Scream

Зубы злостно сдирают засохшую корочку на губах до солёного вкуса на языке. Чем дальше Чонсу от школы, тем сильнее его внутренности обжигает вспыхнувшая ярость. Перед глазами стоит пелена мути. Чонсу будто блуждает в тактильно неощутимой паутине, что путается в коже и заживо её переваривает — плавно и болезненно. Так чувствуется злость. Так чувствуется обида, порождённая несправедливостью. Тело Чонсу не ощущает скорости. Не ощущает окружающий мир, что продолжает своё привычное существование. Для Чонсу он не имеет никакого значения. Всё, что сейчас важно — это путь, стелющийся перед глазами, и вибрация, разливающаяся по всему туловищу. Лишь бы побыстрее прийти домой и отвлечь себя хоть чем-то, чтобы не думать о том, что так хочется сказать. О том, что так хочется сделать. Вцепившись ногтями в лямку рюкзака, Чонсу пытается стряхнуть с себя эти липкие эмоции. Он тяжело втягивает кислород ноздрями и плавно выдыхает. Глаза его падают на асфальт под ногами и сразу же перебрасывают взгляд на поношенные носы кед, стараясь сфокусироваться на потёртостях белой резины. Внезапно правое плечо прорезает боль. Несильная, но достаточная, чтобы Чонсу резко выдохнул от раздражения. Подняв голову, он мгновенно оборачивается и встречается взглядами со смутно знакомой девушкой. Тело её облачено в какой-то странный мешковатый прикид, будто сорванный с героинового торчка. Под мутно-серыми глазами цветут синяки, а в иссушенных губах тлеет сигарета. Чонсу морщится от отвращения. — Смотри, куда прёшь! — из чужого рта вырывается негодование. На языке повисают слова, что хочется излить, как отходы человеческой жизнедеятельности, но Чонсу их прикусывает. Он пока в состоянии себя контролировать, в состоянии не срываться на окружающих. Сжав губы, Чонсу поворачивается и продолжает следовать в сторону дома, уверенный, что девушка отличается хотя бы небольшой долей здравомыслия. Однако в следующее мгновенье на его плечо ложится чьё-то прикосновение. Резкое, сильное. Такое, которое хочется отбросить, которому хочется противиться. — Отъебись! — Чонсу вздрагивает. Сжав зубы до боли в дёснах, он испускает из себя рык. Голова вместе с корпусом поворачиваются назад. Кулак правой руки сжимается, готовясь в случае чего ударить прямо в район переносицы. Но он не успевает даже замахнуться. Перед Чонсу предстаёт не тот, кого он ожидал увидеть. Вместо женской физиономии он видит лицо Сынмина. Напряжённое, даже немного напуганное. Такое, какое Чонсу иногда вызывает своим поведением. Какое видит в моменты своей злости. Чувство вины тут же проникает внутрь тела, прячется в потаённых углах, чтобы после напоминать о себе в моменты, когда захочется погрузиться в спокойный сон. — Тихо-тихо, ты чего? Глазные яблоки Сынмина наливаются удивлением. Он непроизвольно поднимает перед собой ладони, однако тело его не сдвигается ни на миллиметр. Знает, что Чонсу его не тронет. Не посмеет. — Чёрт, да я думал, ты — это она! — выдохнув, Чонсу хмурит тёмные брови и указывает Сынмину за спину. Тот, не задумываясь, оборачивается. Оба глядят на пустующий пыльный тротуар. Рядом с ними нет ни одной живой души, кроме маленькой птицы, выклёвывающей из травы тела насекомых — набивает брюхо до отвала перед смертью. Чонсу не сомневается в том, что кончина скоро её настигнет. Выглядит та нездорово — коричневые перья местами свалялись, тельце в нескольких областях оголяет плешь, оставшаяся то ли от прошлых ран, то ли от паразитов. Из мелких глаз совсем недавно вытек гной, оставив влажную дорожку, идущую к клюву. Хёнджун при виде больного животного точно пустил бы слёзы. Чонсу же просто морщит нос от отвращения. А образ девушки испаряется, будто его и не существовало