Быть любимым

Из больницы пара вышла с огромным по меркам аптеки пакетом. Они подошли к авто. «Зачем столько-то? Набрал раза в три больше списка!» — возмущается девушка про себя. Ханма расстегнул наручники и выбросил их по пути в окно. Может бомжулям захочется поиграть в ролевые игры или типа того. Куда хомячок сейчас денется? Откроет двери и покатится как Соник прямо в лесок колесом? Смешно. Их подвезли домой. Он молча занес пакеты на кухню и принялся читать рецепт. Наливает воду в стакан и отсыпает на ладонь себе витаминов: — Сюда иди. Она подходит нехотя. Настолько отвыкла от всего этого, что теперь снова сложно, снова страшно, а он еще и злой как черт стоит, смотрит на нее своими золотистыми глазами, будто сканером проходится. — Проглотишь и начнем, — он уселся на стол, сложив руки. Когда понял, что та выпила таблетки — подал голос. — А теперь скажи, пожалуйста, мой сладкий хомячок, у тебя ротика нет? Чем жуешь тогда, если блять поговорить нормально не могла? Это типо что-то с молодым мозгом связано? Еще молодо-зелено, ебаный рот?! — Я пыталась поговорить с тобой. Ты сказал, что устал и хочешь отдыхать так, как ты хочешь. Я тебе такую возможность предоставила. Что тебе опять не так? — она спеси не потеряла. Понимала сейчас, что может совершает ошибку, противореча ему, но выбора у неё не было особо. — Ты дала мне эту возможность и сорвалась нахрен с места, оставив в параше «записки наших дней», — он хотел стукнуть кулаком по столу, но рядом с ней сдерживался. Он ее любит, пытается быть мягче. — Хорошо, больше не будем пиздиться, да? Просто говорю, так, тебе на размышление… Ты тот человек, которого я люблю, носишь моего сына, и я больше не хочу искать тебя где-то в пизде мира с ацтеками, которые сука едят землю с червями, вместо твоих любимых сосисок на завтрак. Мы семья, и только посмей сказать, что хочешь уйти. Я запру тебя здесь, надену наручники и будешь у меня даже рожать здесь, ясно?! Она проходит мимо, ничего не ответив. Заходит в ванную и закрывает дверь за собой. Устала слишком, чтобы спорить. Устала слишком, чтобы бороться с ним. Любит же… И впрямь хотела убить их ребёнка, да только сбежала в последний момент, поняв, что совершает ошибку. Скинув с себя вещи, брюнетка рассмотрела себя в зеркало. Исхудала в талии и выше, но бедра заметно округлились, готовясь постепенно к родам. Аккуратный животик выпирал уже так заметно. Она кладёт руку на него. «Малыш… Мама тебя никогда, никогда не бросит. У нас все будет хорошо…» — подумала она про себя, встала под душ и закрыла дверь. Хотелось по нормальному помыться и смыть с себя всю усталость. Ханма позволил ей это. Сменил постельное белье, которое не менял с того дня, как ушла. Держался за крупицы ее запаха от ткани. Открыл окно, чтобы проветрить в комнате, и стал ее дожидаться. — Иди сюда, Кояма. — он похлопал ей по кровати и потянул руки. Она проходит молча, одетая в его махровый халат и только. Он волочится по полу как шлейф, но это не столь важно. Будет бесить его тем, что будет как собачка выполнять его команды. Шуджи второй раз повторять не любит. Он просто тянет ее на себя и перекидывает через бок на другую сторону. Прижимает к себе и утыкает ее носом в свою грудь. — Я ее люблю значит, а она ходит-бродит, в лесу сосны сносит, блять. Скучал за ней безумно. И нет, не за сексом и ее стонами, а именно за ней. За ее улыбкой, запахом, касаниями и рассказами, которые он слушал, рассматривая ее как картину. Она не выдерживает, будет ненавидеть себя за это после, но слезы берут свое. Они льются ручьем, всхлипы становятся только сильнее, жмётся к нему, будто не веря, что не сон. «Презирай, ненавидь! Зачем снова строишь из себя доброго?» — кричит мысленно, хотя следовало бы вслух. — Ты че? — он принимается вытирать потоп пальцами, а после уже и ладонями. Целует ее в щеки, губы, шепчет приятности. — Хомячок, все… Ты здесь, со мной и у нас все будет охуенно. Мы будем самой пиздатой семьей, сладкая… Он гладит ее по голове, вновь целует в губы и волосы за ушко убирает. Рассматривает ее лицо в темноте и улыбается устало, но нежно. — Ханма… Прости меня… Я такая глупая и бесполезная! — смотрит