Scream

Ноздри нервно расширяются, втягивая привычный аромат дешёвого табака. Чонсу впервые хочется от него прокашляться. Курить и нюхать, оказывается, совсем разные вещи. Со стороны многое открывается тебе под другим углом. Кажется, пора перестать экономить на сигаретах. Джуён, глубоко затянувшись, начинает выпускать слёзы из покрасневших глаз. На его сонном лице наконец проступают очертания бодрости. Тревога преображает людей удивительным образом. — Неужели спалили тех, кто толкал траву в женском туалете? — густые брови сводятся к переносице. Чонсу не помнит, когда в последний раз видел друга таким озадаченным. Судя по количеству репортёрских машин и людей в форме, тут прикрыли целый наркопритон. — Не думаю, что в этом дело, — произносит Чонсу, внимательно выискивая знакомые лица в толпе крошечных людей. Отсюда они кажутся просто стаей суетливых насекомых. Громко выдохнув, Джуён раздражённо закатывает зрачки. Длинные пальцы, на одном из которых виднеется свежий волдырь от ожога, прикладывают к фонарному столбу не до конца скуренную сигарету, сдавливая её горящие внутренности. Совсем рядом со следом от пепла красуется клочок бумаги, что некогда был чьим-то объявлением. Возможно, о продаже дома. Возможно, о пропаже человека. Возможно, кто-то просто хотел толкнуть дурь. Теперь ведь и не узнаешь. — Кинь куда-нибудь, — Чонсу протягивают окурок, из которого ещё не испарилось тепло от огня и чужой ротовой полости, а также полупустую пачку сигарет. Натянув до локтей рукава мятой клетчатой рубашки, Джуён сплёвывает горечь, скопившуюся в слюне. Мокрая от росы трава мгновенно впитывает в себя пену. Чонсу непроизвольно морщится. — И куда я тебе его кину? — раздражённо спрашивает он. — Не знаю, подумай. Не пойду же я с сигаретой мимо полицейских! — позвоночник Джуёна резко выпрямляется. В зубах покоится чёрная растянутая резинка, пока ладони собирают тёмные волосы в высокий хвост. Как же Джуён любит перекидывать ответственность! Чонсу плотно сжимает пухлые губы до бледности кожи. Он плавно выдыхает углекислый газ, обозлённым взглядом ковыряя свежую банку от энергетика, что смято лежит в тени старого дерева. Чонсу никогда не понимал привычку человеческих созданий кормить почву метановыми удобрениями. Слишком любят люди дарить природе то, в чём ни она, ни они не нуждаются — бутылки из-под кислых лимонадов, пережатые челюстями пресные жвачки, подстреленных бездомных голубей, собственные пропахшие алкоголем трупы, что изливаются едким аммиаком. Слишком щедро и слишком глупо. — Ссышь? — уголок рта приподнимается в усмешке. Пальцы Чонсу суют тёплый бычок внутрь пачки. Свежий неостывший труп поселяется к своим неиспользованным сородичам, пачкая бежевые мятые стенки остатками пепла. Затянув резинку, Джуён косо смотрит на чужое лицо, показывая всем своим видом некое подобие недовольства. — Пошли быстрее, а то опоздаем, — хлопнув по плечевой кости Чонсу, он быстрым шагом направляется в сторону школы. Его хвост мотается из сторону в сторону, как гипнотизирующий маятник. Глаза Чонсу мутнеют. Хотя, возможно, это оттого, что он элементарно забыл, что значит высыпаться. Тряхнув головой, его тело плетётся следом, не отрывая взгляда от темноволосого затылка. Никогда ещё их школа не удостаивалась такого внимания. На обочине стоят несколько полицейских машин и пара репортёрских. Люди в форме с серьёзными лицами переговариваются друг с другом, напряжённо глазея на проходящих мимо перепуганных школьников. Две женщины в приталенных костюмах, с объёмными укладками и намалёванными губами стоят по разные стороны от входа в здание и с искусно наигранной серьёзностью вещают о каком-то неизвестном Чонсу происшествии огромным камерам и сгорбившимся операторам, что пытаются уловить подходящий кадр. Сложно даже представить, что их всех сюда приманило. Громких случаев в их маленьком городе не случалось довольно давно. Примерно с того момента, как младшего брата Чонсу переехал грузовик. Его семейная трагедия тогда разнеслась по всем улицам. Она проникала в каждое любопытное ухо и резво выпрыгивала из особо говорливых ртов. Сколько же лицемерных соболезнований пришлось выслушать — просто не сосчитать. Иногда Чонсу даже жалел, что смерти удостоился его брат, а не он сам. Тогда не пришлось бы наблюдать последствия. Нервно опустив взгляд, Чонсу ускоряет шаг, практически выравниваясь со своим другом. Они стремительно несутся в сторону двух фигур, что терпеливо ожидают их возле левого края школы — прямо под окнами полупустого кабинета химии. — Всем привет! Бодренькое утро сегодня, да? — громогласно скандирует Джуён, блестя своей квадратной улыбкой. Молча остановившись, Чонсу лишь вяло машет рукой Гонилю, что незаинтересованно кивает головой и вгрызается в свой сэндвич (кажется, кое-кто тоже забыл позавтракать) и Хёнджуну, что сразу же расплывается в улыбке и покрывается румянцем. Его костлявые тонкие пальцы нервно цепляются за лямку запачканной сумки «через плечо». Ноготь указательного