вовсе. Чонсу начинает подозревать, что он окончательно сошёл с ума. Может, окружающие правы насчёт него. Может, ему стоит отправиться вслед за матерью. — Она?.. — недоумённо спрашивает Сынмин. Два больших глаза, не моргая, заглядывают прямиком в глубинную пустоту, заточённую в зрачках Чонсу. Его сознание будто бы пытаются вскрыть, словно консервную банку, желая переворошить содержимое. Становится крайне неуютно. Нервно сжавшись, Чонсу рвётся с места. — Неважно, — кидает он напоследок, прежде чем с огромной скоростью помчаться в сторону своего дома. Его руку резво перехватывают. Тонкие пальцы пробираются внутрь сжатой в кулак ладони, оглаживая вспотевшую кожу. Чонсу желает противиться, желает метаться, плеваться ядовитыми словами, но не может. Сынмин сплетает их пальцы и смотрит на Чонсу своим привычным взглядом — мягким, слегка тревожным и вечно изучающим. Как никогда прежде Чонсу хочется, чтобы Сынмин исчез, оставил его в покое хотя бы на один день, хотя бы на сегодня, чтобы он наконец смог выдавить в одиночестве всё то, что гноится в сердце. Но рядом с тем, кому не хочешь причинять боль, приходится сдерживаться и быть терпеливым. За все годы своей жизни Чонсу так и не научился самоконтролю. Что не скажешь о Сынмине. — Постой! Я провожу тебя, — тот даже не спрашивает — утверждает. — Не надо меня провожать, ясно? В голосе Чонсу слышится ещё не выветрившаяся раздражительность. Он старается дышать медленно и глубоко, чтобы усмирить свои эмоции, но всё оказывается бесполезным, когда слева тишина взрывается рёвом газонокосилки. Голова Чонсу резко поворачивается на звук. Перед взором предстаёт пожилой мужчина в выцветших клетчатых штанах и свитере, который, кажись, носили ещё в далёких шестидесятых. Уложив локти на ручку газонокосилки, он расслабленно держит в зубах дымящуюся сигарету и бесстыдно пялится на чужую перепалку. — Я сам дойду, — Чонсу старается говорить спокойно, пока рука его, дрожа, вырывается из чужой хватки. Ноги уже готовятся быстрым шагом удалиться, скрыться от чужого присутствия, но мгновенно останавливаются, когда сзади слышится: — Сейчас небезопасно быть одному, Чонсу. По городу свободно бродит какой-то псих. Я волнуюсь за тебя. Несмотря на явное беспокойство, голос Сынмина звучит ровно, без единого намёка на дрожь. Хотел бы Чонсу владеть таким же уровнем самообладания. Отчасти Сынмин прав. Действительно, в нынешние времена лучше находиться рядом с близкими, чтобы снизить свои шансы на становление потенциальной жертвой, однако Чонсу очень сомневается, что убийца пойдёт кромсать человеческие тела посреди дня. Обычно все убийства происходят ночью, во мраке, пока детям читают сказки на ночь, пока старики храпят в своих одиноких кроватях, пока бродячие собаки грызут друг другу глотки. Тогда, когда люди наиболее беззащитны. И всё же, вздохнув, Чонсу разворачивается и смотрит на Сынмина усталыми глазами. — Ладно, пойдём, — вырывается из его рта. Соглашается он даже не столько ради себя, сколько ради Сынмина, который порой склонен к излишнему беспокойству. А беспокоить его Чонсу не желает. Идут они практически молча, но бок о бок. Сынмин пару раз пытается заговорить на отвлечённые темы, но Чонсу всем своим видом показывает, что диалог вести не намерен. С каждым шагом, приближающим его к родному дому, злость утихает, однако на смену ей приходит тревога. Ноздри с трудом втягивают прохладный, пропитанный людским страхом воздух. Пахнет смертью. Как в тот раз, когда погиб Чонсоб. Только сейчас всё гораздо хуже, ведь Чонсу уверен — это только начало. Смерть Юны — это не кульминация — завязка. И чёрт знает, о скольких убийствах ещё прокричат в этом вечно безмолвном городе. Угораздило