом удивляли люди. Почему-то, хотелось быть как можно сильнее быть на них похожим — улыбаться по пустякам, смеяться по глупостям, радоваться мелочам, но наотрез не получалось заплакать. Просто из глаз ничего не текло, а слезы Альбедо нравились: у них самый чистый блеск, чище любого бриллианта. Если есть что-то невероятно красивое в печали — это слезы. Это чувства, которые тяжело скрывать. Они как апельсин без корочки, как часовой механизм, не прикрытый эмалевым циферблатом, как если бы кожа состояла из стекла и каждый видел внутренности другого, и от того берег сильнее, ценил больше. Слезы это изящно, а Кэйе они как-то особенно шли. В отрыве от своих масок он напоминал эту часть королевства, покрытую пустыней, дырами, обрывами, еще более мертвую и жуткую, чем все остальное Каэнри`Ах. Сюда не тянулись люди — потому-то тут и поселились те, с кем Альбедо хотелось познакомить Кэйю больше всех.       Можно сказать, его новые друзья — это его слезы. Самое укромное и драгоценное, что у него, по природе пустого, пусть и созданного для добра, в отличие от брата, есть.       На краю правда как-то страшно, поэтому Альбедо никогда вниз не смотрел, как советовал ему Эридан. Фатальная ошибка, потому что если взглянешь туда, где не хочешь оказаться, оно затащит тебя за собой в омут с головой, и не вытащит уже никто — даже если внезапно уверовать и начать молиться всем Архонтам разом. А вот Кэйа, как заметил Альбедо, глянул туда. Осталось только громко вздохнуть, покачав головой, и взмыв голову туда, где размывались границы между небом и землей, где терялся свет и где растворялась тень, поглощенная невнятной синевой и раскаленным золотом, которое размывал ветер, оставляя прямо в воздухе акварельные разводы, ждать, когда позовут в гости.       Встречать их дорогие хозяева явились не сразу. Поначалу из глубин пещер, подземных, глухих, в которых даже не произрастали, мерцая и треща, кристаллы, донеслись странные ревы и крики. Кэйа вскинул бровь, испуганно попятился. Альбедо бесстрашно сделал шаг вперед, пряди волос, выправленные из прически, задергались у лица, он заправил их за уши, прежде чем в лицо ударил такой поток ветра, что оба тут же упали с ног. Глаза засыпало песком, а из глубин расщелины выпорхнуло нечто темное, как ночь, и необъятное, как дворец. Казалось, такое чудовище могло разом сжечь Каэнри`Ах, а следом за ним взмыло ввысь еще одно такое же, чешуей схожее с бескрайним морем, о котором любил распинаться старый безумец в дворцовой библиотеке. Кэйа прикрыл лицо предплечьем, сжал глаза до боли, задумался о том, что это все — спланировано, намеренно и эдакая мера Рейндоттир, чтобы проучить его, или вообще устранить. Но пока Альберих искал пути отползти назад, спрятаться, убежать, быть может, Альбедо наоборот вскочил на ноги, протянул ему руку, помог встать:       — Дурин! Элинас! — радостно воскликнул он, подбежав к огромным ящерам, которые как-то не по-доброму раздули щеки, нахохлились и склонились над ним, как над добычей. Пытаясь отковырять из глаз песок, Кэйа надеялся, что ему не придется вытаскивать Альбедо из передряги без меча, одной лишь магией, — Мои хорошие… — промулыкал он, пытаясь схватить две необъятных лапы — одну черную, другую синюю, — Это Кэйа. Принц. И друг мой. Мама про него говорила, что он чурбан заносчивый, но вы не верьте ей, он на самом деле хороший, просто скрывает это. Вы впустите нас к себе домой?       Драконы переглянулись, извиваясь шеями и мерцая чешуей, как не мерцают самые дорогие бриллианты. Кэйа оцепенел, врос в землю, потерял дар речи — какие там еще есть эвфемизмы к простому «охуел», как это описал бы Эридан? Огромные, скользкие, крылатые чудовища с горящими и пустыми глазами, когтями такими, которые бы не поместились в сокровищнице, даже если бы там мог поместиться хотя бы один. Альберих неуверенно сделал шаг, сбросил пальто на предплечье, на другой руке засучил рукав, подкрался к Альбедо, кажется, не моргая, на ватных ногах.       — Альбедо, п-пошли отсюда… — неожиданно для себя, растерялся принц.       В ответ на его страх одна из зверюг, та, что черная, словно смоль, склонила голову на землю, дернула бровями и взглядом поманила Кэйю к себе.       — Чего он хочет? — уже не мямля, а скорее, опасаясь за Альбедо, спросил Кэйа.       — Чтобы ты взобрался на него. Его зовут Дурин и он очень строптивый, но поверь, тебе понравится, — съязвил сынок Рейндоттир в лучших традициях своей матушки, цепляясь ладонями за аквамариновые чешуйки огромного ящера, который пыхтел и едва заметно подрагивал крыльями. Единственное, что сейчас правда радовало Кэйю — то, что ему достался дракон поменьше.       Ни в одной архивной записи о них ни слова. Кощунство и фальсификация. Взобравшись на шею Дурину, Кэйа только и думал о том, что главу о роде Рейнов придется расширить, наверное, раз в десять. Опять перешивать книгу. Лучше бы не выжить во время этой гонки, чтобы не пришлось. Альберих встряхнул головой, покрепче взялся за драконьи рога, и зажмурив глаза, только и услышал, что голос Альбедо:       — Ну все. Мы готовы. Вперед!       И почувствовал, как дракон под ним оторвался от земли. В рога пришлось вцепиться еще сильнее, так, что костяшки пальцев побелели. Воздуха в легких тут же перестало хватать, голову повело куда-то в непонятную сторону, как никогда не вело под самыми лучшими винами, а в животе зародилось едкое чувство страха, которое Кэйа узнавал только по ночным кошмарам о падениях с высоты. Ни на одной войне, ни на одном сражении, ни в какой переговорной не было так страшно, даже когда на кону стояли сотни жизней и годы работы, деньги или чей-то огромный труд, который рисковал рассыпаться вдребезги от одного неверного слова или взгляда. Сейчас одно неловкое движение — и рассыпется уже он сам.       Каким же на самом деле высоким было «небо», и как на самом деле внушительны пробоины в земле. Как низко пряталось королевство, которое тянулось к свету больше остальных, а в итоге — гасло, тлело, подобно углям в камине. В полете, не то от асфиксии, не то от ощущения своей беззначимости на фоне исполинских размеров Каэнри`Ах, рождалось необъятное количество мыслей, вопросов, фантазий. Кэйа взглянул на Альбедо, сам сильнее прижался к Дурину, который недовольно дернул шеей, попытавшись игриво сбросить принца с себя. Волосы принца мела развевались на ветру, как будто шелковая накидка знатной дамы. В его глазах, холодных и будто стеклянных, мерцало яркими переливами, от изумрудного до аквамарина, бездонное море восторга. Кажется, тогда Кэйе впервые показалось, что Альбедо взаправду живой. Не кукла, не инструмент, не бездушная чаша, которую можно наполнить, чем заблагорассудится. От этого внутри зарделся стыд, сожаление о поспешных выводах, за ним вздохнуло и разочарование в собственных целях и мечтах.       Но, кажется, Альберих получил от этих потерь что-то большее. Пусть и буквы не собирались в слова, а слова — в предложения, чтобы было, как это описать.       Драконы почти одновременно сменили траекторию, и с самой верхней точки, дальше которой был только выход на поверхность, резко упали вниз. В лицо били порывы ветра, который рассекали их крылья. Где-то в падении можно было услышать смех Альбедо, и пусть повернуть голову без потери контроля над ситуацией, который Кэйе был необходим, было невозможно, от его хохота, искреннего и громогласного, становилось не так страшно. Альберих почти мог представить, как Альбедо цеплялся руками за чешуйки, задирал ноги, чтобы почувствовать порывы ветра и вокруг них. От этого сердце перестало колотиться. Даже сам принц легонько улыбнулся, правда, сразу после полет закончился. Драконы принесли их в одну из расщелин в земле, ту, что была укутана синей дымкой, в тумане мерцали маленькие молнии, а дышать было немного тяжело.       — Ух, ну прокатили! С ветерком! — Альбедо с легкостью спрыгнул с Элинаса, отряхнул подолы одежды, — Вам понравился Кэйа? Он, между прочим, будущий король…       Дурин недовольно хрюкнул, обернулся человеком и навис над Кэйей. Альберих был высоким для человека, но драконы в человечьем облике, обычно, еще выше. Он читал это еще в детстве, в каком-то справочнике, который потом запретили. Дреды щекотали смуглые плечи сквозь одежду, точеный подоборок Кэйа видел только краем глаза.       — Давно в нашем королевстве из бастардов делают королей? — тяжелая, огромная, нечеловеческая рука легла Кэйе на плечо. Дурин рассмеялся — его позабавило то, как пахнет перепуганный принц, — Угомонись, твое высочество, проверял на прочность. Приятно наконец увидеть наследника лицом к лицу.       — Не смущай мальчика, — Элинас тоже принял более привычный облик, помогал Альбедо отряхнуть и привести в надлежащий вид слои одежды, — По нашим меркам он еще ребенок. Ему жить и учиться, учиться и жить, и, надеюсь, никогда не придется воевать.       — Я могу кое-что узнать? — спросил Кэйа, будучи не в силах оторвать глаз от Альбедо. Какое-то недоверие. Даже ревность. Собственничество? Как ни тряси головой, а это не собиралось в одной точке, только разреженными лучами поражало его. Тут вообще мыслить как-то тяжелее. И если поднять голову — не видно, откуда они пришли. Это точно Каэнри`Ах? Не больная предсмертная фантазия от удара головой и спиной об землю?       — Разумеется, твое высочество, — Дурин обошел его вокруг, размеренными, огромными шагами добрался до брата, — Только без глупостей, я лучше сам сразу предупрежу то, о чем говорить не люблю: да, нас создала Рейндоттир Фламмель с помощью кхемии, да, мы драконы, почти такие же, которые держат под контролем Натлан, а в этой щели, где мы живем — вход в Бездну, который мы охраняем в катаклизмы, чтобы твое королевство не пало.       Кэйа в удивлении разинул рот, пощурился в сомнении, сделав пару шагов навстречу к Альбедо, которого так и чесались руки вырвать из драконьих, чешуйчатых лап.       — Альбедо предупреждал, какие вопросы ты можешь задать, — вздохнул Элинас, продолжая поправлять Альбедо: одежду, волосы, строго прядка к прядке, ленточки и затяжки на одежде, — Без умолку о тебе болтал. А Дурин… Он просто не в настроении, не обращай внимания. Мы рады видеть тебя, — дракон звучал добродушно, правда гостеприимно, что не могло не подкупать. Он как подводная сирена, болтал что-то своим бархатным басом, чтобы заманить в пучины.       Однако, пути назад уже не было. Чтобы вернуться домой, нужно пробыть тут какое-то время. С головой, которая не тяжелая только у порождений кхемии. И все человеческое, что мозг дорисовывал Альбедо еще пару минут назад, сыпалось прахом. Противоречия бушевали волнами о скалы. Кэйа дал себе установку: не подавать виду, задать вопросы, полезные для книги, хорошо провести время с Альбедо. Остальное — если останется в здравом уме, не поглощенный тянущей, вязкой атмосферой Бездны, до которой буквально рукой подать. Умиротворенный домик, рядышком — пруд, какое-то мощное дерево, что карабкалось ветвями вверх, к солнцу, и позади этой райской кущи, с садом, пронизанной теплыми красками, словно благословенной, чернел вход туда, откуда не возвращаются.       Эридан в это время качался на стуле в кабинете капитана дворцовой стражи, на столе стыл чай, от печенья разносился сладкий аромат, который было слышно за пределами кабинета. Генерал прикрывал лицо руками, иногда недовольно кряхтел, не в силах собраться с мыслями и решить, что делать дальше. Кэйе никакого дела до того, что его жизнь в опасности, охрану его доводы не торкают, и как будто во всем Каэнри`Ах никому, кроме него, дела не было до готовящегося покушения на принца. Оно и было и очевидно, потому что Альберих всем своим видом и каждым своим делом, даже хорошим, показывал, что в целом, жизнь его не дороже разменной монеты: он может упиваться до пьяной драки, лезть на рожон даже когда в этом нет никакого смысла, спорить на политических дебатах так, как будто это игра в песочнице. Но для Эридана ответственность за целый правящий род была вопросом совести и чести, и просто так сложить оружие, когда на кону жизнь семьи, которая его приняла, несмотря на совершенное преступление, дала дорогу для продвижения по службе, он бы не смог даже за неприлично огромное количество богатств.       Его монотонные и нервные качания на стуле прервал Дайнслейф, который, как ожидаемо, без стука вернулся в свой же кабинет, недовольный тем, что Эридана как всегда невозможно найти на месте. Он постоянно, как кот, ходил туда-сюда, лишь подальше ото всех, кому может быть нужен. Эта тяга работать в гордом одиночестве до зубного скрипа раздражала что его подчиненных, что вышестоящих. Тотальное недоверие ко всем, кроме самого себя, при таком высоком положении и низком происхождении ничуть не красило Нигредо.       — Ты трясешься по Альбериху так сильно, что решил сегодня прогулять посвящение в рыцари тех новобранцев, которых готовил к службе. Тебе не кажется, что ты взваливаешь на себя чужие обязанности и слишком пыжишься? — как филигранно Дайнслейф обошел слово «мешаешься». Эридан в целом понимал, что его желания во дворце разделяют полторы калеки и то до первого стакана, но что-то менять в себе он не то, что не собирался, а просто не мог. Предписанная от рождения собачья верность не делась бы никуда, даже если бы тогда вместо Брутуса над ним возвышался Кэйа, да и предательство того, кому должен служить никогда не исключало растущего после этого, как нарыв, чувства вины.       — Если что-то случится с принцем, на воздух взлетишь и ты, и я, и кавалерия, — Эридан отпил немного чая, — Я думаю, где куда карета могла путь держать.       — Об этом никто не думает. Какой толк отслеживать каждое движение жены погибшего короля? Она отказалась от своих претензий на трон.       — Ага, а прошлый король умер от сердечного приступа. Не начинай, ладно? Как будто не ты лично тогда… — генерал покачал головой, отгоняя неприятные воспоминания.       Дайнслейф тогда по приказу Альбериха-старшего отправился в Дом Очага — приют, который держит до этих пор династия Алой Луны. Нашел в постели хозяйку, затянул мешок на голове, отвез в мертвый лес, и там, среди деревьев, она под его, Хальфдана и еще парочки рыцарей, павших в своих устоях до голодранцев, писала диктовку отречения от престола. Это был не отказ, а вынужденная мера для выживания. Они могли сколько угодно держать детских приютов, но это нисколько не отменяло обиды, раны, нанесенной по чети целого рода. Для Эридана очевидно, что люди, которые спрятали носы так глубоко под одеяла, что о них уже позабыли, так просто бы не возникли посреди ночи там, где их не ждали.       — Это все в прошлом же, ну, что она сделает сейчас? С кем у Деи связи?       — Говорят, ее очень уважали во дворце до того, как она родила дочь и уехала. И очень уважают до сих пор, — на самом деле, единственным источником об уважении к этой женщине была Рейндоттир. Она даже до сих пор хранила под стеклянным колпаком брошь с фамильным гербом Алой Луны. Залитая красно-рыжей эмалью серебряная форма эллипса, объятая сверху белоснежным месяцем, который под определенным углом становился красным, а эллпис — черным, будто залитым звездами, — Поэтому могут и умалчивать ее намерения. Даже если о них знают все, кроме дворца.       — И что ты собираешься сделать?       — Найти ее, попытаться… поговорить.       Дайн фыркнул нервно, потер переносицу, пряча улыбку.       — Дайн, я понимаю, что ты уже предвкушаешь, как напьешься с королевским эскортом, потом на балу попристаешь к юным аристократочкам, но давай хотя бы не будешь причиной, по которой это мероприятие окончится раньше, чем должно бы?       — Эридан, тебе никто не выдаст все, как будет на самом деле. Может, задумается, если ты ее попытаешь, но… Дея все еще вдовствует. И нападки на нее будут расценены, как открытый конфликт с королевской семьей. Ты хочешь защитить Кэйю, но получается, идешь против того же договора, что он заключил, — его тон потерял всякую игривость и баловство, Дайнслейф звучал серьезно и убедительно, — А вот если с Альберихом что-то случится первее, то никто не будет ни тебя, ни меня, в этом винить.       — Я. Я сам себя буду, — съязвил Эридан так, что неволей почувствовал на собственном языке капельки желчи. Не язвил. Просто был честен, вот и горчило, — В любом случае, надо добраться до истины. Если мы просто ее навестим, в этом же будет ничего такого, верно? Позовем к возвращению Альбериха лично, наладим отношения.       — Тебя не отговорить. Я понял, — Дайн тяжело вздохнул, — У меня нет выбора, идти с тобой или нет, верно?       — Какой ты понятливый стал. Я в восхищении. Книжку какую почитал? — так обычно поступали сослуживцы — отшучивались, когда ответ на вопросы очевиден. Глумились над собственными целями, тревогами и нравами, чтобы не показаться чересчур требовательными и верными, а у Эридана притворяться человеком, обычным, понимающим те самые шутки, оправдывающим предательства, до пьяну злоупотребляющим алкоголем, выходило все лучше. Правда смысла в этом было все меньше. Раньше за каждодневным театральным выступлением стояла попытка стать капелькой в бешеном, непрерывном потоке, искоркой в ярком костре, сейчас же, как ни крути, какую маску ни примеряй, кем ни придуривайся, наученный магией, а все равно — чужой.       Прикинувшись одним из своих учеников, рослым и широкоплечим бородатым воином, которому, правда, было всего девятнадцать лет от роду, Эридан выбрался в люди. В своем облике по работе он не разгуливал — его пугали косые взгляды, обладатели которых еще помнили и каждую бойню, и каждый осколок разбитой надежды врезался в кожу по-прежнему остро. Он старался даже не смотреть никогда в их лица, не давать ничего понять своей мимикой и шагами, как все, прикидывался, почти соглашаясь на преступление равнодушия — ведь если не ходить улочками, выученными наизусть, знакомыми закоулками под своей личиной, быть может, не придется делать вид, что головой верен также, как сердцем, народу также, как и королю. Не придется затем бесполезно и долго перебирать свою ложь от правды и выбирать из двух зол меньшее. Каждый вдох отзывался болью в груди, от того, что весь мир — это полигон, но не дом. Негде приткнуться и выдохнуть. Не выбрать себе ни зеркала, напротив которого собрать себя по кускам, ни слов, чтобы оправдать свои разноцветные, красные от усталости глаза, за всю причиненную одним своим рождением боль.       Вот бы еще один шанс. Отрастить крылья, стать кем-то другим, не Нигредо и не Эриданом, не воином и не солдатом, а, быть может, художником или пианистом, примерным семьянином, быть на пару сантиметров повыше, и, учтя все ошибки, никогда впредь их не совершать. Стать бы кому-то взаправду нужным. Каким был Ирмин для своей жены. Бездарен, как правитель, но каков же, как романтик — восхитителен. Тоже не на своем месте. Слаб телом и духом, но от того так наполнен любовью, что оставалось только завидовать и верить, что так сможет каждый. Дея — невиданной красоты женщина. Невообразимая, элегантная, а в ее глазах и впрямь будто пылала Алая Луна. Эридан помнил, что на похоронах мужа она одна не плакала, и лишь когда гости разошлись, присела у фонтана и прислонившись лбом к камню, заплакала едва слышно. Он тогда и видел ее в последний их раз. Интересно, узнала бы она его сейчас? Вспомнила бы, как тот нелепый мальчишка испуганными глазами наблюдал за королевой? От одной мысли о встрече с кем-то статным и великим, достойным уважения не на словах, а на деле, в груди будто звезда загоралась. Ни от одного из Альберихов такого могущества и вдохновения никогда не исходило, как ты их не превозноси. А та женщина одной своей скорбью уверила Эридана в своей непоколебимости и силе. Быть может, поэтому он тащил с собой Дайнслейфа. Чтобы не оставаться один на один с последствиями того, как жить бы хотелось, но никогда уже не выйдет. Упущенной возможностью и при том недостижимой никогда реальности.       Наверное, если бы с ними в компании был Кэйа, он бы замучил своей «исторической справкой», рассказал бы всю историю рода Алой Луны, объяснил, на каких нотах и с какой громкостью с ними говорить, чтобы добраться до сути, какими жестами расположить к себе. И большой ошибкой было не спросить его ни о чем прежде, чем добраться до Дома Очага, даже не порыться в его наработках. На полпути захотелось увернуться, принять поражение еще до начала боя, если он вовсе планировался. Вокруг детского приюта витала такая страшная, пугающая аура, что забывалось дышать. Хотя на первый взгляд — обычная усадьба, с красной черепицей и каменными стенами, по которым мозаикой вымощены Мать и ребенок, правда, бледные, с темными глазами, будто голодавшие несколько лет подряд, за то точно отражавшие контингент Дома Очага — потерянные, неприкаянные, брошенные всем, даже собственной надеждой, женщины и дети, которым не на кого положиться, кроме как на Алую Луну — что Затменные, что Альберихи, их предали, сами того не ведая, и выбирая вектор в войну, в науку, вовсе позабыли о детях и семьях. Быть может, история, время, простили бы их за это, но никак не матери и дети, которые в любой погоне за властью и славой остаются позади, оказываются раздавлены обломками или затоптаны лошадьми.       По обратную сторону ворот стояли фигуры женщин, у их ног — клумбы с увядшим почти дочерна шиповником. Вроде и место надежды, но такое гиблое. Кровь в жилах стыло. Не покидала мысль, будто Эридана тут ждали. Несмотря на всю неприветливость, ему явно тут казалось уютнее, чем Дайнслейфу, под которым то испуганно брыкалась и плевалась лошадь, то сам он дергался, звеня амуницией, как козел на выпасе — колокольчиком.       Место жуткое. Пусть и веяло в воздухе благородием целей его создания: с кухни во двор доносился аромат фисташковых булочек, из окон верхних этажей слышался детский смех. Эридану, почему-то, на мгновение захотелось тут остаться. Сковырнуло старую рану зависти, вспомнились все игрушки, с которыми спал, чтобы хоть чем-то забить страхи и одиночество. Этим детям, пусть и оставленным своими родителями, повезло в разы больше. У них крыша над головой, у них знание, что завтра наступит. Эридан давно вырос, но до сих пор, как под гипнозом, стремился все починить. Исправить. Прожить заново.       — Госпожа Алая Луна не ждала гостей, — громом раскатился за спиной мужской бас. Эридан и Дайнслейф замерли, — Тем более со двора. Какими судьбами?       