Столпы творения

      — Я тебе говорю — не суйся. Засмеют, еще черте что подумают… По нам же видно, какие мы, — Эридан причитал, ковыряя острием ножа в паутине осколков в витражном окошке бального зала. Огромная пустая комната с высоченным потолком, на нем — не то лепнина, не то целая подвесная скульптура огромного дракона, изо рта которого свисали, как искры пламени, подвесные свечки, неспешно колыхаясь в объятиях противного сквозняка. Дыры на поверхность, которые расщелинами уже не назовешь, все пуще разваливались, раскрывались, как бутоны по весне, пуская в старинные имения, на острые шпили столько света, что в королевстве как-то не по себе. Привычная тьма, что скрывала всякий грех, ныне уступала место свету — и то было страшнее всякой кары, проклятия, нависающего над горлом лезвия гильотины. Во дворце служанки то и дело жалуются на тревогу, паранойю. Страшно кажется, что через щели кто-то огромный за ними подглядывает. И не ясно, с какими целями.       Альбедо брата не слушал — обнимал руками воздух, считал себе под нос. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. Шагал точно в такт, оборачивался, прогибался, как видел со стороны. Даже со стороны зубы сводило от того, насколько ему легко и просто. Ничем не обременен, не тревожен, не взвинчен. Никаких незримых кровотечений, нагноений, которые не изложить словами, а только нащупать под кожей руками самого маститого врача, и то не знать, как-то лечить. В голове только музыка — у него хорошо выходила скрипка, холст, да за что бы он ни взялся, Эридану казалось, дай ему в руки меч, он овладеет им скорее любого Нигредо. Конечно. Не свинья, не конина на убой. Любимый сынок, созданный быть любимым, а не забитым. То не зависть, скорее, вина, что вовсе появился на свет. Такие, как Альбедо, должны быть, такие, как Эридан — отнюдь.       — Но это же большой праздник. Сколько можно прятаться? Я уже неплохо хожу без костылей. И говорю тоже… Грамотно, — принц мела хихикнул, споткнулся о собственные ноги, будто специально, подразнить брата. Нигредо на то улыбнулся широко, спрыгнул с подоконника, отряхнул одеяние, подобрался неспешно к Альбедо, обошел его, осмотрел вокруг.       — У меня плохое предчувствие, — признался Эридан, встряхнув головой, как лошадь, отгоняющая мошек, — Не хотелось бы, чтобы тебя задело.       — Что за предчувствие?       В залу, как учуяв тему разговора, вошел младший Альберих. У Эридана тут же закислило на языке, заиграли сами собой жилки на шее.       О том, что было на склоне у ворот прочь, Альбедо растрепал довольно быстро. Благо, что только ему и маме. Это как раскат грома, удар часов двенадцать раз в полночь. Неуместно, разгоняет от покоя до ярости в один миг. Генерал тяжело вздохнул — попытки научиться держать себя, приучиться к этикету, привили чувство такта ничуть не хуже, чем у брата, только Альбедо талантливее прогонял его в искусстве, а Эридан — в том, чтобы не утянуть никого волоком в старую канаву и там не вскрыть сонные артерии. Красиво, фигурно, как на самом себе.       — Альбедо, ты читал сказки, верно?       — Ну… Уже что-то сложнее, но да, — он заметно растерялся. Понял точно — что-то не то происходит. Напряжение разрасталось, как разводы акварели в кружке с водой, в которой моют кисточку. Пышный танец пестрого облака растворялся в прозрачном умиротворении, бросая вызов порядку вещей. Воздух вокруг стал жарче, перед глазами заплясали прозрачные узоры. Сам Альберих замер, переглянулся с Альбедо, ожидая, что же выдаст рожденный раболепствовать — от разъяренного творения Рейн, неважно, какого оно толку, миролюбивое ли, воинствующее, можно ждать чего угодно. Чем кончится внезапное рвение рассказать сказочку? К тому же, вовсе ни к месту.       — Тогда расскажу тебе одну. Когда-то давно птицы были хищниками: хватали людей, уносили их в свои гнезда, и там расправлялись, как с червями, жестоко и бездумно. И тогда птиц изгнали в небо. И с годами они стали меньше, вместо истошного крика стали мелодично петь, и вместо людей начали есть жучков, муравьев и прочую мелочь, — не отрывая взора от Кэйи, с каменным выражением лица, будто это неоспоримая истина, а не легенда, рассказывал Эридан, — А знаешь, почему так?       — Почему?       — Нет нужды бороться. Нет страха быть убитыми. Потому и меньше, потому и добыча безобиднее. Можно расслабиться и не быть все время начеку. Эволюция сыграла так, что теперь они не нуждаются в острых когтях, зубах-кинжалах и металлических крыльях. Но знаешь, в чем ирония?       — В чем?       — Сегодня на ужин у тех, кто придет на бал, перепелка. У королевской семьи, и у тебя тоже, будет фазан. Поэтому я и не теряю бдительности. Велик шанс оказаться на чьем-то столе.       — О чем ты? — встрял Кэйа, наконец-то, опомнившись, кто в этом дворце принимает решения — кто добыча, а кто хищник.       — Нужно было хоть раз в жизни меня послушать. Развлекайся. И лишнего себе не позволяй, птенчик, — Эридан последнее слово прохрипел — как инородно оно ощущалось на языке, как гвозди, розовые шипы, сырой чай, который предложили не попить, а разжевать. Зато для адресата оказалось как нельзя иначе полезным. Он стремительно пропал за дверью, громко ею хлопнул, так, что паутинка из осколков на стене расползлась сильнее.       Не нужно быть гадалкой, чтобы знать, к кому Кэйа пришел. Разноцветные глаза залились радостью тут же, как он с Альбедо остался наедине. Тут же припал к нему, обнял, чуть оторвал от земли, как одержимый, зацеловал белое лицо. Соскучился, налился горечью и тоской, разом с себя этот тяжелый груз выбросил, спрятался в нем, как будто в мире такого второго лучика света и тепла нет — хотя, право, такими же позолоченными, блестящими столпами залито все королевство. Прямо сейчас. Иди на улицу да купайся до умопомрачения в том свете, золоте, в пылинках, что бриллиантовой крошкой бьются в вальсе внутри этих лучей. Альбериху бы всю жизнь в полной темноте, только держать бы за руку свой ненаглядный лучик.       Слишком быстро, нет. Неправильно. Но до одурения хорошо. Свалилась вся вина, постоянное разрушение где-то внутри, разбивающиеся о скалы сомнений волны, что походят на шторм, больше не стучали внутри незваными гостями. Не смог противиться, ничему, черт возьми — ни беспристрастию, ни честности, ни глупой надежде, что его примут таким, какой он есть, не вынудят перекроиться, позволят самыми грязными подолами испачкать пол, постель, страницы любимых книг. В Альбедо его самая страшная, самая настоящая слабость. Все его пороки разом — от беспринципности до откровенности, от неправильной крови донельзя красивой внешности. От обертки до самых кончиков капилляров, каждой клеточкой своей золотой крови он близок ему, как не был Кэйа близок сам себе, только все его зацепки, заусенцы, занозы, в Альбедо — с положительной коннотацией. Не чувствует границ? Просто правдоруб. Не знает, что сказать, и от того несет пургу? Ловко выруливает из всяких историй. Стремится сбежать? Не бездумный эгоист — тянется к свободе, молодец, герой.       В танце с ним легко слиться в одно, завязаться в узел. Альбедо хорошо слышит музыку — он не растерян, уверен, с каждым шагом все смелее и смелее. Доставляет какое-то неведомое удовольствие, сравнимое с пьянством, то, насколько принц Каэнри`Ах в него, такого несуразного, ненастоящего, буквально — не из крови и плоти, а из мела и золота, — влюблен. Очарован несправедливо, и тут ни к чему чувство ритма. Позволить себе наивно плыть по этим молочным рекам, слушать лестные речи, не перебирая их, как струны — инструмент сам играет в руках, как стрелки бегут в часах. То неправильно, но до чего же радостно упиваться восхищением. Как будто Альбедо для того был рожден.       — У тебя синяки на челюсти. Как сегодня объяснишь это своим гостьям? — Альбедо взмахнул головой, попытался убрать с лица челку. Кэйа не медлил — стряхнул прядь сам, заправил за ухо, ту руку, что должна быть на талии, прижал к его щеке. Там она смотрелась уместнее.       — Твой брат меня приукрасил.       — И правильно сделал. Ты перегнул палку.       — Согласен, — Кэйа остановился до того, как ноги стали заплетаться. За окнами, показалось, в тот же момент вспыхнул пожар, а то очередная игра света занесла в залу разноцветную россыпь, калейдоскопом через витражи проникшую в залу. Слишком много солнца. Под его лучами правда не зазорно сгореть. Особенно если у такого солнца такие голубые глаза, — Мне впервые было настолько хорошо, что я ни о чем не думал.       — Это не оправдание.       — Я должен оправдываться за то, что поступаю также, как все мои ровесники? Дайнслейф, мой отец в моем возрасте. У всех были бездумные поступки. И романы тоже.       — С людьми. Но я-то не человек, — Альбедо отпустил его плечи, но не смог отпустить руку. Крепко сжал ладонь, так, что собственная задрожала.       — Кто такое сказал тебе? — принц вздернул бровь, сам весь передернулся. Узнал в этих словах себя пару месяцев назад. Как будто какого-то чужого незнакомца услышал, от того так пугающе сжался весь. От того еще хуже стало. Гадкое же чувство, когда единственное, рядом с чем себя можешь звать живым, нужным, без сомнений, без прикрас — не человек. И само себя так обзывает, — Может, и не живорожденный, но…       — Переигрываешь карты.       — Ты хочешь, чтобы я держался подальше?       Альбедо помотал головой из стороны в сторону. Красно-рыжие пятна запрыгали по лицу, обрамленные в черные тени. За отблесками трудно рассмотреть его черты лица, его выражение. Только в глазах удалось рассмотреть хитрость, игривость. Проверяет на прочность, неподдельно, как на равных. С Кэйей давно не говорили не снизу и не сверху, а вот так — без титулов и формальностей, без скачек наперегонки, кто кого пострашнее обманет, кто кому глубже затянет в рану заражение, запустит стрелу с ядом — чтобы разъело до костей, а после — кто дольше выстоит под таким обстрелом.       — Я не хочу. Но, кажется, всем будет плохо, если узнает твой отец или кто-то еще за пределами дворца.       — Будем тише, — Альберих всплеснул руками, — Или сбежим куда-нибудь. Оставлю Дайнслейфа регентом, или твою матушку, а сами… — пожал плечами — дальше плана не было. Альбедо улыбался наивным мечтам — столько в них было непринужденности и простоты. Увы, на практике будет тяжелее.       Хотя бы как-то донести это до отца.       Мучительной болью прибивало к земле, каждый шаг отдавался в ранах бодрящим разрядом, как выстрелом, надорванным сухожилием, копьем под ребра. Битвы давно оставлены позади, но до сих тянулись те рефлексы, привычки. Будто со всех сторон до сих пор летят камни, хотя это всего-то поцелуи ладони через плотную перчатку, что прячет уродливую эрозию, распад тканей, на составные, на кусочки, по ниточке.       У Рейндоттир не дрогнет рука, не поведется на него глаз. Отвращение, презрение, звериная ярость, укрощенные под стальными когтями на пальцах, едкие, ржавые, рассадники болезней — сказать ему нечего, а растерзать на куски за все сразу и ни за что одновременно тянет, как путами, и настолько это нечестно, что гнев нельзя сорвать, а после обратить все вспять. Кэйа коснулся того, чего изначально не желал даже видеть. Превратил свой инструмент, бездушный и многофункциональный, в человека, а значит, разбросал как спесь любую бережливость. А значит, запросто оторвет Альбедо по лапке, как кузнечику, только наступит подходящий момент, отвернутся свидетели, погаснут огни, зайдет за горизонт солнце, рассеется в глубокой темноте всякие частички света, как сахар в воде. Сердцу не спокойно — зарекалась не трястись, но не мыслила даже, что появится повод. Ей рук не целуют, оттого не на кого перебросить свою ярость незримо и неприметно, как травит черная вдова — маленькая, смертельно ядовитая, и от того живучая.       У нее все под контролем. Пьерро разрывался на части. Под костюмом, величавыми одеяниями, убогий до того, что ссутулился. Настолько ноют раны, но с другой стороны — ни разу не было случая, когда он не мог отсидеться в целости и сохранности. Каждая рана — его выбор. Крепкое решение, принятое уверенной рукой, чистым разумом, на пределе сознания неомраченном светом, не бездумное, не отчаянное, верное себе, своим шутовским идеалам. Только вот не выйдет у клоуна заделаться мэтром театрального искусства, в один глоток осилить безбрежный океан, не напиться, если все, что ни войдет внутрь, выливается чрез сквозные дыры наружу, оголяя самое бесчестное и уязвимое. Разве это король? Это воля, золотой телец, тот, кто еще хоть что-то удердит в руках? Рейндоттир на расстоянии, по дребезжанию воздуха слышала амплитуды, по которым дрожали его руки.       — Иди отдохни, — панибратски обратилась к Пьерро, прислонившись губами к уху, — Прими лекарство. Хоть что-нибудь. На тебя смотреть невозможно, — процедила сквозь зубы Рейндоттир.       — Ты совсем не это хотела сказать, — Пьерро хрипло парировал. По ее тону, жестам, нетрудно догадаться — настроения не такие минорные и взволнованные, которыми она хотела отыграться. Стрела угодила мимо. Он даже схватил ее за древко. Не до конца растерял былое величие, собрал его в кучу, и как мог наполнил себя. Всем, что осталось. Лучше бы приберег до вечера.       — Оставлю свои любезности к твоему сынку на потом. Сейчас — приходи в себя. Верховный алхимик фигура не менее впечатляющая, поверь, недовольных не останется.       Пьерро собирался было возразить, но ведьма вовремя его лягнула, оттолкнула позад себя. Позорно, но как есть. Сил бодаться — даже с ней, — наскрести не удалось. Да ни на что, честно, не удалось.       Гости тащились мимо него вереницей, лица за лицами, одновременно одинаковые, напыщенные и улыбчивые, но в тот час же совершенно неузнаваемые и нераспознанные. Лиц не было. Просто образы. натянутые, как одежда не по размеру. Глаза сами собой закрывались, Пьерро казалось, ногами он проваливается в землю и от этого скоро ляжет в гроб, вгниет в мягкие подушки, переняв позорную чужеродную традицию. В лицо то яркий свет, но непроглядная тьма. Не хватало еще потерять сознание от усталости, и так же мало к нему вопросов, даже от самого себя. Кровавая каша в голове сворачивалась великой виной в кучу, грызла изнутри и изводила, как собаки загоняют добычу. Пьерро тяжело сглатывал, неожиданно накатила жажда с тошнотой. Корежили сами собой мысли: его здесь быть не должно, ни ему, ни его отпрыску, не больно рады. Наверное, это закономерно — самая яркая надежда со временем гаснет и покидает тех, кому ее подарить, если не оправдать в как можно кратчайшие сроки. А тут ни внятной надежды, ни четких планов. Только освобождение, да вот от чего? Как будто раньше Каэнри`Ах что-то держало за шею. Медвежья услуга, которая теперь на лице ощущается тысячей морщин и сотнями шрамов. Усилия, которые не окупятся, жертвы, которые того не стоили, и теперь нечем платить по счетам.       Но больше всего по живому оставляет ожоги Кэйа. Его большая-маленькая ошибка. В голову не ползут трупными червями идеи прогнать его, отречься от него, но усталость шепчет — так будет лучше. Так будет легче. Уйдет весь раздор, вся немощь, стыд. Руки развяжутся, пальцы из узла вновь смогут отдавать приказы одними жестами. Как будто честное наказание, да только вот решиться на него неподвластно. Королю и что-то неподвластно. Впрямь шутовство. Даже настоящий цирк.       — Старина, — до боли знакомый голос прошелся по ушам, как табун лошадей по полю. Слишком неуместно и как будто вырвано лоскутом откуда-то из прошлого. Пьерро обернулся, ему в затылок дышал его брат — Клотар. Они не виделись, наверное, с тех пор, как Пьерро поступил на службу к Брутусу, жизнь развела, несправедливо, но неизбежно. Все еще в омуте барахтались черти, говоря, что даже для сомнительных свершений чем-то надо жертвовать. Эти жертвы, видимо, выбрались из подкорки наружу, бесами собирались Пьерро сводить с ума. Не верил тому, что видел перед собой. Клотар казался каким-то безумием, король даже протер глаза, проморгался, — Что, не признаешь родного брата?       — Эй, не говори так с его величеством, — отшутился Пьерро, Клотар в ответ тоже рассмеялся, потянулся в объятия — случайно пригладил рану, но даже дернуться не получилось. Настолько была крепкая хватка, или настолько растрачены все силы были впустую на вельмож и дорогих гостей, что не осталось на семью.       Родной брат, на самом деле, было любимой их игрой в самообман. Приемный сын отца Пьерро, еще добрачный, случайный, подобранный из благодетели больше, чем от желания взрастить кого-то достойного, очень походил на Кэйю во всем: от нелепого склада тела до привычки вызывающе наряжаться. В юношестве, до того, как оба вытянулись и повзрослели, разница не так резала глаза, зато сейчас казалась нелепой. Называть друг друга братьями, семьей, даже когда много лет ничего общего нет и даже то, что было, распласталось меж страниц давно заброшенных книг, выцвело чернилами в желтых письмах, ржавчиной напало на старые ордена и разъедало их неумолимо и жадно — либо комедия, либо чудо. Клотар вроде и повзрослел, но не изменился совсем: длинные руки в еще более длинных рукавах, тонкое осунувшееся лицо, которое непременно нальется сегодня вечером от алкоголя, глаза пустые и безрадостные, хотя и обилие складок в уголках рта должно было говорить об улыбке, Пьерро оно скорее напоминало оскал. Или это просто медленное умалишение.       — Па-а-ап, — растянул мальчик, дергая Клотара за подол пальто, — Это дядя Пьерро? Ты про него рассказывал? Да? Да? Он же?       Альберих ощутимо дернулся, чтобы оттолкнуть и Пьерро, и мальчишку. Клотар окинул ребенка растерянным взглядом, еще более отрешенно взглянул на брата.       — Не знал, что ты обзавелся детьми, — вопреки ожиданиям, король присел на корточки перед мальчишкой, потрепал его по голове, — Как зовут тебя?       — Кариберт, — малыш потянулся к Пьерро для объятий. Отец явно не объяснял ему ничего про единоначалие, субординацию и уважение. Да и честно — к черту его. От вида ярко-голубых глаз, увенчанных звездами, внутри треснули ледники. Вспомнился Кэйа в том же возрасте, еще невинный маленький мальчик, на которого до ужаса не хватало времени, сил и желания, не было решимости поговорить с ним, как следует, побыть рядом. Кажется, дело не в Бездне, не в ране, не в новом высоком чине. Какая-то рана, нарыв, что будут бросаться не вовремя адскими болями, всегда были в теле. Поначалу — жалость к себе от незнатного происхождения, затем — скорбь по жене и новорожденному сыну, нынче — сожаления о всех своих решениях, будто старик прощается с жизнью на смертном одре. Хорошо детям, их не колышет, как камыши, никакая борьба за власть и за честь, из желаний у них только быть нужными и любимыми, а на уме только искренность, а в деяниях непорочность.       — Сынок, давай, беги к няне. Взрослым нужно поговорить, — закусил губу, заметался заметно. Знакомое чувство тревоги. Такое ни с чем не спутать, особенно если самого сварила докрасна такая же стыдная ситуация. От того, что ребенок бастард, меньше любить его не начинаешь, но постоянно в горле стоит кость. Без шансов кому-то признаться, выговориться, даже прижать свое чадо покрепче на людях. А люди всегда будут смотреть косо, криво, не просто с осуждением, с пренебрежением по признаку крови. По-человечески не ясно, от чего — кровь у всех красная, а главное в жизни, чтобы все были цели и поближе. Но по-королевски Пьерро не просто понимал, а знал, что какие бы слова он ни подобрал — у Клотара в голове уже десятки картин своего изгнания, казни, любого другого наказания, которое может следовать за связь с иностранкой или простолюдинкой. И даже если напрямую поклясться, что Кариберт будет цел и невредим, показать пальцем на Кэйю — не сработает. Веры там нет, — Рад был тебя увидеть.       — Клотар.       — Чего?       — Выдохни. Я никому ничего не скажу.       — Да что толку, что не скажешь? Это позорно и унизительно.       — Это твой ребенок. Твоя часть.       — Именно от этого мне и плохо, брат. Понимаешь, кто бы что ни порол, про любовь и привязанность, инстинкты материнские, отцовские… Если на тебя все смотрят, как на прокаженного, только потому, что нельзя на груди носить портрет его матушки, хочешь не хочешь, а чужим он станет. Даже если бы я за него полцарства отдал. Или даже все.       — Тяжко тебе.       — Ничего. Ты же разобрался. И я разберусь… Спасибо за прием. И что не прогнал, — впервые не выкручивался, как уж на сковородке, честно заговорил, от души, не скрипя голосом и не играя жилками на шее. Напряжение только нарастало, и кажется, лучше было ничего не устраивать. Не напоминать о себе, дальше крутиться в своем котелке, чтобы огоньку поддавал сын, а перемешивала остатки верховный алхимик. Так будет честно, заслуженно, справедливо. Все, кому попортил жизнь, медленно и с упоением откусят от него по кусочку. И Клотар свою лепту внесет. И там недалеко будет до встречи с Адирой. Долгожданной, и если честно, как никогда желанной. От самокопаний невыносимее, чем от простых ноющих воспалений, заражений и сепсисов, да и вообще оружия страшнее, чем собственные мысли, чтобы било также на поражение и без промаха, всегда попадая в уязвимые точки, сбивая с опор, не придумать. Если бы можно было вести войну, Пьерро определенно бы разбил своих врагов через их страхи. Нужно предложить Рейн создать такое оружие. Она точно согласилась бы испытать его на Пьерро, без раздумий.       И Дея тоже бы не отказалась.       Нежную шею резало надвое серебряное колье. Неприкрыто, дерзко, нежданно и негаданно — сама неуловимая Алая Луна, не поддавашаяся ни одному клинку и никакой анафеме. Как реки кровавые, по ее плечам вниз спускалась кожаная бахрома, лицо едва разглядеть из-под резной маски, от нее по ключицам спускались цепочки — жаль, не пищевые, где она стояла бы на вершине. Все выдавали глаза, зверски поедали всех, кто упадет под их взор — как на колени пред законной королевой. По воздуху с неслышимой поступью лился шорох, который только по ее желанию сотрясал кромешную тишину. Запястье окутаны, как паутиной, черными венами. Она не выглядит здоровой и даже не выглядит человеком. Что-то — даже не кто-то, — из другого мира, времени и пространства. Живое беспокойствие, кажется, за ее спиной должны взмывать в небо кровавые волны. Алая Луна явилась для вендетты — бесспорно, ясно и кому-то без третьего глаза, шестого пальца, лишней звезды на погонах. За ее спиной шагает такой же громогласный эскорт. Эполетами и аксельбантами гремел дезертир, что во время переворота Альберихов залег на дно — поджал хвост, собака трусливая, сейчас смотрелся как рьяный и свободный волк, а вовсе не придворная псина. Мурашки пробегали под кожей, незримо. Показывать страх равно подчиниться. Сдаться этому красному закату, признать, что он перерезал тебе горло.       Король ее, кажется, даже не узнал. У Рейндоттир напротив сжались непроизвольно челюсти и кулаки, осталось только сдержать в орбитах выпученные глаза. И вообще себя бы сдержать от вопросов, на которых толку нет ждать и искать ответа. Стража упилась еще до начала бала, мародеры, что вырезали неугодных, набрались решимости смыть с рук кровь, попытаться и рискнуть вывернуть невозможное вместо того, чтобы разрушить дорогу под ногами идущей — это-то им вполне под силу. Одна стрела, вовремя опущенная из арбалета, незаметный порез и Дея неприметно истечет кровью к концу вечера, просто свалившись от бессилия где-то в углу.       Брат припер на пир своего отпрыска, сын — шляется черт не ведает где, а собственное тело вот-вот парализует от режущих адских болей, как свалившееся за все прегрешения и грехи наказание одномоментно. И в частности за всех ее мертвых детей. Стыд и вина, так неожиданно окропившие горло, что оно пересохло и перегорело, выжгли всякие силы ее поприветствовать. Что может быть хуже — так опростоволоситься перед поддаными, что даже смешно? Кэйа, был бы он тут, непременно вписал бы такой позор в свои фолианты истории. И так столько неприятного, но честного, точно порезы, шрамы, и потерянные в бою руки, понаписал. Неизбежно, нестерпимо, но разве осталось из всех вариантов что-то, кроме смирения? Признать свою слабость, но только на смертном одре. Покаяться перед смертью. Вдруг где-то за темными небесами все же есть какие-то Боги?       — Ваша… — Рейндоттир поспешила хоть как-то спасти ситуацию, удержать разлетевшиеся на глазах в разные стороны осколки, чтобы дыры остались только в ее груди. Бесполезно, но зато не будет потом совестно. Хотя перед кем?       — Не стоит формальностей. Я прибыла сюда не напомнить о своем статусе, а просто отдохнуть, пока есть такая возможность. Вы же допустите вдову вашего законного короля и мать его погибших наследников?       — Вы больше не несете скорби и траура. Я… Я рада это слышать, — Рейндоттир нервно сглотнула, но жестом пригласила совсем не дорогую гостью во дворец. Сразу как Дея растворилась со своим рыцарем за ее спиной с лица отвалилась улыбка — как плохое объявление о розыске с деревенского забора.       Пару дней назад Эридан отчаянно стремился достучаться. Дайнслейф, Рери, все, кто должны были не допустить этот визит, сложили оружие, променяли его на бутылку и празднование еще не случившихся событий. Рычал, как маленький медвежонок, стучал по столу. Говорил что-то про покушение. Ирония — в обитель тех, кто некогда искалечил сына, убил мужа и ребенка, сама впустила ядовитую змею по растерянности. И вряд ли хоть капля яда попадет на нее. Дея милосердна, настолько, насколько может быть королева с копьями под ребрами, с погибшими детьми, что по-прежнему барахтались грузом в ее утробе и на душе. Пьерро смотрел на ведьму, как на предательницу, и все же допускал — это то, чего он заслужил. Все амбиции и дрязги к трону нужно было закопать в той же могиле, что и любимую женщину. Быть может, та, что бередит сердце сейчас, не упивалась к нему такой ненавистью, не сжигала бы каждый трос, на котором еле качаясь висит его корона, держась над головой. Он закусил щеку изнутри до крови, устремил глаза в пол.       Она не просто растоптала всю бдительность. Она еще и выкрутилась ловким ужом от лишнего внимания стражи. Кого-то торкнет женщина, что более не смотрит в сторону голгофы и не несет в руках никакого оружия? Не тянется нанести вред вместо приветствия? Эридан легко мог что-то напутать… Мог же? Он же живой, неидеальный, все изодранный и нервный, натянутый, как конский волос по скрипке. Додумал, точно. Или так неумолимо и отчаянно хочется думать, чтобы не сойти с ума.       Сердце-то щемит, окутывает розовыми стеблями, колючими, с которыми не поспоришь, не объяснишь, отчего корежит и нападает втома, сколько тяжбы оставлено позади и сколько больше пришлось на себя взять. До всего вокруг не донести, что тяжело. Оставалось только замазывать трещины, да только вот где — тут, на людях? Рейн и Пьерро неволей переглянулись, не злые, не разочарованные, скорее, измотанные, но хотя бы пока живые. А дальше вечер покажет. Он точно знает — она останется жива ради сыновей, а он… как дураку повезет.       — Тебе лучше? — роняет, как бусы порванные на пол, два неловких слова, а кажется, словно ножи метнула. Первый в глаз, второй по сердцу.       — Немного. Хочешь уйти? Иди, — король сглотнул, почесал бороду, поднял голову туда, где должно быть небо. День должен сменять ночь, а утро перебрасываться солнцем с вечером. Где должна блюсти ночной покой луна, плевать какая — алая, серая, бурая, малиновая. Лишь бы не темнота, в которой не разглядеть блеска клинка за спиной. Лишь бы не мгла, что утянет шаловливыми руками за собой. Лишь бы эти руки, раз все-таки явятся, были родными. Пьерро заслужил бесспорно ненависти о Кэйи, от Рейн, от Альбедо и Эридана, Дайнслейфа, да и от всех остальных, кого брал не думая под свое крыло, а в итоге слишком поздно заметил — они ощипаны, как у дохлой курицы, что вот-вот угодит в суп. И, кажется, вокруг него уже начинал бурлить кипяток.       