же отца улететь именно в этот момент! Мысль о том, что Чонсу придётся несколько дней провести в одиночестве не то что пугает — приводит в ужас. Даже попросить о помощи некого, кроме друзей, которые и сами наверняка напуганы не меньше. Он может рассчитывать только на себя. Ни на кого больше. Завидев на горизонте крышу своего дома, Чонсу начинает ощущать непреодолимое желание закурить. Пальцы его вытягивают из кармана пачку сигарет. Взгляд ненадолго задерживается на брошенном в нём окурке. Голову заполняют мысли о Джуёне. Чонсу очень надеется, что сегодня он не решится вновь сбежать к Джисоку, а прислушается к голосу разума и останется дома с семьёй. В мнимой иллюзии безопасности. Коснувшись губами фильтра, Чонсу прикрывает родившееся из зажигалки пламя ладонью и подносит его к сигарете. В лёгкие проникает горький дым, от которого тут же хочется прокашляться, но Чонсу позволяет себе лишь слегка прочистить горло. — Я же просил при мне не курить. Я терпеть не могу этот запах, и ты это знаешь, — строго говорит Сынмин, скрестив руки на груди. — Потерпишь! Я не буду курить дома. На плечо ложится прикосновение. Чужие пальцы сжимают крепкие мышцы и тянут на себя, заставляя Чонсу обернуться и посмотреть прямиком в большие недоумевающие глаза. — Да что с тобой? Почему ты такой нервный? — вылетает изо рта Сынмина. — Почему я такой нервный?! Физиономия Чонсу искривляется. Скинув с себя чужую ладонь, он кисло усмехается и делает повторную затяжку. Глубокую, прожигающую стенки глотки. Тягучий дым пропитывает собой лёгкие, готовясь вновь выйти наружу. Пухлые губы плавно выпускают из себя серое, пропитанное никотином облако прямо в сторону лица Сынмина, что непроизвольно морщится от тошнотворного запаха. Сжав двумя пальцами тельце сигареты, Чонсу резко приближается. Прямо перед глазами Сынмина начинает плясать точка горящего пепла, будто намереваясь коснуться нежной человеческой кожи, будто желая оставить на ней свой поцелуй. — А я тебе скажу почему, — зубы Чонсу обнажаются в оскале. — Убили человека, Сынмин. И добрая половина школы в этом подозревает меня. В том числе мои друзья. Плюс ко всему по нашим улицам свободно бродит маньяк, а я неделю должен ночевать дома один в страхе, что придут и за мной. Слова полушёпотом выплёвываются изо рта Чонсу вместе с остатками сигаретного дыма. Повисает непродолжительная тишина. Сынмин немо глядит в чужие глаза, наполненные зарождением безумства. Решает, что ответить. Но Чонсу не любит ожидать бессмысленной человеческой жалости. — Увидимся. Кинув прощание, он разворачивается в сторону своего дома, однако не успевают ноги сделать и шаг, как его ладонь вновь перехватывают. — Постой, — чужой голос вздрагивает. Оказавшись напротив Чонсу, Сынмин оплетает его тело руками, захватывая в крепкие объятья. — Ну прости. Мы не считаем, что ты убийца. Джисок просто бред несёт, как всегда. Ты же его знаешь. Ладони Сынмина нежно оглаживают чужую спину в попытке успокоить. Уложив голову на плечо Чонсу, он прижимается виском к его шее, заставляя того сжаться от ощущения лёгкой щекотки. Внезапная близость напрягает, однако Чонсу не оказывает никакого сопротивления. Просто молча стоит, прикованный глазами к земле. Хочется верить словам Сынмина, однако взгляды Гониля и Хёнджуна слишком отчётливо отпечатываются в голове. К Чонсу присматривались. Его изучали. Как потенциального преступника. — Хочешь, я переночую сегодня у тебя, чтобы тебе не было так страшно? — предлагает Сынмин. — Хочу, — соглашается Чонсу без раздумий. Его тело немного расслабляется. Тревога ослабляет свою хватку, позволяя Чонсу хотя бы сегодня не беспокоиться о своей безопасности. Ведь убийца убивает по одиночке, верно?