начинает ковырять чёрный лак. Туловище Хёнджуна заметно сжимается, а глаза, подведённые карандашом, активно бегают от лица Джуёна к носкам «конверсов». — Привет, — его длиннопальцевая ладонь приподнимается в приветственном жесте. Тихий низкий голос еле слышно из-за рокота толпы. Из-под тёмных кудрей выглядывает стеснительный взгляд, направленный, конечно же, не в сторону Чонсу. Его Хёнджун, кажется, вообще старательно игнорирует. Даже немного обидно. Поворачивая голову к Джуёну, Чонсу сталкивается с нескрываемой нежностью, клеймённой на чужой физиономии. Чувства этих двоих столь прозрачны и очевидны, что сложно их не заметить. Джисок либо крайне тупой, либо слепой, как безглазый крот. Хотя скорее всё вместе. Впрочем, почему Чонсу вообще должна заботить чужая личная жизнь? Сейчас есть вопросы куда более острые и насущные: — А что произошло? — его голос нарушает недолговечную тишину. На Чонсу тут же устремляются два взгляда — один удивлённый, а второй жалостливый. Наконец-то Хёнджун заметил его присутствие. Он глубоко вздыхает, а его тёмные брови плавно выстраиваются домиком. — Ой, вы что, не слышали?.. — тон голоса Хёнджуна повышается. Кажется, что он вот-вот всхлипнет, его глаза брызнут слезами, ресницы склеятся, а чёрный карандаш стечёт по впалым щекам. Какой чувствительный нежный мальчик. — Слышали что? — Чонсу перебегает зрачками на Гониля, чьи уголки рта вобрали в себя порцию майонезного соуса. Его челюсти мгновенно перестают жевать. Он замирает, как животное, почувствовавшее опасность. Лишь моргающие веки дают знать, что тот не окаменел. Оба взгляда почему-то теперь смотрят сквозь — сквозь Чонсу, сквозь его трупного оттенка кожу, сквозь его работающие органы, сквозь его горячее мясо и крепкие кости. Он первоначально напрягается от непонимания такого поведения, а после вздрагивает, когда на его правом плече оказывается чья-то хватка. — Что Юна отбросила коньки! — в левое ухо забирается звонкий голос Джисока. Его появление ощущается взрывом фейерверков на похоронах. Не к месту. Физиономия Джуёна кривится недовольством, но он молчит. Молчит, когда Джисок рвёт рот широкой улыбкой во время всеобщего траура и тревоги. Молчит, когда Джисок нежно приобнимает его за талию. Молчит, когда Джисок проходится поцелуями по коже его крепкой шеи. Молчит и смотрит на Хёнджуна, чья голова теперь повёрнута в сторону чавкающего Гониля. Теперь он наблюдает за крошками, выходящими брызгами из чужого рта. Зрелище крайне увлекательное. — Поправочка — ей помогли отбросить коньки, — произносит Гониль, из которого чуть не вываливаются куски недопережёванного хлеба. Крохотный мизинец важно поправляет оправу круглых очков. — Верно подмечено! Спасибо, Гониль, — стрельнув указательным пальцем, Джисок слепит обнажением своих белых зубов. Если б Чонсу не знал его как облупленного, то точно начал бы подозревать неладное. Для Джисока что ни день, то праздник. Что ни трагедия, то повод для вскрытия своей шкатулки с сокровищами в виде неуместных шуток и «слов поддержки», которые больше походят на издевательства. Он отчаянно пытается вызвать у людей хоть каплю радости в такие неспокойные дни, как этот, но вызывает лишь желание врезать по его жизнерадостной роже. Грустить и плакать — это полезно. Иногда это крайне необходимо. Особенно в дни, когда в твоём городе находят тело убитой школьницы, а виновник свободно разгуливает на свободе. Возможно, прямо сейчас он где-то среди этой толпы. Петляет внутри неё, вдыхая ароматы пахнущих страхом туловищ. Ищет себе новую жертву. Тревожное чувство начинает пропитывать тело вместе с холодным потом, что неприятно склеивает между собой кожу спины и хлопковую футболку. Убийство в их маленьком городе, где каждый друг друга знает? Это кажется таким неправильным, нереалистичным, глупым до невозможности. Наверное, всё не взаправду. Наверное, все вокруг Чонсу решили устроить масштабный розыгрыш. Наверное, ещё секунда, и из-за угла школы выбежит Юна с хлопушкой и зальёт своим звонким смехом тех, кто в этот спектакль поверил. Однако она почему-то не выбегает. Ни спустя секунду. Ни спустя две. До Чонсу с трудом доходит, что отныне Юна смеяться не может. Физически. За неё это теперь делает Джисок. Он смеётся за всех в этом городе, ибо каждый здесь разучился даже кривить рот в подобии улыбки. По крайней мере, каждый, кто посмотрел утренние новости. Так хочется думать Чонсу. — И чего ты такой радостный? — холодно произносит Хёнджун, даже не пытаясь скрыть свою ядовитую неприязнь. Большие глазищи Джисока взволнованно надуваются. В такие моменты он становится похожим на лупоглазую рыбу. — Ребята, да вы чего такие кислые? Подумайте только — в этой дыре наконец-то происходит что-то интересное! Мы сейчас прямо как герои ужастика! Как считаете, кто её прикончил? Ставлю на то, что это либо её ненормальная подружка, либо отшитый фанат… — сбоку слышится звук приближения чужих шагов. Чонсу резко поворачивается, заставая вид поникшего Сынмина, что к