Scream

Кожу жжёт. Отпечаток чужого прикосновения въедается в её поверхность. Ощущается, как клеймо, как зудящий шрам, напоминающий о свежей ране. Чонсу старается стереть его потной ладонью, непроизвольно сжимая зубы. Глаза, застеленные влажной пеленой, прожигает блеск холодного света, отражённого в больничного цвета плитке. Пахнет лавандой. Лавандой и мочой. За спиной слышится щелчок. Чонсу трёт веки. Пытается сдержать рвоту, подступающую всё ближе к вершине глотки. Рука опирается на гладкую плоскость тумбы, залитую водой. Нащупывает реальность, что упорно пытается ускользнуть из-под пальцев. Чонсу всё ещё в доме Джисока. Всё ещё на этой поганой вечеринке. Музыка, гул человеческих голосов пробиваются сквозь возникшие вокруг безликие стены. Крутанув вентиль, Чонсу высвобождает из чрева смесителя бурный поток воды, стремительно леденеющий. Ополаскивает лицо, дрожа от покалывания на коже. Хоть так прояснит сознание. Два красных глаза глядят из запятнанного зеркала. Лопнувшие капилляры, порозовевшая кожа, тупой взгляд — Чонсу походит на свинью — жалкое создание, высшая цель которой — идти на убой тем, кто голоден до чужой крови. Живое хрюкающее мясо. Сгусток сала и костей. Усыпи недоверие — и нож в его артерии. Всего-то. Но если промахнёшься. Ошибёшься один раз… От тебя ничего не останется. Всё твоё тело — от волос до внутренних органов — будет бултыхаться в его огромном ненасытном брюхе. Физиономию, искривлённую гримасой ужаса, переварит желудочный сок. Ты превратишься в переработанную биомассу. В свиные фекалии. От тебя ничего не останется — только зубы. — Чонсу. Хрюкающее мясо. — Чонсу. Может, не такое уж и жалкое? Резко повернув голову, Чонсу впивается взглядом в медленно приближающегося Сынмина. Ни одна эмоция не искажает чужое болезненное лицо. Под светом ламп оно кажется ещё более бледным. Почти белым, как воск. Ненастоящим. Расплавится, если поджечь? — Какого хера ты делаешь?! — сквозь вялый голос прорезается зарождающийся гнев. Чонсу делает пару шагов вперёд, скрещивая руки на груди. Быть твёрже, быть напористее — не прихоть, а необходимость. Нельзя позволять Сынмину думать, что он — тот, кто контролирует ситуацию, тот, кто доминирует. — Нам надо поговорить. — Абсолютное спокойствие его тона сбивает с толку. Неужели Сынмин ни капли не переживает? — Думаешь? — Послушай… — рука его неторопливо тянется к предплечью Чонсу, пока чужая крепкая хватка не сковывает кисть. — Дотронешься до меня — въебу. Угрозы слетают с языка прежде, чем Чонсу успевает их проглотить. Они развеиваются по молчаливой ванной, проникают в глубь стен, навеки оскверняя собою чужой дом. Сердце должно сжиматься от стыда, от жалости к человеческому существу, которого коснулась его гнилостная злоба, но оно не чувствует ничего. Ничего столь живого и тонкого. То ли вина в алкоголе, то ли в поведении Сынмина. Он изменился. Извратился до неузнаваемости. Перестал напоминать себя прежнего. В его больших глазах засел холод, который Чонсу никогда прежде не замечал. Тонкие губы Сынмина напряжённо сжимаются, практически исчезая с лица. Чонсу ожидает, даже скорее жаждет услышать яростные крики, оскорбления, жаждет глотнуть поток яда, выплёскивающийся из чужого рта. Но Сынмин удостаивает его молчанием. Безучастно ковыряясь взглядом в глазах, полных неприязни, он высвобождает свою покрасневшую руку. — Понимаю, я подорвал твоё доверие, и мне жаль. Прости меня, — произносит Сынмин еле слышно, точно боясь спугнуть. — Но… Мы же можем всё исправить. Давай просто забудем о вчерашнем, хорошо? — Просто забудем? — повторяет Чонсу, пытаясь до конца осмыслить сказанное. Брови его недоумённо сдвигаются к