***

В горло проникает последний глоток уже остывшего кофе. Дно белой чашки теперь наполняет лишь осадок. Напоминание о том, что Чонсу ждёт бессонная ночь. Конечности потрясывает. Непонятно — от тревоги или от кофеина. Пальцы Чонсу переключают один канал за другим. От потока разноцветных картинок щиплет глаза. Мелодрама. Новый клип Мадонны. Повтор «Нечто». Какой-то детективный сериал. Одно непрерывно сменяется другим, сливается в единую кашу. Чонсу не может сосредоточиться. Всё вокруг будто потеряло какой-либо смысл. В голове хрустит белый шум. Кажется, нужна ещё одна чашка кофе. Чонсу встаёт с дивана, поправляя домашние спортивные штаны. Взгляд его устремляется на электронные часы, стоящие на макушке телевизора. Зелёные цифры показывают 01:15. Сынмина всё ещё нет. Хочется верить, что тот просто уснул, а не напоролся на свою смерть по дороге. Холод, прошедший по коже, взращивает на ней мурашки. Чонсу дёргается и поглаживает тёплой ладонью оголённое предплечье. Открытое окно пропускает слабое свечение от уличного фонаря и тишину, властвующую снаружи. В такое позднее время их и без того тихий городок словно умертвляется. Будто Чонсу в нём сейчас один. Наедине с опасностью. Приобняв себя руками, он обходит напольную пыльную лампу и стремительно подходит к окну, быстро захлопывая его, отделяя себя от мира за пределами гостиной. Чонсу запирает себя с человеческими голосами, шипящими из динамиков, что создают подобие присутствия живых существ. Он может зреть людей хотя бы через экран. И как раньше одинокие жили без телевизора? Сжав чашку в ладонях, Чонсу направляется к кофеварке. В стеклянной колбе, на стенках которой уже образовался налёт, томится ещё половина готового кофе. Плеснув себе немного, Чонсу заглядывает в холодильник, набитый едой. Отец постарался, чтобы на время своего отсутствия его сын не остался без пропитания. Где-то в глубине души Чонсу ощущает благодарность. Только вот ужинать ему совсем не хочется. Тошнит от одной лишь мысли о пище. Вместо этого Чонсу достаёт с верхнего шкафчика своё любимое печенье с шоколадными каплями. Не для того, чтобы утолить голод, который до него ещё не успел добраться, а скорее с целью на время вернуться в детство, во времена, когда мама пекла похожие для двух своих любимых сыновей. У Чонсу не осталось ни мамы, ни брата, лишь эти жалкие запечённые куски теста с шоколадом, которые он взял по скидке в супермаркете. Но если Чонсу закроет глаза во время их поедания, он может на секунду представить, как нормальная жизнь возвращается к нему. Он почти ощущает, как женские руки забираются в его волосы, гладят его голову, передают своё тепло через кожу… Раздаётся телефонный звонок. Кричащий. Противно писклявый. Он нарушает весь защитный вакуум, что Чонсу попытался выстроить вокруг себя. В его дом проскальзывает тревога, расковыряв страхи, что прежде старались задобрить и усмирить. Вой, исходящий из динамиков телефона, пробирается внутрь черепной коробки. Он свирепо молотит по её стенкам, вызывая головную боль. Ладонь Чонсу мгновенно ложится на левое ухо. Пытается заглушить нежелательный шум, но тот уже пропитал собой всю комнату, пропитал собой самого Чонсу. От него не оградиться, не спрятаться. Стоит снять трубку и накричать на нарушителя покоя, но Чонсу отчего-то медлит, что совсем не вяжется с его привычным поведением. Пару дней назад он бы совсем не стал колебаться, но сейчас… Сейчас собственный голос, сидящий в сознании, нашёптывает такие сценарии, которые хочется вырезать из головного мозга: «Вдруг с папой что-то случилось?» «Что, если Сынмина убили? Или Джуёна? Или кого-нибудь ещё?..» Так не