ним приближается. Он плетётся с опущенной обесцвеченной головой и со сжатым нечто в худощавой ладони. У Чонсу тут же тяжелеют внутренности от неожиданно возникшего чувства жалости к нему. — … либо бывший парень, которому она разбила сердце. Привет, Сынмин! Помахав ладонью, Джисок сужает веки. На его лице образуется удовольствие. Внутри этого парня по какой-то причине уживаются дружелюбность и несдерживаемое желание задеть за живое, готовность помочь с любой проблемой и полнейшая неспособность сопереживать людским созданиям. Зато боль своей умирающей собаки он ощущал как собственную. Приходилось успокаивать всей компанией. — Ты можешь хотя бы сегодня оставить свои тупые шутки при себе? — глаза Сынмина поднимаются с земли, чтобы прожечь Джисока озлобленным взглядом. Маленькая челюсть напряжённо сжимается, морщиня подбородок. Видно, кое-кто пытается удержать внутри себя кипящие эмоции. Чонсу замечает, как на чужих белках извиваются красные воспалённые капилляры. Либо Сынмин с утра плакал, либо всю ночь лежал без сна. И если первый вариант вызывает некие сомнения, то второй кажется достаточно правдоподобным. У Сынмина так же, как и у Чонсу, случаются периодические проблемы с засыпанием. Он даже шутил, что у них одна бессонница на двоих. Они смиренно разделяют свои страдания, как истинная пара возлюбленных. Иногда эти страдания даже преобразуются в приятное времяпровождение в спальне Чонсу с поцелуями и приглушёнными разговорами. Тогда, когда Сынмин находит в себе силы забраться по водосточной трубе на второй этаж. Впрочем, такого не случалось уже довольно давно. — Да расслабься. Молчу я, молчу! — Джисок приподнимает к небу ладони в качестве примирительного жеста. Чонсу слегка колеблется, но всё же подходит ближе к Сынмину, внимательно заглядывает в его бездонные зрачки. В них нет страха, нет печали, нет хоть чего-то человеческого. Лишь безысходность. Холодная, мутная и в каком-то роде безумная. Когда мама узнала о смерти Чонсоба, она, помнится, не плакала, а сидела и немо смотрела пустотой своих глаз в пустоту пространственную. У неё был этот взгляд. Точно такой же, каким сейчас смотрят на Чонсу. Чёртово дежавю. Хочется верить в то, что это просто последствия шока, что его парень не поехал крышей от услышанных новостей. Если даже Хёнджун находит в себе силы продолжать существовать, то и Сынмин справится. Должен. Просто обязан. — Эй, ты в порядке? — Чонсу аккуратно приближается, обвивая вокруг чужого тонкого туловища свои конечности. На его плечо ложится тяжёлая голова. Следует затяжной молчание. Оно сопровождается свистом шин и шипением газировки, пеной выползающей из банки. Гониль решил всё-таки запить сухой сэндвич «колой». — Не знаю, — выходит изо рта Сынмина вместе с горячим воздухом. Чонсу ощущает, как чужая голова на его плече поворачивается. Теперь острый кончик носа утыкается в шейную вену, вдыхает аромат человеческой кожи. Сынмин не раз говорил, что запах Чонсу действует на него точно успокоительное. Иногда как транквилизатор. В особые дни словно лоботомия. Иными словами, Сынмин рядом с Чонсу становится удивительно умиротворённым и ласковым. — Мне жаль, — единственное, что произносит Чонсу. В словах он, к сожалению, не силён. Никогда не был. Ему лучше даются молчание и тяжёлый вздох, которым он обычно выражает своё сочувствие. — Угу, — вибрация чужого голоса щекочет кожу. Чонсу еле сдерживается от того, чтобы оттолкнуть Сынмина от себя. Кирпичные стены и приоткрытые окна пропускают сквозь себя громкий звонок, что пробирает височные доли острой болью. Факт того, что в такой мрачный день им придётся отсиживать свои задницы на уроках, кажется малость несправедливым. Как учителя предлагают сосредоточиться на учёбе, если сейчас головы школьников занимает одна лишь мысль о том, кто станет следующим? И будет ли вообще этот «следующий»? — Пойдём, Сынмин, — похлопав по чужому плечу, Чонсу выбирается из-под объятий и, схватив холодную ладонь своего парня, неторопливо направляется в сторону входной двери. Мимо них проносится поток ветра и шустрое тело Джисока. В его сосуды будто вкачали предельную дозу кофеина. Как, чёрт возьми, можно быть таким активным в будничное утро? Чонсу отдал бы всё на свете, чтобы почувствовать себя бодрым хотя бы один день. Всё на свете, правда. Лишь бы иметь способность нормально спать. — Эй, неудачники! — большеглазая физиономия поворачивается в их сторону. Джисок следует к школе спиной вперёд. В его ярко-красную рубашку с маленькими кокосовыми пальмами задувает утренняя прохлада, однако ему, кажется, плевать. К его лицу будто гвоздями прибили эту глупую натянутую улыбку. — После уроков встречаемся возле фонтана. Ротовая полость Джисока приоткрывается, напоследок вываливая перед всеми длинный розовый язык. Странное чувство оседает в грудной клетке. Чонсу хмурится, смотря на скрывающуюся за толпой спину, и медленно впускает в себя воздух. Это утро пахнет дизельным топливом и безумием. Настоящим голым безумием.