переносице. Чувствуется, как нервная дрожь стремительно охватывает конечности. Нутро закипает, разгоняя жар по всему телу. Вот-вот проиграется привычный для Чонсу сценарий — он откроет рот и выплюнет из себя всё самое мерзкое, что гниёт на языке. Иначе и быть не может — так он думает. До тех самых пор, пока не начинает смеяться. Так громко, что ненароком раздражает самого себя. Хочется тишины. — Просто забудем, значит?! — кислая улыбка не сходит с губ Чонсу. Ничего не может с собой поделать. Будто всё не по-настоящему — этот разговор, безразличный взгляд Сынмина, не сходящий с лица Чонсу, яркий свет, льющийся в глаза. Будто чертовски правдоподобный сон завладел разморённым сознанием. Чонсу наверняка окунулся в тревожную дрёму, не находя возможности пробудиться в реальном мире, где он, пропустив две бутылки пива, нежится на диване рядом с Джуёном, испускающим приятное тепло для своих приближённых. Проснуться. Вот бы проснуться. — Нет-нет-нет-нет-нет, — мотая головой, точно помешанный, Чонсу движется на Сынмина. Тот покорно ступает назад, приближая себя к выходу. — Нет, Сынмин, такое не забывается. У каждого действия есть свои последствия, понимаешь? Прощения просить бессмысленно. Позвоночник соприкасается с запертой дверью. Сынмин, сохраняя показательное безразличие, просто наблюдает. Молча, не произнося ни единого слова. Для кого он хранит свои истинные мысли? Вскрыть этот загадочный череп, словно сокровищницу, выпотрошить всё содержимое — Чонсу так этого желает — так желает узнать правду, обнажить потаённое. Но что-то подсказывает, что игра не стоит свеч. — Дай пройти. — Нет, — звучит непоколебимо. — Я сказал, дай мне, блять, пройти! — изо рта Чонсу вырывается рык. Путь насилия соблазнителен как никогда. Сострадание к человеку, стоящему на пути, окончательно увядает под гнётом отвращения, пропитавшего сердце. Тот, кто некогда казался привычным и безопасным, превратился в непредсказуемую головоломку, в ловушку, способную истерзать человеческую душу по собственной прихоти. И Чонсу жертвовать собой не намерен. Челюсть его сжимается. Напряжение в теле, кажись, достигает своего пика. Ладонь, беспокойно дрожа, преобразовывается в кулак. Какой-то гадкий вкус оседает на кончике языка. Большие глаза, парящие перед лицом, всё так же неотрывно наблюдают. Этот холод… Откуда он там? Слышится треск дерева. Внезапная боль охватывает кровоточащие пальцы. Веки Сынмина сжимаются вокруг глазных яблок и мгновенно распахиваются, изобличая испуг. Наконец Чонсу видит живую эмоцию, что-то помимо равнодушия. На секунду, всего на мгновение, в его нутре вспыхивает проблеск сочувствия, который тут же погибает в недрах скверных воспоминаний. Тяжело дыша, Сынмин отходит в сторону. Больше не сопротивляется. Когда щёлкает замок, он лишь устало кладёт голову на плитку и произносит ровным голосом: — Все ошибаются, Чонсу. Трещина в двери настойчиво взывает к опьянённой совести. Лишь бы это всё правда было сном, иначе Чонсу точно не переживёт сегодняшний вечер. Джисок его прикончит, и, определённо, с особой жестокостью. Но эта участь, по крайней мере, не столь жалкая, как смерть от рук незнакомца. Даже не удостоив Сынмина прощальным взглядом, Чонсу покидает ванную комнату. Темень коридора любезно принимает его в свою утробу, даря некоторое облегчение. Дрожь, однако, не унимается. Уставившись на костяшки пальцев, ноющие от боли, Чонсу спешит на кухню, которая, к его счастью, оказывается совершенно безлюдной. Никаких любопытных глаз. Никаких смешков и перешёптываний. Спокойствие нарушают лишь громкие возгласы из столовой. Пустив прохладную воду, Чонсу подставляет руку под её поток. Сморщив лицо, наблюдает за