хочется снова проживать тот кошмар. Так не хочется снова кого-то терять! Глаза беспокойно смотрят на чёрную трубку. Представляют перед собой ужасающие картинки чужих мучений, родных губ, перекошенных воплями, любимых лиц, окрашенных кровью. Одна мысль о том, что подобное может повторится в реальности, заставляет сердце биться в бешеном ритме. Вдохнув побольше воздуха, Чонсу встряхивает головой и агрессивно трёт веки, чтобы взбодрить самого себя, вывести из оцепенения. «Тупой параноик, возьми себя в руки, ничего не случилось! Наверное, Сынмин решил позвонить и сказать, что не придёт. Вот и всё». Подлетев к телефону, он дрожащей рукой срывает трубку и прикладывает её к уху. С той стороны слышится молчание. Тяжело сглотнув кислую слюну, Чонсу раскрывает рот и, пытаясь имитировать твёрдый голос, произносит: — Алло. Тишина, что, кажется, длится невообразимо долго, неожиданно нарушается: — Привет, Чонсу. Мужской голос кажется незнакомым. Это определённо не отец. И уж точно не Сынмин. Крепко сжав губы, Чонсу начинает отстукивать пальцами незамысловатый ритм на своём бедре лишь бы успокоить нервы. — Кто ты? — он старается говорить как можно более чётко и ровно, чтобы незнакомец не почувствовал страх, пропитавший тело. Из трубки слышится тихая усмешка. — Правильнее будет спросить не кто я. А где я. На мгновение слова собеседника Чонсу обескураживают. Он стоит с приоткрытым ртом, пытаясь придумать, что на это ответить, но после его сознание словно просветляется. Кажется, Чонсу наконец-то понимает, в чём дело. Его просто пытаются разыграть. Только вот кто? Так как он давал номер домашнего телефона исключительно своим друзьям, парочке учителей и одной девочке, с которой у них был парный проект по биологии, то круг подозреваемых существенно сужается. Кто-то из них мог и проболтаться, конечно. Однако Чонсу почему-то уверен в том, что ему звонит кое-то конкретный: — Джисок, прекращай прикалываться. Это вообще не смешно, ты время видел? Собеседник вновь на время оставляет Чонсу наедине с гнетущей тишиной. — Джисок — это твой бойфренд? Настроения на эти странные игры у Чонсу нет. Всё, чего он хочет от сегодняшней ночи — покоя. Как только поставит его нарушителя на место — вновь усядется на диван, наглотается чёрного кофе и будет иссушать свои глаза перед пузатым экраном. Может, даже принесёт кассету со «Звёздными войнами», которые Чонсу когда-то любил смотреть вместе с отцом. Ночью по телевидению всё равно ничего интересного не показывают. — Слушай сюда!.. — Чонсу совсем не скрывает раздражённый тон. — Нет, ты послушай, мерзкая тварь! — голос по ту сторону провода резко переходит на злостный рык. Чонсу невольно вздрагивает. — Я рядом с твоим домом. Знаешь, что будет, когда я войду? Я буду потрошить тебя, как жирную свинью, пока ты будешь мучиться и умолять меня о том, чтобы я побыстрее отправил тебя вслед за твоим дохлым братом! Это всё же не Джисок. Челюсть крепко, неконтролируемо сжимается. Зубы начинают ныть от тупой боли. Лишь бы не потрескались. Внутренности пропитываются горячей яростью, что заполняет всё тело за секунду. Болезненные ощущения уходят на второй план вслед за прежним страхом. Всё, что чувствует Чонсу — это желание извергнуть из своего нутра навязчивый зуд, который высвобождается лишь вместе с кровью и мучениями того, кто посмел его вызвать. Кто бы это ни был, Чонсу выбьет из него дурь. — Можешь не входить, я сам выйду, — не отключаясь от звонка, он подходит к подставке с ножами. Отец был прав — телефон с беспроводной трубкой — это действительно удобно. Потянув за деревянную ручку, Чонсу наблюдает за блеском широкого длинного лезвия, что