***

По углам класса разбросан незатыкающийся шёпот. Он жужжит в черепной коробке, как навозная муха. Учительница ведёт скрипящим мелом по расцарапанной доске, напрягает голосовые связки, чтобы её объяснения не потонули в гуле, извлекаемом детскими ртами. Однако они всё равно никому не интересны. Сегодня для обсуждения есть куда более увлекательная тема, нежели многоатомные спирты. Трясущиеся от голода пальцы Чонсу вырисовывают возле формулы этиленгликоля рассадник безресничных глаз. Они все внимательно наблюдают, разглядывают складку под подбородком, волосы в ноздрях и потухший изнурённый взгляд. Наблюдают долго, не моргая, пока им не позволят погрузиться в темноту закрытой тетради. Но это случится лишь под конец урока. Разинув пошире рот, Чонсу зевает и поднимает зрачки к потолку, на котором уже облупилась краска. Монотонный голос читает колыбель из химических формул. Кажется, ещё мгновенье, и веки Чонсу прикроются и позволят наконец погрузиться в глубокий сон, компенсируют его ночное отсутствие. Потолочные трещины, напоминающие растяжки на маминых бёдрах, начинают двоиться и размножаться. Слизав с губ вытекающую слюну, Чонсу плавно отключается. Внешний шум уже не кажется таким навязчивым. До тех пор, пока по перепонкам не ударяет холодный громогласный тон учительницы: — Вы думаете, если я стою к вам спиной, то автоматически становлюсь глухой и слепой?! — мел ударяется о металлическую подставку и эхом разлетается по всему кабинету. Проморгавшись, Чонсу переводит взгляд на недовольное престарелое лицо, скрытое за прямоугольными очками. Блондинистая голова тут же поворачивается в сторону и замечает побледневшую физиономию Чонина, который застывает в скрюченном положении прямо над смятым листком бумаги, валяющимся вперемешку с напольной пылью. Не повезло ему так глупо спалиться. Сжавшись, Чонсу хватается за ручку и утыкается в собственную тетрадь, старательно делая вид, что занят переписыванием содержимого доски. На деле же он лишь пририсовывает одному из самых непривлекательных глазных яблок ресницы. Оттачивать навык как ни крути нужно, а портить свои лучшие творения желания нет. Сейчас важно создать видимость вовлечённости в тему урока, иначе разъярённый взгляд учительницы может переметнуться на него. — Ян Чонин, будь так любезен, прочитай нам записку. Если там содержится важная информация, которая не подождёт до звонка, пускай о ней в таком случае знает весь класс. Глаза Чонсу закатываются. И зачем обязательно делать из одной провинности целое представление? Не очень-то и хочется знать, что там обсуждают одноклассники на уроке химии. Вдруг там какие-нибудь сплетни? Или того хуже — признание в любви. Отрисовывая штрихами плавный изгиб ресниц, Чонсу сосредотачивает всё своё внимание на процессе, совсем потеряв интерес к происходящему. Его это в любом случае не касается. Краем уха он лишь улавливает тихое шуршание, скрип стула и последующее затишье. — Читай, — требуют строгим тоном. Дрожащий голос Чонина наконец прорезается наружу. К сожалению, Чонсу сидит к нему достаточно близко, поэтому каждое слово отчётливо отпечатывается в голове: — Уверен на все сто процентов, что это Чонсу Юну прикончил, — ручка, сжатая фалангами пальцев, замирает вместе с телом её хозяина. Глаза Чонсу шокировано расширяются и отрываются от поверхности тетради. Ему не показалось? — Он и выглядит, и ведёт себя, как маньяк-психопат. Ты же знаешь, что его мамаша в психушке сидит? Там, походу, вся семейка поехавшая. Яблоко от яблони… — Достаточно, — престарелое лицо мрачнеет, щёки вместе с серыми подглазными мешками стекают вниз, делая учительницу похожей на дедушкиного бассет-хаунда. Одно лицо. Одна морда. В нутре Чонсу начинает копошиться злоба и болезненная обида. Ощущение, будто вокруг сердца образовался клубок жирных червей, жадно пожирающих грудное мясо. Хочется либо плакать, либо кричать и бить Чонина головой о парту. Конечно, это были не его слова, не его вина, возможно, даже не его мнение. Но это его голос сейчас крутится в голове на повторе. Его голос произносит те вещи, за которые Чонсу готов раскрошить чужие лицевые кости. Его голос обвиняет Чонсу в убийстве. Челюсть сжимается до боли в десне. Пластик ручки начинает хрустеть и трещать от давления. На Чонсу оборачиваются взгляды. Десяток взглядов. В одних виден неприкрытый страх, в других — неприязнь, в третьих веселье. Парни, сидящие сбоку, обнажают свои оскалы и начинают немо хихикать. Делают вид, что бесстрашные. Глупо с их стороны. Глаза Чонсу сужаются хищно, одичало. Пальцы плавно раздвигаются к краям ручки. Все, кроме большого. Он же ложится по середине, на саму сердцевину, и принимается давить на уязвимое место. Чонсу чувствует, как в его пальцах сосредотачивается сила и власть. В подушечку большого пальца впивается пластиковый угол, заставляя кожу бледнеть от непоступания крови. Резкое нажатие — пластик трескается, ручка ломается пополам, высвобождая из себя стержень, полный чернил. Очевидный намёк. Лица напротив бледнеют и теряют улыбки. Наполненные тревогой глаза перескакивают от Чонсу к учительнице. Пускай лучше его будут бояться. Смеяться над собой он никому не позволит. — Больше никаких переписок на моём уроке, — оглядев весь класс холодным взглядом, учительница задерживается на Чонсу. Дольше, чем обычно. Однако ни одного слова изо рта, раскрашенного в бедно-розовый, в его сторону не вылезает. — Продолжаем. Схватив мел, костлявые сморщенные руки продолжают недописанную формулу. Чонсу, глубоко вдохнув, возвращает своё внимание на стаю глаз в его тетради. От их пристальных взглядов некомфортно, однако они хотя бы не смотрят на него с обвинением. Просто изучают. Возможно, если Чонсу однажды всё же подрисует им ресницы, они смогут закрыться и перестать пялиться. Дверь в кабинет резко распахивается, впуская внутрь пыльный запах коридора, хмурого офицера полиции и заплаканную раскрасневшуюся Лию. Бедняжка. Ей, наверное, сейчас тяжелее всех в этой школе. — Ким Чонсу, — голос полицейского, что парадоксально, звучит очень бархатно и нежно, несмотря на попытки сделать из него инструмент угрозы. Какую же злую шутку иногда с нами играют гены. — Ваша очередь. Пройдёмте со мной. Что ж, время допроса настало и для Чонсу. Ни секунды не мешкая, он сгребает в охапку всё, что валяется у него на столе и набивает до отвала свой портфель. Теперь в его утробе до скончания веков будет покоиться переломленная ручка. На удачу. Вскочив с места, Чонсу рвётся наружу и, не оглядываясь, направляется прямиком в кабинет директора в сопровождении незнакомого мужчины и долгожданной тишины. Бурные эмоции наконец покидают тело, оставляя его наедине лишь с неспокойным предчувствием. Предчувствием того, что всё происходящее — лишь начало.