тем, как его кровь жадно всасывается сливом. Вместе с ней исчезает и ощущение опьянения. Над телом вновь властвует тревога. Блаженное мгновение покоя, рассеянного сознания, невесомых мыслей потеряно так легко, так стремительно. Стоило лишь разворошить внутренность. Сынмин справился с этим потрясающе. — Уёбок. Какой же ты уёбок! — шипит Чонсу, промокая полотенцем рану. Ему необходимо снова вернуться в то состояние. Ненадолго, хотя бы на несколько минут, иначе голову вскружит безумие. Воссоединение с горлом пивной бутылки — в этом Чонсу видит своё спасение. Поистине лучшее лекарство от невроза. Самое действенное из всех, что придумало человечество. Но оно так далеко, так непостижимо далеко — понимание этого приходит тогда, когда Чонсу раскрывает дверцу тихо потрескивающего холодильника. Пусто. Ни единого намёка на алкоголь. «Остальное в гараже», — всплывает в голове обрывок чужого разговора. Гараж. Безлюдное тёмное пространство, отделённое от основной части дома таким же безлюдным коридором. Подобие мышеловки, начинённой соблазном. Попадёшься — переломит кости. Две толстые стены, плотно запертые двери — просочатся ли через них людские крики? Чонсу перережут горло, и никто, абсолютно никто этого не заметит. Стоит ли рисковать? — Блять! Громогласный удар дверцы погружает комнату в зловещую тишину. Шум столовой мгновенно стихает, словно боясь принять следующий удар на себя. Музыка растворяется в пустотах людских голов. Кажется, будто весь дом онемел. Но что-то незначительное, совершенно неважное шевелится прямо за спиной. Чонсу отчётливо слышит чужое беспокойное дыхание и противный скрежет шпилек. Сжавшись телом, он скрещивает руки на груди, словно желая стать чуть меньше, чуть незаметнее. При мысли, что некто подслушивает, наблюдает за его непристойным поведением, Чонсу охватывает неожиданное чувство стыда. Он медленно поворачивается. Боязливые глаза его сталкиваются с двумя пристальными взорами — в них сквозит непонимание. Йеджи, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, сжимает руку другой девушки, имя которой в памяти так и не всплывает. Кажется, будто она вот-вот сдвинется с места — либо нырнёт обратно в коридор, либо войдёт на кухню, сделав вид, что всё происходящее — обыденность. Однако ожидания себя не оправдывают. Обе стоят на пороге. Не проскользнуть. От коридора Чонсу отрезан. Столовая, точно почуяв накал соседней комнаты, подаёт знак и вновь заливается людскими голосами. В ней — избавление от стыда. Избавление от этих назойливых взоров. Осталось исчезнуть. Проскользнуть мимо толпы и нырнуть в какое-нибудь тёмное место, где его не найдут. Невзрачные молочные стены сменяются на глубоко-зелёные. Обилие красок нагромождает мозг своей тяжестью. Чонсу прикрывает веки на пару секунд, лишь на пару секунд, чтобы переключить сознание. Раскрывает. Готовится к своему побегу, но его ноги теряют способность шевелиться. Будто сливаются с красным деревом, лежащим под его ступнями. Кожа, кости, мясо, кровь — всё сплавляется с полом, ещё сильнее напитывая его цветом. Фигура Чонсу неподвижна. Фигуру Чонсу разглядывают взгляды. Взгляды. Взгляды. Взгляды. Девушки, парни — фигура Чонсу интересует всех. Он старается не глядеть в ответ. Зрачки его впиваются в Гониля, сидящего за стеклянным округлённым столом, забитым пластмассовым мусором, некогда пытающимся казаться посудой. Посреди него, торча из узорной вазы, возвышаются белые лилии — их засохшие трупики. Гониль увлечённо крутит бутылкой по кругу, следит за пивной пеной, смазывающей её внутренние стенки. Ему плевать на Чонсу. И это, безусловно, завлекает. Хочется крепко прижаться к этому телу, укрыться от