заостряется к концу. Этот нож выглядит наиболее угрожающе. Подходит. Хотелось бы, чтобы применять оружие не пришлось. Если с Чонсу разговаривает какой-то придурок, решивший просто подшутить, то один вид человека с ножом должен знатно его напугать. Больше позвонить он не посмеет. А если же Чонсу действительно столкнулся с убийцей (с каких пор они звонят по телефону?), то в таком случае лучше нападать первым. От жертвы подобного поведения обычно не ожидают. Есть шанс спастись. Пыхтя от злости, Чонсу стремительно шагает к входной двери. Заглянув в зрачок, он наблюдает лишь пустое крыльцо и спящую, укрытую фонарным светом улицу. Цепочка, ограждающая Чонсу от выхода наружу, отсоединяется одним резким движением. Её конец вяло ударяется о дерево. Скрипнув петлями, дверь распахивается до предела. Сузив веки, Чонсу проходится взглядом по окружению. Аккуратно заглянув за угол, он обнаруживает там лишь складной отцовский стул и старый журнальный столик, который тот перетащил из гостиной ещё год назад. Летом Чонсу постоянно выходил сюда с кружкой кофе сразу после пробуждения и наблюдал — за детьми, катавшимися на трёхколёсных велосипедах, за одинокой старушкой, гулявшей с большой лохматой собакой, за худощавым мужчиной, бегавшим туда-сюда с громкой одышкой. У каждого были свои ритуалы. — Ну, и где ты, урод? — рычит Чонсу в трубку, из которой в ответ выходит лишь тишина. Слух напрягается. Он пытается уловить чужое присутствие — шаги, хруст веток, любые признаки приближения человека, однако слышится только ветер, беспокоящий листья на деревьях и шум одной-единственной машины, что неторопливо проезжает по безлюдной улице. Из её окон звучит какое-то подобие хип-хопа. Толком расслышать Чонсу не удаётся — музыка играет тихо. Видно, водитель боится кого-нибудь разбудить. В остальном двор кажется безжизненным. — Так я и думал, — рот Чонсу кривит ухмылка. Опустив руку, держащую немую трубку, он решает вернуться домой. Несмотря на мысленные убеждения самого себя в безопасности, Чонсу не разворачивается к спящей улице спиной. Есть в этой тишине нечто ужасающее. Только что — не может объяснить сам себе. Похоже на предчувствие, рождённое где-то в глубинах подсознания. И хоть Чонсу не особо верит в силу интуиции, ослушаться её в данный момент ему кажется слишком небезопасным решением. Дверь торопливо запирается на замок. Из гостиной вытекают людские голоса, которые вновь дают Чонсу ощущение, что он не один, что он не брошен в пустом доме наедине со своими параноидальными мыслями. Он бы многое отдал за то, чтобы рядом был хоть кто-то живой, кто-то, состоящий из плоти и крови. Чонсу был бы рад видеть даже Джисока, пускай обида на него ещё до конца не испарилась. Только бы не ночевать в одиночестве. Нервно почесав кожу лица, Чонсу вдыхает запах родных стен и пытается унять быстро бьющееся сердце. Пол возле лестницы жалостливо поскрипывает, пока Чонсу ступает по тёмному коридору, направляясь к свету напольной лампы. Она преданно охраняет гостиную от мрака, консервирующего в себе угрозу. Только там есть возможность цепляться за призрачное ощущение безопасности. Только там навязчивые мысли ослабляют свои силки. Оказавшись у входа в гостиную-кухню, Чонсу останавливается. Что-то не так. Над головой слышится шум. После грохот. Будто кто-то прыгнул. Пол скрипит под тяжестью человеческого тела. Предупредительно. Спину Чонсу покрывает холодный пот. Только сейчас он осознаёт, что забыл сделать главное — закрыть окно в свою спальню. Для убийцы это всё равно что приглашение. Злость на себя затухает так же быстро, как вспыхивает. На её место приходит тревога. Адреналин