Блестящие портьеры, хрупкие бутоны белых гортензий, лилий, мужественных ирисов и кусачих синих ликорисов, чуть поодаль от трона — Эридан, настраивает рояль, на котором вечером должен был играть праздные песни для праздной аристократии, чтобы самому хоть малость обрадоваться такому званому вечеру. Затем его должен сменить Альбедо со скрипкой, под минорные ноты кавалеры непременно утрут дамам печаль с их лиц, а те, кто остается с ночевкой, благополучно уйдут под такие мотивы отдыхать. И можно будет медленно, но верно, всех разогнать. Альбедо чудесно слышал музыку, смычок — продолжение руки, скрипка — вросла в кости и стала частью тела, неотъемлемой, без которой он себе казался неоконченным. У брата музыка таких эмоций не вызывала. Простая формальность, пустой звук. Ему не о ком играть, а если и есть, о ком, то инструментом должны быть барабаны. Или, что лучше, тяжелый двуручный меч ростом почти с него.       Пальцы хаотично бегали по клавишам. Голову себе хочется отрезать — настолько крепко впивался в шею чертов воротник, душил, похлеще любой петли. Эридан стиснул зубы, предпочел равнодушно перетерпеть. Как будто его не раздражали пьяные и уж больно жизнерадостные вопли Дайна с его друзьями, хотя казалось, голубками — настолько сладкого хохота от мужчин он еще не слышал. В какой-то момент терпение кончилось, или это ревность так выстретила… порохом из бессилия.       — Какого черта вы тут резвитесь при исполнении? — Эридану даже не пришлось кричать — его голос трубным басом разнесся по залу, — Вы должны патрулировать дворец, обыскивать на предмет ядов, оружия и прочих неопознанных вещей каждого прохожего. У вас есть доказательства того, что есть шанс расправы. Прямо. Сегодня. Вечером.       — Эри, малыш, — Хальфдан встрял единственный из всей компании. Выглядел он жалко, пусть и наряжен со всеми орденами и почестями, красиво, статно, благородной. Как будто он здесь принц или король, — Кому сдался Альберих, тем более младший?       — Твои слова тянут на предательство Родины, — он фыркнул, поправил ленту на хвосте. Наряжен, как кукла в подарок дворянской девочке — нелепо, весь в бантиках и осыпающихся блестках. Посмешище.       — Нет, я верен королю, но… Он того не стоит. Ты перебдел, молодец, но поднимать тебя по службе уже некуда. А мы… хоть погулять сегодня можем.       — Вышли вон. Мне нужно репетировать. Приказ отдан, за неповиновение следует наказание. Мне похер, что вы пьяные. За работу, — сквозь зубы процедил Эридан, смахнув с лица выпавшие из прически пряди. Терпение сдало — он их распустил. Хоть где-то должно быть удобно. Хоть кого-то не должно хотеться разорвать на тряпки, и пусть это будет он сам. Раз и без того сидеть весь вечер под чужими взорами и от души наслаждаться таким вниманием. Он был, право, закопался под землю, как слизняк, вылезал только в дождь, не попадался на глаза, забыл бы, как выглядит, что делает и зачем. Обнулиться бы — до заводских настроек. Выползти еще раз из кокона, больными лапками распоров все волокна, жрать бесцельно, оказаться на бабочкой, сколопендрой, на своем законном месте — слабейшим из хищников.       Когда голоса затихли, слышится стук каблуков — знакомый, и он тут же оборачивается. Без зазрения совести, через пару шагов перескочил на бег и прыгнул матери в объятия. Она выглядела растерянной, словно обреченной и не просто расстроенной, а горестной. Словно совершила что-то непоправимое, как еще одного Нигредо. Рейн прижала его к себе крепко, так, что у самой рука хрустнула. Издалека, со спины, сбоку, с лица, да и сейчас своей несуразностью и серьезностью он до дрожи напомнил ей Акиллу Калиостро. Закрыла глаза, и правда показалось — он перед ней, такой, как был, не подросший, оставшийся вечно юным. В бальном зале царил аромат хвои, ладана, сладкой сдобы. Навеяло их свадьбу, строго по всем традициям, крепкую и веселую. Снежнянский обычай с надкусыванием каравая, сумерский — с рисованием татуировок на руках друг друга, наконец мондштадское битье посуды на счастье… ничего не сравнилось с поединком между женихом и невестой вместо свадебного танца у племени севера Каэнри’Ах. Рейндоттир готовилась к свадьбе сильно заранее, еще до того, как Акилла заподозрил бы ее планы на него, точно как девушки готовятся к такому балу в их время. Окутала чарами — он не успел даже усом дернуть. Статный, улыбчивый, непозволительно для родных краев теплый. Эридан всегда будет теплее, чем обычный человек. Правда, хотелось верить, что сегодня ему не придется махать мечом. Даже если на спор с любимой, кто будет в доме хозяин.       — Мам, ты в порядке? — юноша нахмурился, отпрянул немного.       — Я — да. А вот Альберихи нет.       Не пришлось дополнять, ничего совсем, ни единого слова, вздоха, полувзгляда и недожеста. Все очевидно, как сандалия над головой у таракана. Тоже темно и времени на принятие решения — чет-нечет, просто нет. Поджал губы, покивал, не вынес, расстегнул рывком верхнюю пуговицу.       — На патруль я всех отправил, кто тунеядничал, но, блять… Мне никто не верит. А сегодня на балу будет резня. И я буду виноват.       — Ты сделал все, что от тебя зависело.       — Мог бы больше, — Эридан отстранился совсем, провел рукой по крышке рояля, приподнял ее, не до конца нажал пару черных, пару белых клавиш. Глухой, расстроенный звук раздался по залу, — Например, не заниматься сегодня этой клоунадой.       — Ты всегда можешь держать при себе оружие.       Эридан молча приподнял лацкан пиджака — там, среди рюш и пайеток, блеснули нагрудные ножны. Красивые, расшитые, точно подарочные. Рейндоттир благосклонно кивнула.       — Это все, — констатировал он бесстрастно и невозмутимо — как будто правда сдал отчет. Не хватило только чести отдать, и было бы все по канонам.       Да себя целиком бы низвести до функции, ходить по прежнему там, где не может пройти человек, пролезать в такие дыры и щели и слышать те отголоски, что уже давно не отражаются даже эхом от стен и зеркал. Отражаясь в них, легко заметить любое искажение, криво лежащий шрам, что рассекает и без того не самое миловидное и приемлемое для королевства лицо, и собственную калечность — от себя ничего не скрыть, и толку от этого нет. Только бы до кучи к бесчеловечности прилагались ножницы, порезать бы все свои привязанности, связи и повязанности, спалить бумажки с долгами, подавить пеплом тревогу. Эридан бросил глаза на маму, поджал губы, двинулся куда-то по тем же коридорам, в которых потеряли Рери, Дайнслейф, Хальфдан, словом, все, кто вместо него сегодня должны были скованные одной целью разобраться со всякой опасностью. Не искать же их… Предупредить. Попытаться. Хоть что-то. Хоть какую-то тяжбу отвести. Поставить галочку, что не просто любимый, нужный, а еще и не бесполезный и оправдал все ожидания.       Бесчестно, наверное, так — ждать от себя исполнения тех обязательств, которые сам с себя снял, помарав руки не просто в крови, а в каленом железе, в переплавленной ржавчине и чужих внутренностях. Натягивать на себя маску хорошего, достойного, стало особенно сложно при Альбедо. Младший в том не виноват, но теперь неизбежно было злым языкам, с кем сравнивать, и эти шушуканья, как у мышей в пшенице, Эридан слышал, пока искал оружейную. Ноги сами забыли к ней дорогу, намеренно словно вели по самым не подходящим путям и закоулкам. Отсрочивая неизбежное. Это же первый бал Альбедо, первое явление его народу — и он на таком празднике жизни вновь аккомпанемент. Маятник пошатнулся против траектории. Обнаружив себя на лестничном пролете с разбитым окном, Эридан не долго думая посмотрел вниз. Не для прыжка. Для осознания высоты, широты. Для того, чтобы холодный воздух обдал легкие. Отрезвил. Нельзя наказывать кого-то из-за своей зависти, даже из-за вопиющей несправедливости. Нельзя складывать руки, сейчас, даже когда речь про нашкодившего и нагрешившего с три короба Альбериха-младшего. Прилетит по всем остальным. И это впрямь нечестно. Если он сейчас плашмя разобьется о землю, это торкнет только Рейндоттир. Ни Дайнслейфа, которому тот по глупости клялся в любви, ни Альбедо, у которого своих забот в делах любовных по горло, никого больше. Ради того лучше себя придержать. Построить другие, особые планы.       