***

Расковыривая носком кед жёсткую почву, Чонсу пытается оставить на ней свой рисунок. Точнее, картинку, стоящую в голове на паузе — большущие глаза со зрачками в виде точек, полосный нос и пустую беззубую улыбку, обрамлённую пухлыми надутыми губами, будто бы насиликоненными. Чонсу старательно рисует портрет Джисока, радующегося чужой кончине больше, чем подарку на свой прошлый день рождения. Рисует и старательно думает над тем, что же в этом портрете не так. Что-то явно не сходится. Какая-то деталь выбивается из общей картины. Вот только бы понять, какая. — Кошмар, вы на мою завтрашнюю вечеринку с такими же кислыми рожами пойдёте? — голос Джисока плавно приближается. Вместе с его шагами. Смазливое лицо резко меняет своё выражение с хмурого на весёлое. Привычный контраст, привычное непостоянство эмоций. Чонсу наконец понимает, что конкретно изворотил в портрете своего друга. Улыбку. Выцарапанная на земле кажется слишком доброй и искренней. У настоящего Джисока не такая. Она скорее острая, режущая, как у мелкого хищника. От неё не ожидаешь тепла. От неё ожидаешь укус до обильного кровотечения. Беда. Ничего уже не исправишь. Размазав ротовую полость подошвой, Чонсу забирается с ногами на холодный плиточный бортик. От брызга фонтанной слюны по шейной коже пробегают мурашки. Холодно и мокро, но в этом Чонсу находит своеобразное наслаждение. — Вечеринку? Ты в своём уме? Как можно веселиться в такое мрачное время? — возмущается Хёнджун, враждебно скрестив руки на груди. Тело Джисока плюхается прямо между Джуёном и Сынмином, который после учебного дня кажется чуть более живым. В его глазах теперь отражается то ли дикая усталость, то ли изнывающая тоска. Лохматая обесцвеченная голова прикладывается к голове сидящего с краю Чонсу. В костлявых руках Сынмина теребится плетёный браслет с коричневыми узорными бусинами. Едва толкнув чужое плечо, Чонсу тычет пальцем в украшение, что прежде ни разу у Сынмина не видел. — Браслет Юны. Вчера нашёл, пока убирался в комнате. Хотел отдать сегодня, — чужой шёпот проникает в ушную раковину Чонсу. Он молчаливо кивает. К сожалению, Сынмин немного не успел. На фоне бубнят буйные голоса: — Да обычно! Моя жизнь не заканчивается на смерти одной школьницы. Я её даже не знал толком, так что не вижу смысла портить себе этим настроение. Вообще, я считаю, из нас всех горевать разрешается только Сынмину. Он хотя бы с Юной встречался, — подставив лицо под лучи дневного солнца, Джисок прикрывает веки. В его тёмные волосы искрами проникает влага. Чонсу каждый раз поражается чужой способности плевать на всё происходящее. — Тебя никак не смущает факт того, что её убийца сейчас бродит на свободе? — встревает Джуён. — Для него вечеринка — это же настоящий шведский стол! Спорное утверждение. — И часто ты видел маньяков, которые идут на толпу школьников? — мгновенно распахнув ресницы, Джисок начинает глазеть на своего парня, как на полного идиота. Дерзко, с усмешкой во взгляде. Гониль, что всё это время прикладывал свои раскрытые ладони к напору воды и улыбался ощущению щекотки на коже, вдруг усаживается прямо, с умным видом поправляя очки. Рядом шумит полупустая пачка чипсов. Гониль задевает её своим бедром. — Джисок прав. Обычно убийцы не лезут в толпу. Они действуют по другой схеме — уже отработанной — убивают по одиночке, — начинает он. Левая рука его тонет в пачке, что принимается неистово шуршать. Из неё извлекается несколько чипсов. — Одного, — ротовая полость Гониля разевается, впуская в себя бешеный аромат паприки, и тут же захлопывается. Слышится хруст. — За другим, — вторая чипсина следом за первой перемалывается человеческой челюстью. — Поэтому нам нужно держаться вместе и ни в коем случае не пить. Туловище Чонсу само по себе напряжённо сжимается. На лице выступает кривая гримаса. От бесконечных разговорах о смерти и убийствах уже начинает подташнивать. Хотя, возможно, дело в голоде. Чонсу так до сих и не съел свой обед. После химии даже думать о еде не хотелось. Теперь приходится мучиться от тупых болей в желудке. Но это мелочи. — И какая вечеринка без алкоголя?! — Джисок подскакивает на месте. — Это законы фильмов ужасов, ничего не поделаешь, — Гониль пожимает плечами, сохраняя беспристрастный вид. — Нельзя пить, употреблять наркотики и заниматься сексом. Иначе вас ждёт смерть. Жестокая и кровожадная. — Ну, тогда ты точно выживешь, — растянув свои пухлые губы в широкой ухмылке, Джисок насмешливо играет бровями. — А вы с Джуёном точно умрёте, — звучит из уст Гониля с долей холода. Округа в этот момент боязливо затихает. Даже прежде громкие перешёптывания выходящих из школы учеников переходят в молчание. Чонсу улавливает лишь давление воды в фонтане. Губы, что были натянуты улыбкой, сжимаются в одну полоску. Выражение лица Джисока непроизвольно меняется на хищное и одновременно опасливое. Ещё мгновенье, и он непременно покажет свои тупые клыки. — Пусть только сунется. Я скормлю ему его же яйца, — шипит Джисок. Несмотря на абсолютно невозмутимый внешний вид, внутри