на него жалобно, а слезы сами текут. Она целует его в губы, но ее соленые от слез, отстраняется и снова обнимает его. — Не извиняйся, сладкая. Я сам пиздец как накосячил! Просто будь чуть взрослее, а я обещаю, что больше не буду так отдыхать! — он даже сам не замечает, как меняется, находясь рядом с ней. Каким ласковым становится, как смотрит на простые вещи, когда девушка их делает. Запускать стиральную машинку — стало для него чем-то красивым, а когда она моет посуду — вообще произведение искусства. Он ее любит, и даже если и кричит, то после себя ругает из-за этого. Она засыпает у него на руках как когда-то давно, почти забыто, так ощутимо приятно. Вся такая хрупкая, но сколько ей пришлось вынести за то время в бегах? *** — Наконец-то все вернётся в норму. Эта беготня мне порядком надоела. Кисаки устало потер глаза, сидя на диване в зале. Сколько ему пришлось убить подчиненных, пока искали девчонку? Сколько сил было положено на поиски, хотя лично он не любил что-то делать сам? Очки положены на столешницу, а после он плеснул себе виски из стакана и сделал глоток. Он снова прошел мимо девушки, не сказав ей «привет'. Ему не нравится, что она в домашней одежде и не накрашена? Может, ему в таком случае пойти на три весёлых буквы? Мичи заходит в гостиную, явно раздражена его поведением. Она стоит на пороге, а затем ступает к нему шаг. — Мы вернулись к тому, с чего начинали. Скажи, пожалуйста, ты долго будешь ещё издеваться надо мной? Я терпела месяц. Опять мыла, стирала, готовила как машина в ресторане — ты снова язвишь и орёшь, терпела второй, но я уже не могу. Я понимаю, работа и все такое, но то, что происходит на протяжении недели — это уже край. Ты не желаешь мне доброй ночи, не позволяешь к себе прикасаться. И я не про секс, Кисаки. А что было сегодня ночью? Я тебя обняла, стала засыпать, поглаживая тебя по спине, а ты просто сказал: слушай, иди в другую комнату, — передразнивает она его, начиная басить. Стоит в трёх шагах от него и смотрит пристально на него. — Я не наседаю на тебя. Во всех смыслах этого слова. Я затыкаюсь, когда ты затыкаешь мне рот… Ты просто… — щуриться она, — У тебя кто-то другой, — сделала она вывод. — Конечно! — восторженно воскликнула Мичи. — Каждый раз задерживаешься на «работе», рассматриваешь девочек, которые к тебе липнут. Да-да, там молчат и просят их трахать, а здесь разговоры разговаривает и пытается выдавить из меня хоть каплю нежности. Так ты думаешь? Думала, что все изменится, а оно хуем кверху вышло! — стукнула она ладонью по столу. — Вот и иди к своим танцовщицам! Обрывай связь! Ты же этого добивался?! — ей ещё не хватает кольцо с пальца снять, да медлит. — Тихо. — произнёс он, даже не взглянув на нее. Думал, да думал, и ждал, когда дойдёт до точки. Тетта шумно выдыхает, а после произносит: — Сними кольцо. Оно тебе больше не понадобится. Она его снимает. И как дошло до того, что ему на нее наплевать, а она влюбилась? Держит слезы в глазах, но перед ним слабину не даёт. Пускай и заткнулась, как и говорила, но не заплачет. Не дождется. — Забирай. — Кимура со стуком кладет украшение и придвигает к нему ближе. — Тихо он мне говорит. Да иди к черту, понял? Вот же нравится тебе смотреть, как я вьюсь перед тобой, пытаюсь обнять, поцеловать, а тебе все нравится отгонять меня как отребье… И нельзя же было сразу меня отправить, когда понял, что влюбилась в тебя? Нет, конечно, нет. Нравится делать больно, Кисаки — криминальный авторитет. Он снова недовольно цокает, поднимается с места и берет кольцо со стола. Тетта проходит на кухню, снимает свое, а после кладёт их оба на стол. Недолго думая, он берет из-под раковины молоток в ящике и инструментами и возвращается к кольцам. Раздраженный удар, первый, второй, камни летят в стороны, механизм разлетается на части и добивается еще несколькими ударами. Эмоции на его лице неизменно холодны, он играет челюстью злобно смотря на останки некогда браслетов, а после кладёт молоток на стол и поправляет галстук. С прошлым покончено и теперь можно начать заново, с чистого листа. — Сюда иди. — приказывает девушке, застывшей в дверном проёме в немом ужасе. — Что ты… наделал?