В коридорах и впрямь достаточно женского смеха, гула железных лат и звона колокольчиков. Темная погребальня и усыпальница, на которую дворец неизбежно походил последние несколько месяцев, наконец зажглась светом и жизнью — как эссенцией, каждый этаж и каждое окно заливалось ими до краев, кажется, даже выплескиваясь за грани геометрических форм и через щели с прорехами водопадами накрывало головы новоприбывшим. В груди ютилась ласковым зверем предвкушение, гладким мехом щекоча внутренности. Кэйа вплетал Альбедо в распущенные волосы цветы, постукивал ногой такт той музыки, что напевал, плескался в своих фантазиях и надеждах на вечер грядущий, как в море рыба. Через зеркало видно, как он спокоен и нежен. Даже разноцветные глаза, обычно горящие гневом, болью, разочарованием, или напротив — излишним озорством и бесноватостью, как у трикстера из сказки. Верилось с трудом. Залатать чье-то больное сердце просто собой, потому что тебя, такого, как есть, достаточно — словно что-то немыслимое. Все кругом так пыжились, говоря о влюбленностях, долгой дороге от ненависти до любви, как будто невозможно пройти путь без кровотечений и ран, о каких-то играх глазами и языке цветов, для Альбедо все звучало не детским лепетом, а полоумным бредом. У самого за пазухой только собственная искренность, другому не научен.       А Кэйе так легко сбросить с себя все те цепи из театральности, выдумок и напыщенности, расплатиться в честной сделке с самим собой и позволить долгожданное спокойствие, как будто он до этого не ревел по ночам, когда кровать было не с кем делить. С Альбедо в ней только спать, крепким сном, долгим, часов десять, а после идти сразу не обед, и на всех плюнуть — так хорошо не было точно никогда. Пусть совесть вторит, что это временная эйфория, мнимая смелость, быстрая, необузданная, реакция простая одних элементов с другими, которая рано или поздно нейтрализуется, но такое вправда в жизни впервые. Не инородно на языке болтается признание самому себе, что влюбился. Все — заслуженная награда за годы обездоленности, шанс искупления за баснословие и беззаконья, та долгая цель, к которой тянулся, выгрызая зубами хоть какие-то чувства. И так до кровавых брызг. Ради этого. Ради лент и листочков в светлых прядях, ради душистого пудрового аромата, треска полен в камине, нового, тяжелого постельного белья на постели, ради того, чтобы собственные погоны и награды не тяготили, а несли хоть какую-то гордость и радость.       — Что это за цветы? — Альбедо коснулся белоснежных пушистых лепестков, плотно набитый бутон украшал тугую короткую косичку. Вместе с тем в прически красовались розы Альбериха, играя на контрасте с юными сессилиями. Интейваты торчали возле уха, три крепких стебля, нежные цветы, в прожилках которых блестела неведомая магия, на тычинках играли, как с гранями драгоценных камней, лучики света.       — Пионы, — Кэйа невозмутимо ответил, а затем дернулся — поцеловал Альбедо в затылок, от чего он тут же засиял. Глаза неволей намокли. В истинность момента трудно поверить. Себя не то, что ущипнуть хотелось, а прижечь чем, чтобы наверняка не спутать ни с чем, — Знак преданности и исцеления. Есть миф, что цветы названы в честь врача, что разгневал Бога смерти и чтобы не схлопотать его гнев, обратился цветком.       — Ты что-то хочешь сказать, да? — Альбедо взглянул на прическу Кэйи — в высоком хвосте вдоль роста волос опускались украшения с перьями павлинов и цесарок, бархатный бант лентами утопал в тонкой косичке, а по голове, в зализанных волосах, которым ни в коем случае нельзя выбиться, едва заметны крошечные незабудки фиолетовыми, голубыми и желтыми пятнышками, похожие на осколки гелиодора.       — Если честно, то все, — Кэйа усмехнулся, — Но я никогда не думал, что мне тишина будет дороже пустозвонства. С тобой… Зачем хвалиться?       — Незачем. Я же и так знаю, что ты отважный, талантливый, милосердный…       — И самовлюбленный.       — Да, именно, — Альбедо сам улыбнулся. У глаз, в уголках губ, заиграли тонкими складками морщинки, в глазах Кэйи лед не просто тронулся — полноводные реки вышли из берегов рьяными течениями, белой пеной укрывая только-только проклюнувшиеся пролески. Он склонился к Альбедо, взял ладонями его щеки, осыпал щедро поцелуями ту, что была ближе. Без растерянности, неловкости и сомнения. Как будто всю жизнь ради этого момента держался на плаву. Не давал унести себя темным течениям, выбросить на произвол случайным водам на случайный берег. Чтобы сейчас жизнь правда играла, как рыжие огоньки свечек в хрустальных украшениях.       — Спасибо тебе большое.       — За что, Ваше высочество?       — Фу, не зови меня так, — принц обошел свой подарок, наклонился к лицу Альбедо — ярким коричневым карандашом подвел ему глаза. Более исправлять на идеальном лице нечего. Ни прыщей, ни язвочек, ни шрамов, никаких прегрешений. Даже синяков под глазами нет, хотя любимое его дело — чтобы Кэйа читал допоздна, пока Альбедо будет покоиться на его груди, широкой, не обремененной хрипами и свистами от болезней и травм, познавая только людям понятный покой. Превращаясь медленно, но верно, в человека. Живого, настоящего, неподдельного, а не имитацию кого другого. Задача не исполнена, подлежит уничтожению, но раз исполнено что-то важнее… Что-то, что было годами недостижимо — разве можно так рассуждать? В плоскостях численных величин, в разрезе научного прогресса, эффективности, когда это все рассыпется со временем в прах, и до самой смерти не доживет ни одно из чудес техники, а вот Альбедо, даже память о нем, застынет навечно в этом моменте, в сладком запахе цветов, в нежной коже, пушистых ресницах, в шелковой рубашке под бархатным жилетом, усеянным цепочками, в собственных, в кой-то веке не сковывающих одеждах, где удалось вписать удачно сумерские орнаменты и каэнрийскую стать, не растеряв при этом самого себя.       — Так за что благодаришь?       Кэйа тяжело вздохнул. Расслабил все мышцы лица, глаза опустил куда-то вбок. Застыдился слабости, чувственности, трогательности. Но словно все так и должно быть. Бабочке, что выбирается из кокона, непременно холодно. Черепахе, с которой содрали панцирь, невмоготу шевелиться. А здесь с себя пришлось снимать оковы, в которых ходил годами. Сами кости выросли вокруг них, для выздоровления нужно сломать. Сглотнул слюну от волнения, подзатянул сильнее хвост. Смирился — вызванный на дуэль, должен признать поражение еще до начала стрельбы, не просто обезоруженный, а обездвиженный.       — Альбедо, ты же знаешь, что ты мне был не просто так нужен?       — Это очевидно.       — Ну вот и… Ты меня переделал, а не я тебя. По-другому все п-пошло, — заикания, как у виноватого, Кэйе вовсе не к лицу — но от того они настолько были под стать пышному одеянию, строгим чертам лица, подведенным глазам. Игра света и тени, контраст снаружи и внутри, почти диссоциация и расстройство, как у старого пианино — и в этом кривом, больном, изношенном звучании свой шарм. Альбедо не смеялся больше, смотрел внимательно, как будто Кэйа у него на мушке, — Я вообще не рассчитывал, что ты сам по себе выйдешь человечнее всех, к-кого я знал до этого. Глупо звучит, да?       — Нет. Продолжай, — Альбедо встал, положил руку Кэйе на плечо. Тот подхватил его за предплечье, скользнул к пальцам, прижал их к своей щеке, ласково, пока свет огня играл на точеных фигурах, отбрасывая тени на все остальное.       — Не думал, честно, что буду так с кем-то говорить. Но… Ты правда сделал меня лучше. Мне легче. Меня ничего не тяготит. Я как будто спустя всю жизнь нашел самого себя. Узнаю себя в зеркале, не хочу снять кожу… Ужасно думать, что случилось, если бы все пошло, как я планировал. Это было так эгоистично и… бесчеловечно.       — Ирония же, верно?       — Что именно?       — Творение кхемии принесло тебе то, чего у тебя самого нет. Это не человечность, как бы ты ни хотел, — в его словах ясно стал проскальзывать Эридан. Знакомая позиция, которая не то, что с мясом выдирает крылья, а обрезает руки, ноги, отрубает голову по самые плечи. Не оставляет шансов. Они ведь — ступени Великого делания, — не такие бумажные и сердечные, как смертные. Они лучше. Во всем. Могут не считать себя людьми, только чем-то лучшим. А выбирают катиться в необъятную бездну, раниться о сомнения, страхи и тревоги, что насаждают людям. Отказаться бы им от этого, и впрямь оказаться шедевром. Но глядя на Альбедо, на его неаккуратную улыбку, порой ломанные движения, монотонную от усталости речь и ошибки в записках, как у двоечника, Кэйа мечтал — вот бы он никогда не стремился к идеалу. Не требовал от себя неподъемного, чтобы не рухнуть с таким же грохотом и обломками, как Альберих-младший, — Я люблю тебя. Разве можно любить нелюдя?       — Мне кажется, тебе все дозволено, — шутя, уводил от больной темы. Странно так, Альбедо никогда не был на войне, а все от чего-то оборонялся, защищался, прятался. Как будто сам себе везде желал подстелить соломку. Боялся ошибиться, — Но ведь не человек — не всегда что-то плохое. Ты и себя-то человеком не считаешь.       — Альбедо, — Кэйа склонил сильнее голову к его руке, прижался так, что остался след.       — Мы на равных. Не вини себя ни в чем. Я тоже тебя люблю. Может, не так, как ты себе это представляешь…       — Искренне. И от всего твоего золотого сердца. Большего мне, как оказалось, и не надо.       