проникает в кровь, разгоняя по венам и артериям желание защититься, уничтожить опасность. Чонсу по-крепче сжимает нож, направленный лезвием вниз. Рукоять пропитывается солёным человечьим потом. В голове две противоположности грызут друг друга, будто дикие собаки. Чувства Чонсу жаждут чужой смерти, жаждут расплаты за испытываемый страх, за те слухи, что распространяют о Чонсу, пока настоящий преступник упивается собственной безнаказанностью. Разум же предостерегает о последствиях. Только есть ли что терять? Многие и так считают его убийцей. Чонсу — тот человек, о котором бы в последствии говорили: «Мы всегда знали, что с ним что-то не так». Так почему бы не дать людям насладиться своей правотой? Главное — остаться живым. Подобравшись к основанию лестницы, Чонсу кладёт молчаливую трубку на тумбу, покоящуюся рядом. Краем глаза смотрит на фотографию того, что они когда-то называли семьёй. Мама, в глазах которой ещё не взросли семена безумия, обнимает живого Чонсоба. Отец треплет тёмные гладкие волосы Чонсу. Они улыбаются. Тогда они умели искренне улыбаться. Если бы не эта фотография, Чонсу совсем бы позабыл свой человеческий вид. Шаги над головой возвращают в реальность. Реальность, в которой Чонсу совершенно один — беззащитный и эмоционально оголённый. Только от его действий зависит — останется он жить или будет лежать в своей же луже крови, цепляясь за последние секунды уродливого существования. Чонсу боится смерти. Боится мучений. Но ещё больше боится позволить кому-то взять власть над его жизнью. Если Чонсу и умрёт в ближайшее время, то точно не от рук какого-то тупого психа! Если кто-то и будет умолять о пощаде, то точно не Чонсу! Он не позволит себе стать жертвой. Не теперь. Стиснув зубы, Чонсу покрепче хватает рукоять ножа. На втором этаже зажигается свет. Ноги чужака с тихим скрипом половиц бродят по коридору. Это единственный шанс застать убийцу врасплох. Единственный шанс нанести удар прежде, чем Чонсу потеряет смелость. Выветрив из головы посторонние мысли, он устремляется наверх. Так быстро, насколько может. Колени начинают дрожать. Изо рта выходит тихая одышка. Главное, чтобы его не поджидали. Главное, чтобы не предугадали его нападение. Иначе… Преодолев последнюю ступеньку, Чонсу прислушивается к еле слышимым шагам за поворотом. Он там. Осторожно крадётся, чтобы так же напасть и исполосовать свою жертву. Секунды тянутся вечностью. Друг от друга обоих отделяет угол. Угол, за котором для каждого из них подготовлена смерть. Только чей удар станет решающим — неизвестно. Чонсу знает одно — тот, кто нападает первым — обычно получает преимущество. И оно будет принадлежать ему. По-другому быть не может. Руки готовятся к нападению. Выстроив защиту левой, правую Чонсу приподнимает вместе с лезвием ножа, готовясь воткнуть его поглубже в чужую глотку. Мысли об убийстве, на удивление, не кажутся чужеродными. Они, словно пазл, встраиваются в изломанное сознание Чонсу. Встают на своё место. Хотя, возможно, они всегда были там. Сидели, притаившись, ждали своего часа, который наконец наступил. Чонсу готов. Вылетев из-за угла, он разражается рыком. Пытается выпустить из себя хищника. Чонсу яростно замахивается ножом, готовясь нанести несколько ударов. Или несколько десятков. Если бы он взглянул на своё отражение в начищенном лезвии, то поразился бы ярости, с которой накидывается на человека. В его глазах обнажается то зловещее сумасшествие, которое от него рано или поздно ожидали увидеть. Однако взгляд его направлен совершенно в другую сторону. Он смотрит в чужие большие глаза. Напуганные. Надутые от удивления. Чонсу смотрит в глаза Сынмина.