Если Эридан растерялся, то Дайнслейф сразу понял, кто с ними говорит. Ромул — бывший капитан королевской стражи, который был наставником еще его брата, без вести пропавшего в одном из походов. После того они сошлись душа в душу. Капитан стал ему наставником и отцом. И с гордостью вручил свой меч и регалии, передал на хранение все ордена. Еще тогда можно было догадаться, что Ромул не просто уходит. Он меняет вектор категорически и непримиримо, решительно и непростительно. Дайнслейф понимал, почему, но честно, никогда не думал об этом и вообще пытался вымарать его из памяти, но как винное пятно, предатель расползался по ней, медленно, въедливо, словно ядом. Рука невольно потянулась к мечу. Зубы обнажились оскалом.       — Неужели сам Сумеречный меч хочет пролить кровь своего учителя на пороге детского приюта? Вот это пострадал твой «кодекс чести», рыцарь, — совершенно беззлобно и по-отечески говорил капитан. Эридан выставил руку перед Дайном, останавливая его пыл.       — Госпожа в приюте? — Эридан пытался сохранять самообладание, пусть и рефлекторно, глядя на Дайна, хотелось также броситься на амбразуру. Чужой облик придавал немного уверенности, будь он здесь, перед матерым солдатом в своем настоящем, несуразном виде, оставалось бы только сглатывать и падать на колени. В своем настоящем виде невозможно внушать страх, доверие, вообще какие-то чувства кроме как жалости и насмешки. Только до того момента, конечно, как он не достанет меч и не отрубит пару рук или голов. Но сейчас, при приюте, впрямь не хотелось лишний раз пускать чью-то кровь. Да и нигде, если честно, не хотелось. И ничью.       — Зависит от того, с какими целями вы приехали. Она недавно хотела навестить могилу своего мужа… Только вот жаль, что стража развернула карету. Госпожа в ярости и в еще больше обиде на Альберихов, чем была. Если хотите попросить прощения — я попрошу ее вас принять.       Его речи сладкие, как мед, но до чего же от них сводило горло, как сильно сжималась челюсть. Дайнслейф терял контроль. Единственной ниточкой к самообладанию был Эридан, однако, такой хрупкой и ничтожной ниточкой, что ее было лучше разрубить и дать себе волю. Да только вот руку ему не отрубишь. Он все-таки железный.       — Мы не виноваты в том, что творят солдаты на границе. Они действуют по приказу короля, его доверенных лиц и по ситуаци. Быть может, вашей госпоже было опасно ехать на… стоп, откуда у Ирмина могила? — растерялся Эридан.              — Она самодельная. О ней никто не знал. Госпоже важно оплакивать мужа.       — Но законом запрещено ставить могилы… Тем более монаршим особам.       — А королю дозволено пытать вдовствующую королеву, отбирать ее право на престол, убивать наследников? Вы бы смогли убить ребенка? — тон сменился на вкрадчивый, очаровывающий. Эридан нервно сглотнул, слушая Ромула, не имея ни малейшего понятия, кто перед ним, и честно, хотел рассыпаться на части от стыда и страха.       Разумеется, нет. Никогда. Но это «нет» застряло в горле комом, онемением пронзило тело. Не хотелось выражать сомнения, да и их у Эридана ни за что не было. Но что-то не давало. Мир замер, затих ветер, шумевший в кронах, более не царапали ноги статуй увядшие шиповники, лошади даже перестали махать хвостами. Не слышался смех детей, не раздавался душистый аромат свежих булочек. Его словно растоптали. Голова как-то предательски давила на шею, шея — на плечи, плечи — на грудь. Дышать стало невозможно.       — Ты так легко потерял свой поддельный облик, Нигредо. Не в силах от своего лица отстаивать честь того короля, который подложил тебя под насильника? Твоими руками кого-то прибил?       И тогда всякое терпение лопнуло. Он был прав настолько, что это было даже слышать больно. Он провоцировал. Давил. Выводил на конфликт. Будто читал мысли. Касался таких закромов, о которых сам Эридан предпочел бы не знать. Оставалось только выплевывать то, что капитан так усердно пытался в него затолкать. Отвечать на силу — силой, пусть это и значило признание в собственной слабости.       Он спрыгнул с коня, без труда, одним махом, достал из ножен мечи, пока из-за спины глухо, как из-под воды, до него пытался достучаться Дайн. Чтобы остановить широкий, рубящий замах, капитану потребовалось всего-то поднять руку, железной когтистой перчаткой задержать лезвие — клинок соскользнул, своим весом увел Эридана в сторону. Сражаться с ним на равных, металлом против металла, смысла нет. Только жульничать.       Руки загорелись алым пламенем, рыжие концы которого медленно, но верно перерастали в хлысты, один из которых, не успев толком принять нужную форму, царапнул Ромула по груди. Слишком ли? Возможно. Эридан сам не понимал, что на него нашло, из-за какого вопроса, слова, передернуло с человеческих на первородные аккорды, но останавливаться было поздно — страж ледяным вихрем сбил его с ног, потащил к себе, пока Нигредо всеми силами отбивался, цепляясь одной рукой за землю, другой — пытаясь попасть хлыстом по глазам. В какой-то момент удалось встать на ноги, ровно и крепко, и в тот же момент огненный кнут рассек голубоглазому воину контрастный алый порез по линии челюсти, а затем, отскочив, рассек лицо. Кровь врага раззадорила — пусть и противоречила тому, что Эридану бы точно в трезвом уме не захотелось пускать кровь на глазах у детей. Но их тут и не было толком — ни смеха, ни шабутного бега где-то за спиной, который обычно ощущался кожей, как будто это морось, как будто зов совести. А голос Дайнслейфа давно затих за стонами вьюги, за треском огня, который спалил всю и так слабенькую траву у входа в Дом Очага.       Давно такого не было. Противника и сильнее, и не знающего всех слабостей. Азарт подстегивал. Эридану нравилось морочить глаза огенными мушками, искорками, не давать вздохнуть от дыма, мелькать то тут, то там, сбивая громилу с толку. Ромул же прекрасно знал — один щелчок пальцами и ноги врага охватит ледяными кандалами, которые, правда, тут же разбивались каждый раз, когда у него все-таки выходило вспомнить нужные жесты. Мгновенно таяли, не вынося его температуры. Невероятная же честь — сразиться с кем-то, кто никогда не был тебе равен, и в то же время, очевидно, выйти победителем. На своей территории всегда легче, помогают и стены, и шум приоткрытой калитки, и подбивает самолюбие товарищ генерала, который радушно согласился постоять в стороне, пока Ромул одним лишь движением руки рассекал Эридану то бровь, то попадал аккурат в старый шрам на плече, то саднил по стеклянным глазам, сбивая с толку. Нигредо явно не любители честных боев, а как же не подыграть дорогому гостю?       Капитан точно хорош в ближнем бою, как и любой высокий, широкоплечий солдат. Эридан разъяренно стиснул зубы, когда Ромул схватил его за один из хлыстов, так, как будто это были настоящие веревки, а не пламя, и притянул его к себе, рывком, так резко, что устоять на ногах не вышло, да и не нужно было — чужая рука тут же оказалась у Эридана на шее. В таком случае, когда схватили за живое, когда расцарапали и без того самое больное, вскрыли давний нарыв, только и оставалось, что отбиваться. Без труда он с первого же рывка попал ногой в солнечное сплетение, но кажется, от этого капитан только разозлился сильнее. Эридан не просто упал, а влетел в почву, и если бы его кости могли трескаться, как у обычных людей, он бы непременно превратился в мешок с мясом и хрящами от этого удара. Несмотря на боль, встал он быстро, стремительно, удачно увернулся от ледяного кулака, который собирался нанести удар по горлу, но уже без должных сил. Юрко отпрыгнул Ромулу за спину, насколько смогли унести ноги, отступил, но не для того, чтобы бежать, пусть Дайн и рассчитывал на то, что друг перестанет позориться и поступать против себя же самого. Но Эридан, как назло, схватил капитана за горло и руки огненными путами, дернул на себя, так, чтобы было проще замахнуться, и повесил на ближайших ветках. Огонь быстро отрезал их от дерева, и Ромул, с сумасшедшим грохотом железных доспехов, свалился на землю.       