любопытных глаз за его искренним безразличием. Руки касается тепло человеческой кожи. Перед Чонсу возникает улыбка. Та самая. На него смотрят — не настороженно — как-то по-доброму. Сбивает с толку. — Поиграешь с нами? — в уши ударяет тонкий голос. Рот заторможенно раскрывается, желая извлечь твёрдый отказ, но он не успевает издать и звука. Чонсу ведут к центру столовой. Он, точно под гипнозом, смиренно следует за незнакомой девушкой прямо внутрь скопища людей. На их лицах кривятся вежливые улыбки. Три дротика, покоящиеся на чужих влажных ладонях, отдаются во власть Чонсу. Через тёплый пластик на него распространяется липкость чьего-то пота. Наверняка уже десяток рук успел пропитать дротики своими жидкостями, но Чонсу почему-то плевать — брезговать в данный момент он не смеет. Мишень терпеливо ждёт — сегодня её день, её триумф — нечасто выпадает честь висеть прямо здесь, посреди столовой, вместо картины, что теперь валяется в углу, всеми забытая. Поделом. Вкус родителей Джисока всегда казался Чонсу эксцентричным — кто вешает в подобное место написанную бордовой краской абстракцию, которая своей причудливой формой напоминает вспоротый живот? Аппетит не подогревает. Впрочем, может, только Чонсу видит в ней нечто столь пугающее? — Удачи, — слышится за спиной. Окружён. Чонсу окружён. Он застрял внутри полукруга людей, с замершим дыханием ожидающих дальнейших действий, словно руки его вот-вот свершат некий магический обряд, а не просто пульнут дротики в доску. Поддавшись общему настрою, Чонсу почти перестаёт дышать. Ухватив тремя пальцами скользкий дротик, он обнаруживает, что вспотел. Позолоченные цифры кружатся вокруг чёрно-белых секторов — двадцать, один, восемнадцать… Посередине красный зрачок. Даже скорее багряный, как запёкшаяся кровь. Чонсу вновь ощущает его — холод — безжизненный и колкий. Он будоражит внутренности, навевая гнусное низменное желание. Желание освобождения. Внимательно всматриваясь в этот кровяной зрачок, Чонсу сбрасывает с себя прежние сомнения, прежние бесполезные страхи. В его руках оружие — ключ, вспарывающий разум, высвобождающий рациональность. Оно греет кожу до тех пор, пока не рассекает воздух и не впивается прямо в «яблочко». Комната разражается удивлёнными возгласами. В плечо Чонсу прилетает слабый хлопок. — Молодец! Пятьдесят очков. Чонсу выбил их с первого раза. — Народ, погнали смотреть фильм! — фигура Джуёна внезапно выглядывает из коридора, освещая всех своей улыбкой. Чонсу, резко повернув голову, ловит чужой взгляд, наполненный чем-то тёплым и родным. Уголки губ непроизвольно искривляются, пытаясь выразить нечто, что ещё пульсирует в сердце. Внимание окружающих мгновенно переключается. Потеряв к Чонсу всякий интерес, все как один спешат в гостиную. Широкие карманы джинсов тут же наполняются двумя дротиками, не успевшими впиться своими иглами в мишень. Пригодятся. В момент, когда столовая наконец освобождается от шума пьяной компании, Джуён украдкой подмигивает Чонсу и усаживается на пустующее место рядом с Гонилем. Тот всё так же безучастно наблюдает за крутящейся бутылкой, намеренно игнорируя мир вокруг до тех пор, пока его плеча не касается чужая рука. Только после этого до Чонсу доходит — ему тоже пора. Оглаживая через ткань джинсов выступающие очертания игл, он наконец чувствует себя увереннее, приземлённее. Власть над собственной жизнью как будто бы восстанавливается, хотя в глубине сознания зреет мысль о том, что это лишь самовнушение. Однако пока сладость обмана вытесняет животный страх из нутра, Чонсу будет ей поддаваться. Минует арку. Впереди — пустой коридор, который отныне не внушает тревогу. Чонсу делает шаг к свету, излучаемому