себя Чонсу горько усмехается. Услышать такое от самого себя, от Сынмина, да даже от Гониля было бы вполне ожидаемо и логично. Они втроём обладают достаточно плотными и сильными телосложениями. Хоть какие-то шансы выжить в столкновении с убийцей у них непременно есть. Но Джисок? Со своими тонюсенькими ручками-ножками он походит на самца сенокосца, чьё тело без труда размазывается одним лишь движением пальца. Слабый, хрупкий, беззащитный паучок. Такие долго не живут. — Очень смешно. Ты действительно думаешь, что сможешь противостоять маньяку? Знаешь, как умерла Юна? — тяжело вздохнув, Гониль поворачивается своим корпусом в сторону чужих внимающих лиц. — Её приложили лицом к плите. Убийца терпеливо ждал, пока начнёт пузыриться и трескаться кожа. Он крепко держал её за шею, пока та пыталась вырваться, а затем ранил ножом и удушил телефонным проводом. В тебе силы, может, даже ещё меньше, чем в Юне. Ты сдохнешь, даже не успев пискнуть, понимаешь? — глаза Гониля, кажется, всё это время не моргают. Чужой стеклянный взгляд вызывает у Чонсу урчание в животе. — Какой кошмар… — слышится громкий всхлип. Зрачки Чонсу перемещаются чуть влево, встречаясь с расплаканным лицом Хёнджуна, что сразу же скрывается за шторой из дрожащих пальцев. Куча напряжённых взглядов устремляется на Гониля, который стойко и смело смотрит в ответ. В нём не видно ни доли сочувствия или стыда за свои слова. Чонсу его отлично понимает. В отличие от остальных. Остальные же с видимым негодованием раскрывают свои рты, позволяя заряженному тревогой воздуху проникнуть в их чрева. Затяжное молчание давит. Хотя, возможно, исключительно на Чонсу. — А откуда ты знаешь такую информацию? Не припомню, чтобы кто-то раскрывал подробности убийства, — с очевидным подозрением говорит Джисок. Несколько тел, сидящих на ледяном бортике фонтана, замирают в ужасе. Хёнджун, что мгновенье назад предавался слезам, наконец убирает руки с лица и мокрыми глазами начинает прожигать в Гониле дыру. Он прожигает его своим свирепым осуждением, смешанным со страхом перед потенциальным убийцей. Прожигает силой своей моральных устоев, силой своей неудержимой трусости. Мозг начинает закипать от неспособности найти рациональное объяснение возникшей ситуации. Чонсу продолжает молча наблюдать со стороны, желая услышать ответ Гониля на вопрос, возникший в голове у всех здесь сидящих. — Лучший друг моего отца — полицейский. Я ещё вчера ночью обо всём узнал. Подслушал их разговор. — Да ты что? А может, это ты её и грохнул, приятель? — вскочив со своего места, Джисок слегка повышает голос и направляет свой указательный палец в сторону Гониля. Его большие глаза щурятся, сужаясь до незначительных размеров, а челюсть крепко сжимается. Джуён, так же, как и Чонсу, прежде молча наблюдавший, наконец заговаривает: — Сядь, придурок. Никого Гониль не убивал. Что за бред ты несёшь?! — из его рта исходит нервный рык, а тело Джисока под действием чужой силы снова приземляется по соседству с Джуёном. Однако напряжение из его мышц никуда не уходит. Лицо Гониля наконец изменяет своё выражение, теперь он озадаченно хмурится и склоняет голову вправо. Его привычное выражение замешательства. — Не трогал я её. Вчера ночью я сидел у себя в комнате и делал домашнее задание. Родители могут подтвердить. Так что у меня алиби. — Хреновое у тебя алиби. Ты вполне мог выйти через окно, убить Юну, а потом вернуться. Тем более у тебя и мотив есть. Не ты ли был в неё невзаимно влюблён? — Джисок продолжает напирать, совершенно игнорируя обращённый к нему злобный взгляд Джуёна. — Ага, в десять лет, — бровь Гониля надменно приподнимается. — Помню, она тогда сказала, что не будет встречаться с очкастым уродом вроде тебя, — губы Джисока изгибаются в ухмылке. Пытается давить на больное. Впрочем, как и всегда. Только вот против Гониля такая стратегия обычно бесполезна. Чонсу за всё время дружбы с ним ни разу не замечал, чтобы тот выходил из себя. Гониль может показательно промолчать, съязвить, посмотреть на обидчика свысока, но не более. Поразительная стойкость. — Из-за детских обид я бы не стал убивать. Это было бы крайне глупо с моей стороны. А ты, Джисок, сейчас пытаешься просто найти крайнего во всей этой ситуации. По твоей логике виновным можешь оказаться и ты сам. Ты — единственный из нас лыбишься, как придурок, пока все остальные находятся в печали и замешательстве. Не потому ли, что ты сам убийца? Джисок прыскает смехом и обилием слюны. — Гониль, мой дорогой друг, ты же сейчас противоречишь сам себе. Недавно говорил, что во мне сил меньше, чем в Юне, а теперь утверждаешь, что это я её убил? — большие глаза внимательно изучают чужую реакцию, надеясь уловить хотя бы намёк на то, что Джисок вспорол какую-нибудь из глубоко запрятанных болячек Гониля. Однако тот даже и мизинцем не дёргает. — Я этими словами и хотел показать несостоятельность и безосновательность твоих обвинений, тупица. Рот Чонсу непроизвольно начинает улыбаться. Больше всего на свете его веселят перепалки Гониля и Джисока. Он готов