Праздновать победу было рано. Они оба друг друга замотали, как сцепившиеся собаки на охоте, но кроме рыка и легких увечий толку от этого не было. Их все равно разнимут хозяева, бездумных зверей, один из которых — любитель задирать, другой — ведется на это. Ромул был не в силах встать. Эридан не в силах сдвинуться с места. Но все еще стоял на ногах. Смотрел в землю, держась за горло, и не заметил, как в голову прилетела ледяная глыба уродливой формы — единственное, на что у стража Алой Луны хватило сил. Тогда и воин Альберихов, схватившись за голову, упал на колени.       — Что вы тут устроили?       Ласковый женский, тревожный голос, запел, точно птицы, где-то между ними. Дама, высокая, статная, сама, как статуя, выплыла как будто из ниоткуда и держала путь в никуда. Кожа бледная, как Луна, скромно выглядывала из-под алой атласной накидки, которая переливалась, точно как эмаль на той брошке. Она одарила Эридана взглядом, полным презрения и непонимания, и нахмурившись, поморщив нос, еще более зло взглянула на Ромула. Поджала губы, потерла глаза, размазывая по векам и щекам темную тушь. И в радужках загорелись два красных креста. Дайнслейф и впрямь смотрел на нее, как завороженный, не в силах даже моргнуть. Вцепился взглядом в ведьму, жадно, как волк, но когда она обратила на него внимание, аппетит тут же погас.       — Госпожа Алая Луна… Мы хотели встретиться с вами по поводу вашего недавнего визита в центральную часть королевства, так как нам показалось это подозрительным. Король уехал, аудиенцию вам никто не назначал…       Дея рассмеялась, сжав между пальцев переливающиеся ткани юбки.       — А аудиенции назначает только король? Отобрал себе не только мое место, но и моих друзей, знакомых, библиотекарей и портных? Ну-ну, — она поправила свои черные локоны, украшенные проседью, словно звездной пылью, — Можете честно сказать, что вы себе напридумывали?       Дайнслейф глухо сглотнул, попятился назад. Врезался спиной в решетку на калитке, посмотрел на Эридана, который, кажется, лежал без сознания. Впервые в жизни так трусил. Вдруг она его узнает? Вдруг решит отомстить, расправиться? Обычно женщины читались им, как букварь, но Дея как была непредсказуемой во времена своего восхождения, как только вышла замуж за Ирмина, больного инвалида, так ею и осталась сейчас. По ее радостным ноткам в голосе, на которые она, холодная и неприступная, порой срывалась, можно было уловить, что она наблюдала за представлением у своего приюта. Зачем же? Ставить на кон своего бойца, бойца Альберихов, одного из лучших… чтобы что?       — Разведка вычислила, что кем-то планируется покушение. Ни дворцовая стража, ни армия, не могут оставить это без внимания. Первым подозреваемым оказались вы, госпожа.       Любое довольство с ее лица пропало, как будто улетел по ветру куда-то вдаль легкий платок и растворился среди облаков и небосвода. Эридан бы придумал, как солгать. Подобрал бы слова. Не воин, а дипломат. Жаль, Дайнслейф работает только в одной полярности. Желание смеяться над ним за то, как много работает этот коротышка, пропало навзничь. Дея выглядела настолько озлобленной, что, кажется, над ней сгущались тучи и вот-вот норовила ударить молния.       — А мне казалось, что двор поумерил свой пыл касаемо меня. Знаете, господин Сумеречный меч, даже в голове не возникало… Я и покуситься… Неужели правда думаете, что так убита горем, что решусь довести себя до конца так неизящно и даже глумливо? Я могу сколько угодно презирать Альберихов, не ставить ни во что вас, ваших подчиненных, но я точно не хочу, чтобы мое имя кто-то соотносил со словом «убийца». Он, — она махнула ладонью на Ромула, — И вот он, — и следом на Эридана, — Убийцы. А я — нет. Но раз Альберихи так низко пали, что подозревают меня в покушении, что прислали ко мне двух мужчин с мечами наперевес… Одного, правда, совсем хилого, — Дея мотнула носом на Дайнслейфа, — То я подумаю над вашим предложением устроить Пьерро и Кэйе небольшую встряску. Напомнить, так сказать, о себе. А то мне правда мало мужского внимания, — она издевательски улыбнулась, обнажив за почти черной помадой белоснежные зубы, блеснула в полутьме лунным камнем на шее, — А теперь, извольте прибраться за собой и как можно скорее избавить меня от своей компании. Всего доброго и мира вашему дому, Дайнслейф, — все-таки выдала то, что узнала его, и беззлобно, совсем легко, открыла калитку, отодвинув капитана королевской стражи, как будто он всего-то листочек, незаметный и невесомый, и скрылась за забором. В доме вновь послышался детский смех, а угрюмый фасад начал прятать уют, а не смерть.       Чудное мгновение, которое неволей растянулось на минуты. Черепушку изнутри чесали не лучшие мысли, но они развеялись, как туман, стоило только Дайнслейфу встретиться взглядами с Эриданом. Его побледневшее, каким бы странным это ни казалось, лицо, внушало еще больший ужас. Из уголка губы сочилась вязкая, серебристая жидкость. Видимо, капитан Ромул все-таки смог поубавить его самоуверенности и спустить с небес на землю. Дайн подошел сначала к наставнику, помог ему встать на ноги, слыша, как он болезненно стонал, внутри ученика что-то рушилось. Эридан изуродовал его лицо, быть может, покалечил тело, но не дух. В голубых глазах горела какая-то благосклонность и даже благодарность. Сумеречный меч сдержанно кивнул, отпустил Ромула и перевел взгляд на Эридана.       Мальчишка-Нигредо поначалу вызывал у него теплые, почти отеческие чувства. Которые быстро переросли, как семя в росток, в необъяснимо-любовные. Знал, как это было неправильно, но до чего же привлекательна чужая слабость и беспомощность, особенно когда самому себе помогать и не хочешь, и не думаешь. В Эридане можно было отвлечься от всего серьезного и обыденного, не кусая себе локти за то, что тратишь время зря, ведь никогда впредь эту пассию не увидишь. Эридана можно было ласкать, направлять, баловаться с ним, хоть каждый день, и никогда бы он не сказал что-то против заботы, которая до самого конца его дней будет ему в диковинку. А сейчас все нежное, сладкое, бесспорно неправильное, да и плевать, рассекало тонкими линиями какое-то лютое, как бьющийся в стекла мороз по зиме, презрение.       Сам себя Эридан приучил, как щенка, к переработкам. К тому, что к каждой кочке на дороге нужно быть готовым. Ни в какую не расслабляться. И то, что он так желал предотвратить, сейчас врезалось ему поперек горла и более никогда не даст вздохнуть полной грудью.       — Сам все слышал, надеюсь, — угрюмый Дайнслейф подошел к нему, шурша прожженой травой под ногами, поднял с чуть влажной из-за растаявшего льда земли, а Эридан, как всегда, увильнул. Ненавидел, когда его брали на руки, помогали подняться, особенно после поражений. Как будто после них единственное верное решение — растереть себя в порошок и развеять по ветру.       — Слышал, — сухо констатировал Эридан, хрустнув плечом и утерев капельку ртути с щеки, — Но ты же понимаешь, что мы просто выбили подтверждение, а не спровоцировали ее на убийство? Что такие, как она, планируют все за десять шагов вперед…       Дайнслейф тяжело вздохнул, потер лицо руками. Встал к Эридану спиной.       — Мы услышали ровно то, что хотели. То, что и так знали. Остается только усилить охрану и…       — Эридан, Архонты с тобой, хватит! — выкрикнул Дайн, сам от себя того не ожидая, — Когда же до тебя дойдет, твою мать, что ты только проблемы своими переработками лепишь! Разведка входит в твои полномочия? Тебя кто-то просил к ней лезть? Вообще отдавал приказы идти со двора в ночь?       — Нет.       — Тогда какого черта ты за ней поперся?! Чего ты ожидал, что не выведешь ее?!       — Я просто хочу защитить короля.       — Да никому ничего хорошего не сделал твой король! Каэнри`Ах гибнет, и дай ему уже закатиться на затворки с миром! Думаешь, мне не больно от этого?! Я тут родился, тут вырос, но такое случается — империи падают. И самое лучшее, что ты можешь сделать, это развернуться, свалить отсюда, дезертировать в свой набожный Тейват, как мечтал, вместо того, чтобы пытаться выдавить из себя какую-то верность и мораль. В тебе их отродясь не было, Эридан. Ты беспринципное, злое, чудовище-берсерк с одной целью своего бытия. И как бы ты ни натягивал на себя все это честолюбие, ты не сможешь стать хорошим. Просто опусти руки. Сдайся. От этого добра будет больше.       Если у Эридана была душа, после тех слов на ней стало как-то совсем погано. И все больное, что кровоточило, заболело в сто крат сильнее, чем прежде. Опять рука потянулась к оружию, чтобы теперь ранить Дайна. Но в этот раз договориться с самим собой все же вышло — злость вышла наружу не ударами, а слезами.       С тем, как солнце катилось за горизонт, а Луна возвышалась на небе, Кэйа все сильнее понимал, насколько ему плевать на Каэнри`Ах, на трон, покушения, на правила и рукописи, если где-то в обозримой близости был Альбедо. Менялся воздух вокруг — становился легче, невесомее. Теряло всякое значение тело, глаза, волосы, грязные или чистые, кто и в какой позе когда-то с ним возлежал забывались. Всякий вкус алкоголя, что вспоминали губы, превращался в невыносимую гремучую смесь. Голоса вокруг: людей, драконов, солдат и гражданских, сливались в единую, но пустую и беззвучную фоновую музыку, которая даже не стоила и капли внимания.       Или на него так влияла Бездна?       Аура в этой расщелине, в которой прятались драконы, настолько тяжелая, что кажется, все отходы кхемии, металлопроизводства, сбрасывались в нее веками. Голова перманентно болела, ныла, пульсировала, и каким бы хорошим лекарством ни был принц мела, по итогу-то, Альберих пришел к выводу, что никогда так не скучал по этому чуть металлическому, сырому привкусу воздуха, который стоял в Каэнри`Ах по обыденности. Первое, что он сделал, расставаясь с новыми знакомыми, кроме как прекратил скрывать опасения и некоторого ужаса перед ними, это вдохнул полной грудью, как никогда не дышал.       — Принц наконец-то понял, от чего мы оберегаем его народ, — радушно и без капли надменности проронил Элинас.       Кэйа сдался. Не смог отрицать и дальше того, что своим обаянием Дурин с Элинасом все-таки смогли завоевать себе пару территорий в его сердце.       — Спасибо вам… огромное. Атмосфера, конечно тяжелая, но вы отлично справляетесь.              — А я говорил, что Кэйе вы понравитесь, — кивал Альбедо, — Так поздно домой возвращаемся… Как бы нам по голове не настучали.       — Не настучат. Ты же с нами был, — Дурин хрустнул шеей, а затем плечами, всем видом показывая, что тащить Кэйю на себе вверх-вниз, как бы мал он ни был по размеру с драконом — не самое приятное занятие. Конечно, эта брезгливость и усталость была напускной. Несомненно.       — Благодарю за теплый прием, — Альберих поклонился легким реверансом, в ответ получил от драконов такой же.       Длинный, полный теплых чувств и мыслей день, подходил к закату. Сквозь дыры в земле крыши и башни раскрашивал огненным свет от игры неба и солнца, которая разворачивается перед сумерками. Веря письмам матери, тому, как зрелищно это описано в романах — незабываемое зрелище. Вот бы когда-нибудь рассмотреть вживую, без спешки, без тревог и побегов. И желательно, чтобы рядом был Альбедо. Чтобы своими большими бирюзовыми глазами смотрел на то, как лучи щекочут водную гладь или целые ярды травы, цепляют собой полупрозрачные лепестки сесилий, львиного зева, каких только цветов ни нарисовано в ботаническом справочнике, последний экземпляр которого у Альбериха остался. И который непременно хотелось подарить Альбедо. Просто от того, что больше нечего — за бедностью души оставалось только раздавать вещи, где остались когда-то ее частицы, вручать ему то, откуда он мог хоть немного узнать Кэйю, каким он был до того, как превратился в одну из гниющих веток на своем семейном древе. Ради него хотелось показаться лучше, и тогда, когда уже поверят, стать лучше.       Альбедо — какой-то залог на будущее. Вера, наивная, в то, что есть шанс отказаться от того, что так порочило, поверить в то, что, быть может, отец делал правильный выбор, если хоть когда-то помышлял сделать его наследником. Кэйа по-сыновьи с этим спорил, но по-человечески абсолютно понимал. Альбедо светлее, он проще, от того и открытее. Альебдо сам не знал, как, но точно мог одним пальцем поднять все то, что неудачливой игрой в домино уронил Брутус, затем продолжил крушить этот неловкий, неустойчивый карточный домик Пьерро, сам не ведая, что творит. Зато Кэйа сможет его украсть когда-нибудь, и они вместе, как на расстрел, сбегут наверх. Посмотрят на Сумеру, Альберих сыграет ему на цитре, а не на душной скрипке, на которой принц мела завывал по ночам, угостит сладостями, своими, родными, а не чужестранными. Сколько бы от своей жизни, однообразной и бестолковой, Кэйа не прожил в Каэнри`Ах, звать его своей родиной — лживо. Душа никогда не была рада быть тут. Но зато как она расцветает рядом с этим неживрожденным мальчишкой. Для второй ступени — слишком совершенен. Слишком не похож на того, каким Кэйа бы хотел его видеть. Покорным, услужливым, безвольным. Он своенравный, строптивый, пусть и по канонам — заучка и весь из себя аристократ, но ни капли не похож на тех вельмож, которые, накрахмалив вороники и натерев до блеска туфли, клялись в преданности и восхищались настолько безразличными голосами, что сводило от сладости лжи скулы.       — Ты сегодня много молчишь, — отметил Альбедо, взяв Кэйю за руку. Он, что за чудеса, ее не одернул. Только замер, волосы его колыхал ветер, лениво и томно, — Что-то не то?       Альберих крепко задумался. Окинул взглядом свои владения, резко выдохнул, сбросив с плеч усталость.       — Не хочу возвращаться. Как будто там что-то будет не так. Закончится. Опять придется на себя взваливать… все эти бумажки, книги, отчеты, еще и отец вернется со дня на день, а у меня крыша так поедет. Отдохнуть хочу. Хоть чуть-чуть.       Такой честности Кэйа сам от себя не ожидал.       — Но выбора у тебя нет, — Альбедо как всегда оказался прав. Оказывается, неумение врать и приукрашивать реальность в выгодную тебе сторону — все-таки качества негативные. Он как сказочный герой, в мире которого незачем обманывать, незачем отбирать у сильных и отдавать слабым. Смотрит на мир так, будто все правда равны, и могут быть счастливы без усилий — только руку протяни. Только вот отвернись от него, пусти его в это свободное плавание с такими убеждениями, как эту самую руку обожгут, уколят, порежут, а после и вовсе отрубят.       — По живому рубишь, — он усмехнулся, — Не поверю, что у тебя сама по себе эта проницательность выросла.       — Я вижу, что ты чахнешь, и не знаю, зачем это скрывать. Но я ничего не могу сделать и успокоить тебя теми методами, которые не навредят мне. Следовательно, все, что я могу, дать тебе передохнуть тем путем, которым отдыхаю сам. Поэтому привел тебя к Элинасу и Дурину.       Кэйа поджал губы, дал себе улыбнуться. Кажется, змеи, что вились вокруг шеи, со злостью впившиеся в его голову, ослабили хватку. По коже от резкого рывка ветра посыпались мурашки. Если присмотреться — Альбедо тот ветер обтачивал, унося за собой меловые разводы, как пыльцу. Остаться бы здесь, на этом склоне, на котором даже колыхались белоснежные интейваты, где жизни было чуть больше, чем во всем королевстве вместе взятом, просто потому, что здесь были только они вдвоем. Не тесно. Не душно. Можно откровенно завести речь о чем угодно, и не бояться быть осужденным. Точно знать, что будешь прощен, и нагло пользоваться этим, пока способов сделать больно ему, а не себе, больше не останется. Хотя и больно делать несмотря на обиду, гнев, которые точились внутри, как ножи, ковались с рьяным усилием, чтобы в какой-то момент выстрелить, но пока — Кэйа опускал оружие. Бороться не с кем. И поблагодарить бы за это кого, признаться в том, что так хочется всегда, вне конкуренции, в мирном полете по млечному пути, с целью одной, простой, понятной, предсказуемой, как ожог от пламени, как обморожение от снега, как принятие — от Альбедо. И больше ничего не было надо, ни короны, ни чьего-то сердца и тела, ни попоек с балами.       Но варианта не возвращаться — нет. И от того горько, больно, невыносимо тяжело и смертельно холодно.       — Спасибо тебе за это. Большое, — впервые Кэйе удалось поблагодарить кого-то не через стиснутые зубы и поцарапанное самолюбие, а спокойно, будто между делом, будто это — в порядке вещей.       — Неожиданно, — не сдержался и уколол его Альбедо, — Извини, не удержался. Эридан научил этим штукам… Тебе тоже спасибо.       — За что?       — Что согласился. Что не побоялся, что доверился, хотя я, честно, видел, что тебе сначала страшно, а потом плохо было.       — Неправда. Не выдумывай, — он улыбнулся, игриво толкнул Альбедо плечом. Как же отрадно было разглядеть на его лице такую же улыбку — чуть кривую, до зубов, такую, что на щеках появились ямочки, а у глаз расцвели морщинки, похожие на прожилки в листве. Каждый его шаг, взгляд, движение, пыхали жизнью, в то время как от Кэйи, сколько бы он ни был настоящим человеком, пасло смертью, бессмысленностью и бренностью. Пока Альбедо тянулся ему навстречу — обрекал себя на жертвы, ошибки, на то, чтобы оступаться и падать лицом в грязь, хотя мог никогда этого не делать, как сама жизнь тянется, неумолимо, к своему концу. Их притяжение не магия, не решение кого-то свыше, не решение невидимых сил и не случайное стечение обстоятельств, а естественный ход вещей. Сильное и страшное тянулось всегда сожрать что-то слабое и невинное, и это, увы, закономерность, которая как бы не рвала Кэйе душу, прижигая раны тут же крапивой, но оставалась неизменной, и никакой кхемией, техникой, страшными культиваторами, что рассекали улицы в виде ночных патрулей стуча шестернями, это не искоренить.       С места уходить совсем не хотелось. Как будто надо было оставить тут что-то. Что-то, что не унесешь с собой во все эти дворцовые, дурацкие интриги, все эти пьяные игры и праздную, фальшивую жизнь, о которой никто никогда не мечтал, пусть и продолжали об этом говорить. Альберих взглянул на Альбедо еще раз, как-то совсем тепло, как никогда ни на кого не смотрел. Взял его за руки, провел пальцами по костяшкам, прикрыв глаза, прижал к своим губам. Принц мела не сопротивлялся, как будто не сомневался ни в одном решении Кэйи. Даже в попытке прижать его к кровати не видел ничего такого сейчас, не хотелось вывернуться и убежать, вспоминая о своем утробном ужасе, о том, как напряглось все тело, о том, какие разрушительные последствия у того могли быть. Это подкупило с концами. Чрезмерное доверие, даже безрассудное в каком-то смысле, оставляло Альбериха не то, что безоружным — вовсе без кожи. Шага назад не было, как и шага вперед. Был только Альбедо, что смотрел на него ни капли не растерянно и не смущенно.       Пришлось вспоминать, как целоваться. Не пошло, не гадко, без языка и так, чтобы не спугнуть эту робкую, невзирая на яркую окраску, бабочку, что сама того не ведая, попала в когти того, кто непременно изорвет все крылья и вырвет лапки. Кто не даст вздохнуть больше никогда. Кто сразу, как отстранится, прикажет обо всем забыть. Потому что впереди — целая жизнь, которая пусть и не будет ярче того мгновения, но точно будет важнее, длиннее и о ней напишут в книгах, а не о том, как принц мела по-ребячески вверил себя принцу Альбериху.       И, безусловно, но тот дурацкий, быстрый, неловкий, но такой манящий, пьянящий, сладкий поцелуй, для Альбедо — первый, для Кэйи, наверное, сто первый, стоил дороже всех богатств, которые только можно вообразить. После него нужно было отдышаться. Собраться с мыслями, разобрать, где чьи части, определиться, как на ватных ногах, с бабочками в животе, с пустыми головами, добраться до дворца, где нет места даже взгляду, и после такого — не будет и случайным встречам с библиотеке, в обеденной, в тронном зале. Такой момент, важный, а вынужден оказаться в формуле, которая помножит его на ноль. От того по щекам что Кэйи, что Альбедо, потекли слезы тонкими ниточками, чтобы разбиться о землю. Отстраниться друг от друга, резким рывком, будто от удара током, переполненные стыдом и страхом, что кто-то узнает, почти поодиночке, пусть и одной дорогой, возвращаться домой.       В ту же ночь вернулся и Пьерро. Опечаленный, чем-то точно раненный. Его задевало более, чем обычно, после долгих переговоров, закончившихся неудачей, да и от прислуги Кэйа без труда узнал, что с переговорами-то все хорошо. С самим отцом что-то не так. И, кажется, по прошествию такого количества времени, уже весь дворец понимал, в чем дело. По одному взгляду Рейн, которая, как шторм, носилась по дворцу, не поднимая ни на кого взгляд, не давая своим видом ни надежды, ни утешения, а только вселяя какую-то негласную тревогу, вообще все догадались, что трещина прошла именно, что между ними. Да нет, не просто трещина — настоящий раскол. Ночь выдалась бессонная. Нет, точно не из-за попыток выполоскать Альбедо из памяти, из мыслей. Они были заполнены ворохом строчек из писем, найденных в доме, таким же ворохом слухов, которые, как камни с неба, обрушились бесцеремонно и бездарно Кэйе на голову, хотя все это время лежали на видном месте.       Не Рейн — так другая. Как будто женщин в королевстве мало… Та же Алая Луна — еще жива, не зачахла, раз Эридан о ней так навязчиво толковал. Вдруг ездила на осмотр владений? Вряд ли король будет выбирать себе жену по одной. Всегда должен быть запасной вариант, и он был, наверное, у всех во дворце. Но не у Кэйи. А с его образом жизни, с тем, каким он выгравировал себя тяжелыми усилиями и каждодневным трудом от своего отрочества до сегодняшнего дня, подмена — вопрос времени. Не Альбедо — так Рубедо, не Рубедо — так Цитринтас. Подумать только. Его же руками — его же тождество. Да нет, честно, даже лучше. Так задуши подушкой ночью, подмени, и все только рады будут. Не зря Эридан болтал еще и что-то про покушение. Это же очевидно, как ясный день. И совсем это не паранойя, подкормленная, точно демон человеческой плотью, бессонницей, слишком ярким впечатлением от Альбедо, болью, которая осталась от соприкосновения с Бездной.       