Он прикрыл глаза, поцеловал возвышение большого пальца, пока Альбедо сжал челюсть до хруста, не смог сам дальше ломать комедию. Встал на носочки, обеими руками обвил его шею, почти повис, не дергаясь и не ослабляя хватку. До конца не понять — хорошо ли, плохо ли то, что произошло, есть ли толк запоминать этот разговор, или очередной порыв красноречия. Все равно ведь уже запомнил, уложил в сердце, впрямь золотое, еще не больное и не раздавленное никем. И это чертово сердце, кусочек человеческого, имитация человека, пародия на него — не улучшение, не шаг вперед, а слепое повторение в надежде создать что-то лучше. Разве можно стать лучше того, что уже само по себе — совершенно? Чего достаточно и для войны, и для любви, и для мира, и для ненависти, для самых красивых фраз и громких ссор, громогласных побед и нежеланных поражений? Альбедо жевал эту мысль, как коровы жуют сено, не в силах проглотить и остановиться, выбрать позицию. А просто быть, быть собой — слишком просто, наивно. Либо хуже, либо лучше. А на равных просто от того, что нельзя низко оценивать Кэйю.       В нем море доброты и тепла. Заледеневшее по его же воле. Замороженное снаружи без любви и ласки, затем исколотое в каждом сантиметре ледорубами, и от того такое кровоточащее, вдоль и поперек в сквозных ранах. И пусть, хоть и в наивных тонах, в ложных надеждах, которые Альбедо не оправдать, Кэйе пришла весна и в дырах на льду наконец распустились горящие розы.       Синее пламя распалялось сильнее только в груди Алой Луны. Предвкушение грядущего наказания. Стойкой справедливости, даже если поддержать ее будет стоить собственной жизни. По ее подолу разливались глубокими складками лозы, черные и серебристые, в багровой юбке утопали укутанные в черные перчатки руки, плечи словно парили в воздухе, отделенные от тела такой же, будто погоревшей, шалью. Ромул рядом держался, как верный пес, величественно, но не переманивая взгляды от своей хозяйке к себе. По ее ключицам ползли к яремной ямке сине-сиреневые вены. Насколько же удачная череда оплошностей привела ее в родной дворец. В такую яркую, незабвенную обитель. Вот за той колонной Ирмин впервые признался ей в любви, клялся в стихах, что она потом не разыскала ни в памяти, ни в его дневниках, таких складных вторых в мире нет, не напишет никакой гений или менестрель. Этажом выше, за витражами, сквозь которых в особо жаркие дни стучало и искрило солнце, они справляли дни рождения своих детей. Брутус всегда дарил дорогие игрушки: позолоченную лошадку, подвесную люльку, обитую голубым бархатом, для девчонок — именные чепчики и золотые серьги с дорогими камнями. Так, на будущее. Одни из таких сейчас переливались в ее ушах всеми бездонными черными, такими, что в них запросто утонуть.       Лишние глаза ей пригождались, как никогда. Чем больше свидетелей найдет себе Ронова, тем меньше свидетелей будет у Деи. Тем увереннее рука удержит рукоять, тем вернее кривое острие врежется в жизненноважные. Тем сильнее от мыслей о скором покое по лицу расплывалась улыбка. Прошмыгнула мимо всех головорезов, разбросала своих людей по всему королевству — ни до одного из ее засланцев Рери не дотянулся, ни в годы своих беззаконий, ни после. И пусть потерей не восполнить, пусть за них можно лишь разодрать себе шею, пустить кровь на вино, ядовитое, отравить им врагов, но от того не будет столько умиротворения, как от гибели убийцы ее детей, ее мужа. Как легко ступать по скользкой дороге, когда нечего терять, и можно только брать, больше, большими ложками, без риска и оправданий.       Подушечками пальцев по перилам, увенчанным колокольчиками и цветами — неживыми, — Дея чувствует каждый шаг принца Альбериха в этих стенах. Чужая, грязная кровь, шутовская, в ушах гремит цыганским бубном, шаги — как мягкие лапы. Они никогда не были просто шутами, чтобы там Кэйа не писал в своих фантастических книжках. Альберихи тащили на себе, как горбуны, все колдовство, учеников и учениц, сплавляли кучу денег на фокусы, и от того так быстро разорились. Черпая колдовство из собственных недр, можно открыть дорогу разве что к Бездне, к безумию и сумасшествию, и только если позволить силе больше, старше, могущественнее тебя в стократ найти место внутри бренных костей и кожи, выйдет привести себя к величию. К исполнению любого желания, как сыны и дочери Алой Луны, заключить сделку с дьяволом, и ни о чем впредь не просить. Встать на свое место в пищевой цепи. Напомнить, кто хищник, а кто даже не добыча — трава, что легко сжечь и затоптать. Пустые сосуды. Клоуны, бесперебойно таскающие затертые, надоедливые маски.       — Дитя мое, не сходи с ума. Не упивайся болью. Отмечай. Сполна, — голос Роновы хом в пустой комнате задребезжал, как струны под пальцами. Дея прикрыла глаза, замерла, чуть не оступившись. Ромул схватил ее за плечо, королева устояла.       — Все в порядке. Она со мной разговаривает, — кивнула Алая Луна.       — Госпожа, если что-то пойдет не так…       — Не будет такого. Я с ее благословением. И с тобой, — она вздохнула легко, словно пушинка понеслась дальше по миру диким ветром, из ее прически на шею упала прядь — Ромул поспешил убрать ее обратно в пучок. Она в кой-то веке позволила излишне себя касаться, наглеть. Словно напоследок, обезумевшая, предаст не столько корону, сколько себя и всех тех, кто ее вел под руку к этому вечеру, — Разрешите пригласить себя на танец, капитан?       Дыхание пропало, как не было никогда. Одним вопросом опустила его на несколько сотен лье под воду, лишила всех органов чувств, плутовка, безумица, но не отказать же ей? Он поджал губы на усыпанном, как конфетти, шрамами, лице, склонился перед ней, протянул руку. Дея выписала едва заметный, изящный реверанс. В зале точно никого кроме них не было. Разрушенная, старинная башня, лишь облепленная, как декорациями, этой тонной безвкусных украшений. Только рояль лаковый, с царапинами по крышке, единственный здесь — ровесник того настоящего, давно зарытого в землю под горстями земли и слоями времени, Каэнри`Ах. Под такой аккомпанемент не стыдно и сплясать пару партий, минорных, прощальных, непредвиденных. На пороге необдуманных решений для живых существ поступать иррационально — нормально.       Но даже такие познания не умиротворяли бурю в груди Рейндоттир. Нервно сглатывала каждый бокал шампанского, поправляя нехотя эполеты в пол на плечах, вдоль которых сияли позолоченные нити. Вот бы за что-то зацепиться, разбить лицо, чтобы торжество отменилось, смотр невест не состоялся, Альберихи, оба, не явились. Такая дурацкая ошибка, а в воздухе уже витал знакомы аромат табака, крови, битое стекло врезалось в нос, горло и легкие, и Рейн не могла такое сбросить никаким алкоголем и никакими закусками. Словно все то, что пихала в себя, было набито таким добром до отвала. Залпом бы в себя этот вечер, щелкнуть пальцами и на пару часов вперед. Как в ее снах — разбитый вдребезги дворец, разбросанные по полу тела, выбитые окна, догорающая библиотека принца. Ее дети, как по выученным сценариям, тоже уже не дышат, и ей только смиренно закрыть им глаза, поцеловать в лоб на прощание, растеряться от новообретенной свободы и покинуть прочь давно ставшие чужбиной давно родные земли.       Пьерро себе готов был руками шею свернуть. От позора все конечности продрогли. Одним взглядом бывшая жена бывшего короля распыляла яд. Не дозволяла дать себя в обиду даже будучи с ног до головы в доспехах, умотанная сильнее всякого рыцаря, сокрытая, как тайна, неприкосновенная и недостижимая. Колкое ощущение — ни одна из нанятых им тварей не ринулась ее прогонять, хотя все точно знали в лицо. Вопрос не просто назрел, а вскрылся гнойным нарывом — точно ли они твари, а не он? Руки не опустились. Их к чертовой матери отсекло, обездвижив, обезоружив его. Рейн неволей перевернула голову в сторону короля, рукой накрыла его руку. Глаза Пьерро, обычно голубые, синие, лазурные даже, под определеным углом, залились полностью багряным, однотонно, словно радужку заполонила кровь. Она тут же дернула его на себя.       — Что за чертовщина творится… — с рыком на выдохе спросила Рейн.       — Что случилось?       — Ты как… под гипнозом. Не смотри на нее. Найди Кэйю и сделай все, чтобы… — ее голос перебили фанфары, громогласные, праздничные, так не под стать моменту. Руки затрясло от накатившей злобы, была готова разорвать Пьерро на месте — лишь бы не лопнуть самой, как тромбу, в самый неподходящий момент.       Пальцы по клавишам перебегали сами собой, как оторванные и выучившие ноты. Эридан стиснул зубы так, что они захрустели между собой, как куски яблока, а суставы в челюсти выпирали из-под кожи рубленным рельефом. Церемония открытия, радостная, вдохновенная, такую, которой этот рояль давно не слышал, да только толку от нее, как с козла молока. Аристократы аплодируют, но стоя спиной, взгляды устремив не то прямо на него, не то в противоположную сторону. Смелости поднять голову не было, там, в зале, среди гостей, кружился в танце самый рискованный недосмотр, непростительная ошибка, право, не только генерала — всех, кто сегодня стоял на службе, но решил, что это повод постоять у погреба и пососать немного королевских вин, коньяков и медовух. Вот себе такую сговорчивую, юркую, как солнечный зайчик, совесть. Вот бы себе руки, что могут не только с точностью до точки причинять вред, но и когда нужно также быстро прибегать на помощь. Ошибка раз, ошибка два, ошибка три — никто из зачарованных дворян и дворянок и не заметил бы, им все по боку, да только вот сколько себе таких ошибок еще сможет простить Эридан?       