вечно наблюдать за этими двумя, расслабленно потягивая пиво и грызя зубами солёный попкорн. Джисок и Гониль — две крайности одного целого, два главных винтика в механизме. Они — нож и неразделанное мясо. Они — крючок и насаженный на него склизкий червь. Они — шприц и выходящий из него героин. По отдельности они лишь существуют, вместе же — раскрывают друг друга с интересных сторон. Как в реакции соединения. Из слияния двух химических элементов возникает нечто новое, нечто прекрасное. Так рождается щёлочь. Хоть что-то Чонсу помнит из химии. — А, — кожа на смазливом лице словно сереет. Она плавно превращается в бесцветное пятно, теряя все свои жизненные соки. Вот, что случается, когда Джисока ставят на место. — Но ты всё равно с большей вероятностью убийца. Я Юну точно убить не мог, потому что в это время был рядом с Джуёном, который, в отличие от твоих родителей, меня отчётливо видел и чувствовал своим телом. Если ты понимаешь, о чём я. Несмотря на всеобщую своеобразность характера Джисока, которая для всех стала уже обыденной, Чонсу всё же иногда ловит себя на мысли, что тот ему противен. И, судя по недовольным лицам Джуёна и Хёнджуна, они разделяют с ним это чувство. И если Джуён просто немо краснеет то ли от стыда, то ли от злости, Хёнджун же нервно сжимает челюсть. Его зубы трутся друг от друга, стирая о костяные тела эмаль. Сидящие по соседству Джуён и Гониль наверняка слышат этот противный скрежет, от которого поверхность кожи покрывается мурашками. — Да и незачем мне было лишать её жизни. Мы даже не общались почти. Из всех нас мотив был только у тебя. Ну и у Сынмина. Всё же расстались они с Юной не на хорошей ноте, — продолжает Джисок, задумчиво вглядываясь в шевеление шестерых теней, лежащих на скошенной траве. — Я бы не стал её убивать! — сжав в кулак браслет Юны, Сынмин насупливается. Плечи его приподнимаются, а рот недоумённо приоткрывается. Чонсу моментально кладёт свою ладонь на чужое бедро, принимаясь мягко его сжимать и оглаживать. Своими пальцами он ощущает окаменелость напряжённых мышц. Видеть Сынмина таким нервным слегка непривычно. Обычно он всегда держит себя в руках, не позволяя негативным эмоциям вылезти наружу. Сынмин всё проглатывает — всю свою злобу, всю свою боль. Но ведь рано или поздно организм сблёвывает весь накопленный шлак. Сегодня, видимо, наступил такой день. — Я знаю. Ты слишком размазня. Даже сейчас вертишься с этим браслетом, как курица-наседка, хотя прошёл уже год с вашего разрыва, — тон голоса Джисока пестрит высокомерием. Тонкие губы Сынмина сжимаются. Плавно выдохнув из себя приступ озлобленности, он кидает взгляд на толпу учеников, которая с каждой минутой всё редеет. Чонсу с огромным удовольствием последовал бы их примеру и направился домой, но за происходящим здесь и сейчас наблюдать чересчур занятно. — Давайте так — никто из нас Юну не убивал. Мы знаем друг друга с детства и знаем, что не способны на убийство. Прекратите нести этот бред, — постукивая стриженным ногтем по звенящей плитке, Джуён кисло оглядывает сначала Гониля, а затем и Джисока, который явно не испытывает стыда. — Это крайне наивная позиция, — глаза Гониля приклеиваются к чужому профилю, внимательно рассматривая носовую горбинку. — Убийцей может быть кто угодно, даже самый близкий. Нередки случаи, когда жертва погибает от рук своих же родственников, друзей, партнёров, детей. Когда мы полностью кому-то доверяем, то становимся слепы и уязвимы. И даже в случае, если человек ведёт себя подозрительно, мы закрываем на это глаза из любви к нему. А затем он вонзает нам нож в спину, — кулак крепкой руки падает на пачку с остатками чипсов, что тут же хрустят своими телами, ломаясь и крошась по всей своей обители. В этом однозначно есть зерно истины. Однако вряд ли среди их компании можно найти кого-то, кто действительно способен жестоким способом умертвить живое существо. Чонсу, конечно, далеко не детектив, но он слишком хорошо знает своих друзей, чтобы начать их подозревать. Гониль — силён, крайне умён и в достаточной мере бесчувственен, чтобы стать убийцей. Он был бы идеален для этой роли, если бы не одно «но» — Гониль слишком дорожит своей собственной задницей. Он — совершенно не тот человек, кто станет рисковать всем ради возмездия, ради желания почувствовать чужую горячую кровь на своих руках. Гониль в полной мере осведомлён о том, какие последствия будут ожидать его в случае совершения преступления. И вряд ли он пожелает себе такого исхода. Хёнджун, вероятно, заплачет от одной лишь мысли об убийстве. Даже подвальных мышей он жалеет и наверняка, если бы они не скрывались меж досок при виде человека, Хёнджун ловил бы их руками и гладил по грязной свалявшейся шёрстке. На него Чонсу подумал бы в последнюю очередь. Джуён же по натуре — один в один рыцарь из глупых детских фэнтези. Он голову расшибёт, лишь бы помочь всем униженным и обездоленным, будет до смерти биться против того, что считает несправедливым. И, хотя его моральные принципы бывают порой сомнительными, Джуён всё равно