Не выдержал. Как всегда. Никакой воли, воспитание — ни к черту. Докучали еще и болезненные стоны Эридана, — а это волчье завывание ни с чем не спутать, — от которых спать невозможно. Чаша терпения перевернулась, а силы, на которые можно было бы уснуть, были брошены на то, чтобы поговорить с отцом. Хоть раз, как принц с королем, а не отец с сыном.       Постучал в дверь. Не разбудил. Пьерро даже не звучал сонным или уставшим.       — Входи, Кэйа, — ответил он глухо и неохотно, точно признаваясь, что лучше бы его сейчас никто не навещал.       — Доброй ночи, — Кэйа сколько ни пытался давить из себя уверенность, а выходило как-то нелепо. Из раза в раз. Как напыщенный индюк, а не будущий правитель, — Ты не говоришь ни с кем, даже не поужинал. Чего стряслось? — и в речи растерял, из-за чего отец осуждающе покачал головой. Говорил, как челядь в кабаке, а не наследный принц.       — Я боюсь, до тебя уже все докатилось. Сам-то как думаешь?       Принц самодовольно фыркнул, а затем заметался по покоям из стороны в сторону, из угла в угол, как подбитый ворон, и также невнятно, негромко что-то рявкнул, огрызался, хватался за голову, а от резких движений серьги, мелькавшие в свете только недавно зажженного камина, который еще не прогрел комнату, раздражающе звенели сами по себе. Напряжение, набранное за бессонную ночь, витало в воздухе и оборачивалось вокруг шей отца и сына надежной петлей, которую не стыдно притащить на эшафот и вздернуть пару предателей.       — Я поверить не могу, что ты меня за такого идиота держишь, пап, в голове не укладывается… — принц судорожно сглотнул, повернулся к отцу спиной.       — Я не могу всю жизнь тосковать по твоей матери… — изрек Пьерро так горько, что по языку забродил вкус испорченного вина. Или рвоты после долгой попойки — Кэйа так и не понял, кольнуло его изнутри или снаружи.       — Да не про это я говорю, послушай меня. Меня совсем другое тревожит.       — И что же, сын мой?       — Ты король. Выше ты уже не поднимешься, не подтянешься, ты на вершине, все, это исчерпывающе. Единственная твоя причина жениться — это подобрать мне замену. Я бастард, моя мать даже не вписана в род Альберихов и не имела фамилии. Следовательно, твоя жена — следующая на очереди на престол, а после нее — ее дети. Не я. То есть, ты в какой-то момент решил… заменить меня. И так удачно, что прямо перед твоим отъездом появилось, кем, — говорил Кэйа, срывая голос, хоть и не кричал, а скорее, ревел. Так ревут и дерут горло львы, выброшенные из стаи за ненадобностью, за старостью. Но сердце в его груди билось всего чуть больше двадцати лет — и что же это такое? Откуда сбои? Сначала Альбедо, затем — это.       — Кэйа… — попытался достучаться. Голос звучал не разбито, грозно. Пьерро понимал — переживаний сына не унять. Бесполезная трата времени, — С чего ты вообще Альбедо сюда приплел? Да, я хотел жениться, но…       — Очнись! Я уже ее перерос, меня также легко не надурить! — выпалил Кэйа, вроде бы, словами, а показалось, что всем телом. Он стиснул зубы, грудь и горло сжались в удушье, кулаки побелели до костей, по лбу прокатилась капелька пота. Еще год, два назад, наверное, отец бы разбил ему нос за такое, но сейчас, каким-то чудом, умолчал. Только глубоко вздохнул и ровным тоном, не дрогнувшим голосом, ответил:       — Брысь отсюда.       И ледяные стены комнаты стали еще холоднее. Отец, впервые в жизни, показался далеким и неприкосновенным. Альберих развернулся, источая первородную злобу, состоял из нее целиком. Соткан из обиды, пропитан слезами, горечью, тоской и утратой. Неверием никому. И только стоило оказаться за порогом не успев хлопнуть дверью, как ответ все же последовал:       — Так размышляя, ты себе хочешь побольше наследников, бегая за каждой юбкой, — Пьерро грузно встал, отодвинул тяжелый дубовый стул, — Кэйа, есть вещи, на которые мы не можем повлиять. Как бы тебе ни хотелось, но очевидно, как мы закончим и что после смерти не будет ничего. И больше всего мне бы хотелось побыть счастливым эти какие-то пару десятков лет, может, меньше, может, больше. С любимой женщиной и дорогим мне ребенком.       — Чего это ты задумался о смерти? Маразм? — отшутился Альберих-младший, зная прекрасно, что если услышит хоть сколько-то честный ответ, его захлестнет такой волной, после которой он не поднимется на ноги. Запьет с такой страшной силой, что и не описать.       Пьерро в ответ на вопрос развернулся к сыну спиной. Рукой подозвал его к себе, с хрипом выдохнул. Аккурат тогда, когда принц оказался за спиной, он потянулся снять ночную сорочку. По звону в ушах, характерному, который докучал весь день, от которого спасал только Альбедо, Кэйа догадался, что предстоит увидеть. От этого сердце заколотило, правда, как у старого льва перед смертью, в неистовстве заскакало по всей грудной клетке, не находя себе места. Честно, он бы и сам хотел спрятаться. Укрыться с головой, сделать вид, что не приходил в эту комнату, что не ездил домой, что не навещал драконов, порожденных Рейн, и ни капли не отравился Бездной. Закрыть глаза. Помыслить, что это сон, а следом проснуться. Но нет. Спина отца, пострадавшая еще в давних походах, еще при живом Ирмине, которую никто не лечил толком, от того, что не знали, как, изуродованная псами из Бездны, вновь покрылась темными язвами, как при некрозе, но в отличие от гниения, такое не проходило ни от каких трав, таблеток, мазей и настоек. Рейндоттир разводила руками, но когда-то оно затянулось само собой. И никакой бы срок такого выздоровления нельзя было назвать хоть сколько-то долгим. Кэйа и позабыл об этих ранах. Понадеялся, что как всегда, повезло, и всякая страсть обошла их стороной. Зря.       — Ты может и бестолковый, но я тебя не заменю никем. А вот себе бы… Хотя бы пару лет выбить.       — Пап, не говори так. Найдем тебе врача, хоть кого-нибудь… — нет, Кэйа, это не беспокойство об отце. Не то, как говорят о спасении последнего родного человека. Так говорят трусы. Те, кто боится брать себя в руки. Те, кому страшно ударить в грязь лицом, принять решение. Даже невиданная раньше откровенность бесстрашного Альбериха-старшего не давала ему шанса хотя бы ненадолго проявить сочувствие. Раскаяться. Испугаться, не за себя, а за кого-то. Бездушное, эгоистичное чудовище. От этого сердце заколотилось еще сильнее. Насколько вообще уместно спрашивать у себя, о ком тревожишься сильнее? Когда речь идет о семье, у кости всегда несколько граней, пусть и падает горе только на одну — другие по-прежнему ее неотъемлемая часть. И они тоже непременно пойдут трещинами, если хоть одна ими пойдет, — Извини. Извини, что вспылил.       — Я даже не помню, когда ты в последний раз так извинялся. Ничего, я привык, что ты такой нервный. День был тяжелый? — он повернулся к нему лицом, как ни в чем ни бывало, натягивал на себя ночную рубашку. Кэйа быстро покивал — от этого разговора хотелось поскорее скрыться. Сон, которого до этих пор не было, напал на Альбериха с какой-то дикостью. Будто он был готов упасть прямо здесь и без задних ног храпеть до полудня, — Иди отдыхай, сын мой. Утром поговорим.       Беспомощно скрыться, пожалев о каждом резком слове и необдуманном выборе — единственное, что оставалось. А перед тем, как едва коснувшись головой подушки, уснуть, закрепить за собой, как приколоть иголками, тысячу и одну причину, по которой из Кэйи бы никогда не вышло короля хоть сколько-нибудь хорошего.