Вот бы сегодняшняя каким-то чудом оказалась последней. Нашелся выход из этого слепого коридора, где хватают все за руки, не дают сделать шаг, разрывают на части, оставляют на коже отметины, как синяки. Какой след останется после Алой Луны? В форме той самой броши?       Женский хохот, басистые низкие обсуждения статных мужчин, укрытые за величественными шторами, пир во время чумы, чуть отъедь от дворца — всюду грязь, раздрай, преступления, Эридан — того преступления ребенок, как и Альбедо, пришитые не к своим дырам лоскуты. Чтобы пережить вечер явно не хватало водки, или чего-то крепче. Только сжать зубы, подыгрывать оркестровым крысам, разукрашенным, как шлюхи, лишь бы никто за кварцевыми стенами не узнал в лицо таких танцоров на битых костях, пыль с которых они унесут на своей обуви, как отравитель на руках — отпечатки яда. Эридана не просто колыхало из стороны в сторону, как осоку подле тихой реки, а по настоящему возило по зубьям пилы. Главное не переставать играть. Не портить никому веселье, и, быть может, тогда госпожа-вина обойдет стороной, как наивно на такое надеяться, даже смешно. Шутов, кстати, празднеству не хватает, а если вся их выходка — нарядиться в короны, то перфоманс не удался.       В залу через ребристую арку, увешанную веревками, на которую нанизаны самоцветы, вошло две фигуры: луна и солнце, белая и черная вороны, пусть и одна из них косила под павлина. По зале прокатился восхищенный гул, аплодисменты. Эридан все же остановился играть, поднял глаза — Кэйа и Альбедо, похожие на доблестных принцев из сказок, помахали каждый рукой дикой, огромной толпе. Были ли то иллюзии, или безумие, необузданное и ожидаемое — Эридан готов был поклясться, что у всех гостей глаза горели алым, а все свечи на мгновение потухи. Боковым зрением зацепился за Рери, что ворковал со своей невестой в сторонке, перевел в другую сторону — Дайнслейф в сотый раз на дню клялся в верности королю, пока Ведрфельнир также отрешенно, как сам Нигредо, смотрел на происходящее с ненаигранным, животным ужасом. Не нужно быть медиумом и призывать духов, чтобы знать, что случится с кроликом, запертым в одной со змеей клетке. Дея Алая Луна как раз пропала из виду. Воспользовалась моментом, слилась с теми, кто радушно приветствовал принцев.       Подвоха не видать. Альебрих-младший, наверное, впервые вел себя не как обезьяна перед толпой, не сходил с ума от разгулявшейся на рельсах тревоги, из-под ног не летели искры, алкоголь не был проглочен в первые минуты празднества. Вместо светских бесед он ото всех, как от огня, прятался за Альбедо, с гордостью представляя: Альбедо, принц Мела, сын Рейндоттир, вторая ступень Великого Делания, его сегодняшняя единственно верная компания и единственный желанный по жизни советник. Непременно, каждая пассия таяла от такой преданности и верности новым друзьям династии, для них же падать королю в ноги — заученная реакция, почти рефлекс. И томно вздыхать, вздергивать брови и улыбаться каждому новому слову. Если дозволят — провести пальцами по меховому вороту, потеребить в руке павлиньи перья. Альбедо никто касаться не решался. От того было легче. Музыка звучала не так энергично, но зато — не затихала.       — Генерал, — Ведрфельнир склонился над роялем, навис у Эридана над ухом, — Вы слишком встревожены. Это всем заметно.       — Я знаю.       — Выдохните. Позвольте всему идти своим чередом. Что должно случиться, то непременно… случится, — это были не наставнические речи, не приказы, не советы. Констатация факта, горькая, кусачая, что ползла по рукам и ногам прямо к сердцу, перебирая лапками и шурша телом, как сколопендра. Такой стук, лязг, и кажется, нервничать и переживать уже нечем.       — Кто-то должен это остановить. Я должен. Но не могу.       — Не твоими руками ткали этот заговор. Ты сделал все, что мог. Хочешь сыграть в четыре руки? Если что и случится, я знаю твой репертуар.       Выдох, шумный, резкий. Вторые руки, усыпанные язвами с зеленцой, не старые, просто от работы усталые, рядом с его, укрытыми перчатками, но налитыми серебром и собственной ртутной кровью от волнения. Кажется, Эридан стал понимать, зачем носить перчатки на такие праздники — чтобы никто не разглядел твоих намерений, ни по лицу, засыпанному пудрой, ни по рукам, что непроизвольно, сами собой, тряслись. Ведрфельнир начал радостный, ритмичный танец, он быстро вспомнил ноты, и без единой ошибки отыграл вступление. Напряжение укатилось яблоком из груди, упало к чьим-то ногам, оказалось в море пышных юбок и плотных накидок раздавленным. По делом, сейчас но ни к чему.       Одними из таких туфель, которым суждено испачкаться в соке, несомненно, стали и туфли Кэйи. Позолоченные мыски, рядом пятились белые, округлые носки на небольшом ремешке чуть выше щиколоток. Кажется, это впрямь сказка, такие долгожданные плоды дали все те утраты, сделки с совестью и доблестью, что стоили Альберихам своего злачного места. Ненастоящий, но до того неподдельный, неповторимый, словно гость из далекого, лучшего будущего, Альбедо, смотрелся в гуще честолюбивых засранцев, как янтарь в горной породе. Крепкий, долговечный, блестящий неподдельно, и внутри, там, где у людей бьется сердце, у него грелось и таилось что-то большее, словами не передаваемое, только озязаемое в прикосновениях и дыхании, читаемое глазами, но ни на какой язык не переводимое. Диковинное, но такое родное — словно Кэйа встретился с кем-то, кого никогда не знал, но до боли скучал, до хрипа плакал по нему ночами, напивался вдрязг от горя, зытыкал кровоточащие раны переломанными пальцами, и все, вся жизнь, для этой встречи, для этого момента, короткого, такого, что скоро кончится — отец умрет, придется искать себе невесту, продолжать династию, стоять у штурвала тонущего корабля. Но это все так далеко, за пределами маленького мира, что он непременно вверит Альбедо, раз уж катастрофы не избежать, и расставания — тоже.       Он вспомнит за них обоих, непременно, лучезарный вечер, полный блеска в глазах и искорок на щеках, живых роз, чей аромат разливался по дворцу. Кажется, впервые розы Альбериха не кололи шипами, а разбасывали лепестки, что словно ошметки пожара, падали, падали под ноги, но на них не подскальзывались — резвые танцы вовсе поднимали их ввысь, и все без магии, на силе какой-то невнятной и неизученной, словно исходящей от самих человеческих сердцем. Альбедо вспомнит, непременно, как Кэйа обратился к нему:       — Разрешишь украсть твой первый танец? — и рассмеялся, настолько слова были лишними, театрально-вымученными. Коротко кивнул, вложил свою руку в его, сказал:       — Мне нужно будет сыграть на скрипке.       — Пока она не звучит, я не хочу отходить от тебя ни на шаг.       Альбедо вспомнит, непременно, удовый парфюм, жесткие ткани накидки и мундира, блеск цепей и запонок, отполированных лучше любых бокалов, как Кэйа прижал его к себе в такт музыке — непозволительно близко, недостаточно крепко, так неправильно и порицаемо, но настолько искренне и порывисто, как вольный ураган, что наконец нашел себе покой в глубинах бездонного моря, что не обрушит штормов на тихие гавани, что не разбросает на щепки впредь ничей дом, не разрушит себя сам, а будет шуметь волнами в северным морях, играя со снежинками, как с бусинками рассыпавшихся ожерелий играет кот — бездумно, беззлобно и тихо. Он вспомнит руку на своей спине, вспомнит шаги правой ногой вперед, левой в сторону, правую ногу, к левой, повторить, и так по кругу. У Кэйи шаг, как и объятие, размашистый, широкий, поспевать за Альбедо — отнимать у себя полшага. Но им некуда, верно, торопиться? Вечер все равно кончится, корона возложена на голову самозванца, никогда не удастся назвать людским то, что создано для службы человеку, не выйдет вернуть тех, кто погиб, и вылечить смертельные раны, что просто не сразу убили — тоже. Время не просто убегало, а растворялось в воздухе мелким блеском, из песочных часов осыпаясь прямо на головы.       Так вот оно, что значит, чувствовать себя живым. Делать, что заблагорассудится, не смотреть по сторонам, находить счастье даже там, где его со стенок соскребать не выйдет, а значит, нужно придумать. Тянуться за тем, кто тянет тебя со дна, а не на дно, самому быть тем, кто гребет в бесконечных скачках не на скорость, а на выносливость. И раз за разом — выносить, выносить, выносить. Чинить то, что разрушил. Наслаждаться тем, что есть сейчас. В следующее мгновение все рискует выпасть из рук и разбиться — об пол, о скалы, раствориться в небе из-за недостатка кислорода. Музыка звучала не от инструментов, а у Альбедо в голове — резвая, ритмичная, радостная. Колокольчики звенели, как бубен, и Кэйа, кажется, тоже это слышал. Не боялся больше. Не прятался, не стеснялся, не терялся, не путал шаги. Не тлел, не горел, а грел, как и положено любому огню, прирученному, заточенному в камин, которому не жалеют дров.       И до чего же хорошо в этих объятиях не погибать, не околевать, а впрямь греться. Знать, не на словах, а на каждом следующем такте, что нужен, непременно нужен, и не окажешься брошен, не станешь игрушкой в чужих руках, не придется на себя мерить тонну масок. Нужно ли быть благодарным за то, что дали шанс стать самим собой? Альбедо уже и не вспомнит, что можно было по-другому. Над ним сама судьба смиловалась, не зря же. Там, за горизонтом, дальше этого вечера, этой ночи, ждет что-то большее, верно ведь? Точно? Должно же, по закону справедливости, с математически выверенной точностью.       