вероятнее пожертвовал бы своей собственной жизнью ради чужой, нежели отнял её. Джисок был бы у Чонсу главным подозреваемым в этом деле, если бы был чуть покрупнее и не таким тупым. Вот честно, с трудом верится, что такой человек мог продумать убийство. Он бы провалился ещё на стадии проникновения в дом. К тому же, Чонсу уверен — у того для подобного кишка тонка. Джисок больше склонен чесать языком, нежели действовать. А Сынмин… Это просто Сынмин, и этим всё сказано. Такого добросердечного и крепко любящего человека встретить на своём жизненном пути — это настоящая удача, которая каким-то чудом выпала на долю Чонсу. В день первого поцелуя они оба были опустошены, точно выпотрошенные чучела диких животных. Сынмин из-за расставания с Юной, а Чонсу — из-за переезда матери в психиатрическую лечебницу. Их отношения начались на холодном пепелище, однако постепенно внутри их тел наконец начало образовываться тепло, необходимое для прежнего существования. Им удалось восстановить душевное равновесие друг друга. Без присутствия Сынмина Чонсу следом за своей матерью поехал бы крышей. Он стал бы по-настоящему маменькиным сынком. Такие люди как Сынмин убийцами обычно не становятся. Они становятся спасителями. Размышления прерывает раздражающий голос Джисока: — Точно-точно! Вот Чонсу, к примеру. Он же максимально подозрительный тип, не находите? Закрытый, молчаливый, агрессивный. Мать ещё в психушке сидит, к тому же. Готовый антагонист для добротного слэшера, — взгляд переводится на чужую искрящуюся весельем физиономию. Из ноздрей Чонсу валит горячий поток воздуха. Внутренности закипают от заполняющей их злости. Видимо, от чужих подозрений невозможно скрыться даже в компании близких друзей. — Половина школы думает, что Чонсу прикончил Юну. А мы его всё равно любим, друг ведь. Сгорбившись и скрестив конечности, Чонсу пробегается глазами по чужим головам. Джисок с насмешкой неотрывно пялится в ответ, Хёнджун и Гониль изучающе и даже в какой-то степени оценивающе углубляются в расширенные зрачки «потенциального убийцы». Видимо, хотят проникнуть в нутро его больного мозга. Сынмин и Джуён — единственные, кто с нескрываемым осуждением сужает веки в сторону Джисока. — Закрой свой рот, будь так добр, — Чонсу чувствует, как соседняя грудная клетка вибрирует от твёрдости голоса. — А что? Я же правду сказал, — длинные ресницы по-глупому хлопают. Тёмные брови сводятся к переносице. Выглядит Джисок точно ребёнок, который не понимает, за какие грешные дела его наказывают. Прикрывает невинностью свои прогнившие едкие слова. Чонсу не может противостоять желанию убраться отсюда подальше, скрыться от человеческого несправедливого суда, от глаз, обвиняющих его в преступлении, которого он не совершал. Когда друзья не верят в твое чистосердечие, невольно начинаешь сомневаться в себе и ты сам. Ведь если даже близкие считают тебя чудовищем, на это же есть определённые причины? Хотя даже осознание этих причин никак не умалило бы обиды. — Да пошёл ты, — ледяной голос Чонсу выбирается на поверхность. Вскочив на ноги, он поправляет тяжёлый рюкзак и быстрым шагом удаляется в сторону остатков людского потока. От его внимания ускользает оставшийся отпечаток подошвы на безгубом портрете Джисока. Посередине его лба теперь красуется вмятина. Прямо там, где когда-то была чёлка из тонких кривых полос. — Эй, да я же не всерьёз! — кричит Джисок вслед чужой широкой спине. Однако вместо ответа получает лишь жест в виде среднего пальца, говорящий лучше любых слов. Совсем на мгновенье образуется тяжёлая обволакивающая тишина, которую следом тут же прерывают. — Придурок! — хлопнув ладонью по худощавой руке, Джуён скалит крупные зубы. Заскулив от возникшей в мышце боли, Джисок жмурит веки и потирает место удара. Жалкая жертва своей же глупости. Шум фонтана слышится теперь отчётливее. Голоса же окончательно затихают, потонув в глубине людских мыслей. Каждый здесь теперь погружен в собственные чувства. Кого-то заполнил стыд, кого-то — жалость, кого-то — ярость из-за рождённой несправедливости, кого-то же — полное безразличие. Объединяют их хмурые лица. — Увидимся завтра, — тихо произносит Сынмин, тяжело поднимаясь с места. Его обесцвеченная голова даже ни разу не оборачивается, пока он быстрым шагом отдаляется от территории школы. Ноги его в какой-то момент пускаются в бег. Все сидящие прекрасно понимают, кого они собираются догнать. Слышится облегчённый выдох Джуёна. Он как никто другой знает, что может статься с тем, кто потревожит его лучшего друга, приходящего в мрачном настроении. Сынмину в случае чего обычно достаётся меньше всех. В этот ужасный день Чонсу всё же не останется в полном одиночестве — этот факт освобождает грудь Джуёна от тяжкого чувства вины. Теперь он может притвориться спокойным. Тем временем браслет с узорными коричневыми бусинами занимает кровное место Сынмина. Он лежит прямо на тепле, оставленном человеческой плотью, и поливается грязной неочищенной водой. Школьный фонтан оплакивает смерть Юны вместе с остальными.