Круг, за ним еще круг, и еще. И так, неожиданно и осторожно, неспешно, далеко доехали — оказались в центре залы, под осуждающие взгляды, ахи и вздохи, но Кэйа подловил себя на мысли — лучше откажется от престола, чем от такого танца. Да и если уходить нужно красиво, что это, как не прощальный реверанс всей кривозубой, надоедливой знати, под каждой юбкой которой он побывал и ничего там не сыскал? Кто без греха, тот первый пусть бросается камнями. Тогда, быть может, в бойне, они с Альбедо и останутся одни. Отец его не простит непременно, Рейн взъестся, как разъяренная волчица, растерзает, на чем свет стоит. Ноги уже сами несли под музыку, словно каждый шаг сам нажимал на клавиши, и не музыка играла для них — они танцевали для музыки. Было ли в Каэнри`Ах, королевстве лжецов, что-то такое же искреннее? Хоть раз? И если да, то почему им так благостно не в своей шкуре? Предотвратить всю грязь, что польется изо ртов, можно только разыграв сцену, ненастоящую, сюрреалистичную, театральную. Взяв себя за руку, прибив к стене, приказав самим себе, что все — шутка, фальш и блеф, подделка и профанация. Вопросы будут, но не такой мешок, как мог бы быть — всего-то небольшой кошель, по заслугам.       В голову не приходит ничего лучше, чем под ошибку аккомпанемента поклониться. Альбедо сообразил быстрее. Перенял от своего арлекина манеру в шутках. Чем, сам того не зная, больно полоснул. И этот свой шаг он тоже, непременно, запомнит. Возможно, даже возведет в повод для гордости — обыграть друга его же оружием.       Кэйа определенно восхищен. Достаточно, чтобы поцеловать его.       После реверанса быстро утащил в толпу, быстро прижался губами к губам. Альбедо не побрезговал, попытался поцеловать с языком, чем вызвал у Альбериха неизбежный смех. Обхватить его руками, нависнуть, зацеловать щеки, крепко держа лицо обеими ладонями, сквозь улыбку, так наивно и не в пору тону вечера, но в остальном — именно то, чего сейчас хотелось. Пришиться друг к другу, слиться в единое целое, как две разрезанные половинки яблока — сразу съеденное и чуть-чуть подгнившее.       — Пора. Без моей скрипки не справятся, — улыбнулся Альбедо и также быстро растворился в толпе, что улюлюкала и обсуждала такой первый танец двух принцев. Кто-то откровенно крутил пальцем у виска, кто-то косо поглядывал. И так эти все оковы были ни к месту, некстати, что просто отлетали, как перья из подушек, если начать ими драться. Внезапно все обвинения облегчились. Страх пропал.       Отличный момент, чтобы услышать, как встал нож в горле.       Скрипка не успела заиграть. Шею насквозь пронзило кривое лезвие, изо рта, вниз по легким, неспешно, размеренно, уверенно, по велению гравитации, разлилась кровь. Снаружи она хлестала. Брызнула темными пятнами Альбедо на лицо, каким-то двум наряженным курицам. Ноги не смогли удержать на полу, подкосились. Хватаясь за окружающих, что один за другим отступали, оставляя принца погибать, захлебываясь кровью, на полу, Кэйа слишком рассчитывал на своих подданых. У каждого в глазах на алой пеленой таилась непроглядная пустота. Здесь был кто угодно, но не каэнрийцы. Пол потолком затрещал трос от люстры. Со звоном разорвался один, затем другой. Чьи-то руки успели одернуть Кэйю подальше, но погасшие свечи успели разлететься из нее в разные стороны. Чья-то фатиновая юбка загорелась, но девчонке на то было по боку. Из последних сил Кэйа полоснул по огню льдом. А потом поднял глаза.       Недобитая сволочь. Отбитая сектантка. Самодовольно наступала, цокая каблуками в померкшем зале по прозрачному полу, который заливало кровью все сильнее и сильнее. Совсем уж близко — ее каблуки захлюпали в этой луже. Напуганный наследный принц, напуганный неживорожденный принц, и совершенно не смятенный генерал, которого, по-хорошему, здесь быть не должно. Интересную же компанию не поглотил ее морок.       Есть, о чем поговорить.       — Верная собака и ее хозяин. Не учуял мой запашок? Или силенок не хватило дать отпор? — издевалась не над Кэйей, что только сильнее полоскало и без того запачканное самолюбие. Воздух уже перестал поступать Кэйе в легкие, их заполнило водой. Он бегал судорожно взглядом по темному залу, и единственным подсвеченным хоть каким-то лучиком оказался Альбедо. На его лице, костюме, волосах, кровь, темно-красная, капает на пол, липнет через одежду. В глазах темнело, и хвала Богам — если они, конечно, вмешались в эти дела. Быть может, стыда от встречи с циановыми глазами не испытает, и не так больно будет уходить. Такой, наверное, должна быть смерть — внезапная и заслуженная. И главное — от тех, кому сам обрубал крылья, не жалея, не торгуясь, безжалостно и бесчестно. Кэйа солгал бы, если бы мог сказать, что не ждал такого поворота. Просто не сегодня. Как всегда не вовремя, как и с любыми планами, настигает форс-мажор. Радостно по лицу поплыла улыбка. Последствия вот этого не придется решать.       Быть может, и покорный пес королевский, и готов на горбу тащить своих обидчиков до конца. Плевать. Долг выполняется не перед страной, не перед тем, кому давал присягу, а перед теми, кто на тебя полагался и на кого полагался ты. Нигредо точно знал, где в зале мама, увел ее подальше от такого эпилога, сплавил Дайнслейфу, представлял, как после бала Рейн будет возмущаться. Разумеется, он ничего не собирался ей рассказывать. Захочет узнать, узнает, у кого спросить, и во всех тонкостях, до малейшей прожилки вкусит все мясо, что Эридану пришлось драть насырую. Альберих правда все перепачкал своей кровью. Красно-белый костюм даже немножечко жалко, вряд ли такое можно отстирать. Ну ничего. Выйдет хороший экспонат на память, свидетельство о подвиге. Не для других. Для себя. Что в крайний момент смог выручить то, что не выручило себя само по тотальной глупости. Интересно, напишет ли Кэйа об этом в своей «Истории»?       — Нет. Разделяю твой гнев, — Эридан хорошо научился притворяться, подыгрывать. Не по-шутовски, а по-актерски — каждую эмоцию, от праведного гнева до распирающей радости, он разделял со своими героями. Дея наклонила голову, с этим жестом за ее спиной в темноте распахнулись сотни пар красных глаз, — Смотри под ноги, когда идешь.       Она правда одернула голову. Но поздно. Ярко-красные паутины обхватили ее тело, прибили к земле, шипами въелись под кожу, крепко, надежно, резко, так, что Алая Луна вскрикнула. Одной рукой Эридан держал принца, другой — свергнутую королеву. Пальцами придерживал его шею, там еще стучал какой-никакой пульс. Живучий. Выберется. Да и не он сейчас держал Эридана на плаву.       — Поэтому не дам лишить меня удовольствия когда-нибудь свершить расправу самому.       Дея брыкалась, рычала сквозь зубы. Выученные заклинания зашили ей на расстоянии рот, сквозь растянутые от попыток закричать и позвать на помощь дыры без труда разглядывалась десна, язык, поалевшее горло. Пытки — не тот метод, что сошел бы за приемлемый, но превысить полномочия при задержании — значит, списать планированную жестокость на нелепую случайность. Элегантный план — такой мог сообразить только Ведрфельнир. Как он знает время, где и когда оказаться.       Хоть что-то сделал. Хотя бы так легче. Плевать, что это не все то же самое, что предотвратить, но и уже не проигрыш. Хотя бы самому себе. Хотя бы так. Легче дышать, не так давит вина, распускаясь лепестками в горле. Не так душили струны в скрипке, и кажется, все прошло безупречно. Гости разойдутся по домам, у преступления есть свидетели, все стороны, от защиты до судьи. Никто и не вспомнит, что бал кончился раньше времени целым покушением. Кэйа выдохнул, лежа на полу, потянулся рукой непроизвольно к клинку. Эридан отбросил его ладонь. Альбедо, неспешно и напуганно, подкрался к ним, обнимая себя судорожно за плечи. Роилась вокруг уже не блестящая пыльца, не отблески драгоценных камней, а дым, белый в кромешной темноте, безликие незнакомые люди, пустые лица. И постепенно бледнеющее лицо Кэйи. Колом в груди крутился вопрос: неужели это все из-за него?       Сел перед остывающим телом на колени, до конца пачкая одежды. Так вот, о чем говорил Эридан. И этим все кончается для людей? Холодным сердцем, бледной кожей, обесцвеченными губами и закрытыми глазами? Оторопь заняла все тело. Хотел, было, потянуться, вынуть клинок, но не смог толком прийти в себя. Поджал губы.       Кэйа точно знал, куда все заведет. И ничего с этим не сделал. Эридан знал, и мама, наверное, тоже. Кэйа сыграл свою роль. Попрощался, красиво, изящно, в гордом танце, так долго репетировали, под незабвенную музыку, мелодия которой до сих гремела в ушах, как изувеченная птица верещит о помощи, а взамен к ней только ползет паук-птицеед. И только принц мела в этой цепи не был на своей роли, на своем месте. Альбедо сглотнул ком в горле, и как к маяку, потянулся к его ладони, сквозь все перстни и кольца переплел пальцы. Из прически сам собой выпал и покатился в кровавую ванну — иначе это не обозвать, — цветок. Как раз роза Альбериха. Уронила лепесток, и он тут же растворился в красном, как и не было никогда.