гостиной. Всего шаг, после которого его запястье отчаянно сжимает чья-то хрупкая ладонь. Опасности в хватке не ощущается — Чонсу с лёгкостью мог бы вырваться и невозмутимо продолжить свой путь, если бы у него возникло такое желание. Но желания не возникает — ни сейчас, ни в момент, когда он, повернувшись, встречается глазами с той самой девушкой, которая весь вечер одаривает его странной улыбкой. Любопытство, вспыхнувшее на мгновение, мотивирует Чонсу завести с ней разговор, но его опережают: — Привет, — чужая рука дёргается, так скоро отпуская запястье, словно боится обжечься. — Тебя как зовут? — Чонсу. — А меня Черён. Встречного вопроса не дожидаются. Да и Чонсу не планировал его задавать. Глаза его уже не видят перед собою лица, залитого розовым румянцем, что возник скорее от алкоголя, нежели от смущения. Они наблюдают за узкой щелью, которая ведёт в родительскую спальню, залитую тьмой. Почему дверь приоткрыта? Прежде её всегда держали запертой. Никому, даже Джисоку, не позволяется пересекать её порог. Никогда. — Слушай, ты очень классный, очень… красивый, и всё такое, — перебирая пальцами длинные пряди волос, Черён старается чётко произносить каждое слово. Чтобы её точно поняли. Чтобы ни в коем случае не стали переспрашивать. Подушечки пальцев греются от тепла, исходящего от карманов. Чонсу дышит глубоко, спокойно, как учил его школьный психолог. Плохие мысли, проникающие в мозг, умертвляет. — Всё будет хорошо. — Никто не собирается нас убивать. Расслабься. — Да я сам убью кого угодно. Шёпот мягко щекочет губы, точно перо, выпавшее из подушки. Когда-то давно, в детстве, казалось, будто спрятав себя под тяжёлым одеялом, ты избежишь всего самого страшного, даже смерти. Почему так не работает в мире взрослых? — …на следующих выходных? — долетает до Чонсу чужой голос, который всё не затыкается. Что он сказал? — Извини, я отвлёкся. Повтори. Рот Черён округляется, молчит. Со стороны выглядит глупо. Чонсу так кажется. Хотя смеха это не вызывает. Ничего не вызывает. Внутри глухая пустота. Белый шум, который невозможно скрыть, невозможно запрятать за имитацией сожаления. Вытолкнув из себя воздух, Черён почёсывает висок и натягивает на лицо ухмылку, которая ей совсем не идёт. — Да забей. Неважно. Мимо проплывает её тень. В нос проникает сладкий аромат жасмина, исходящий от юного привлекательного тела. Приятно. Манит прижаться к чужой коже, овладеть этим ароматом, стать навек его единоличным хозяином, но Чонсу противится этой жажде. Даже не смотрит вслед уходящей Черён, вслед упущенной возможности, которая, возможно, могла бы что-то поменять в его жизни, хоть в это и верится с трудом. Вероятнее, Чонсу бы всё испортил. Нет, не так — он бы обязательно всё испортил. Значит, и жалеть не о чем. — Ну, и что ты стоишь? — Джуён показывается из столовой. Под его боком — Гониль, одной рукой трущий покрасневший нос, второй обнимающий чужую шею. И какую только речь ему толкнули, чтобы сделать столь ласковым? — Вас жду, — рождая ложь, рот Чонсу изгибается в неловкой улыбке. — Дождался. Пошли быстрее, пока у Джисока не начался психоз. Ведя за собой пьяное тело, Джуён напевает под нос мотив какой-то до боли знакомой песни, которую Чонсу всё никак не может вспомнить. Название вертится на языке, но… Какая вообще разница? — Да, погнали. Глаза тревожно бросают последний взгляд в сторону приоткрытой двери, из которой бурно сочится холод. Он не ощутим кожей, он ощутим лишь нутром. Это предчувствие? Интуиция? Или всё же паранойя? Стерев каплю пот, скатывающуюся по переносице, Чонсу срывается с места — подальше от этого зловещего чувства — словно кто-то дышит в спину, словно вот-вот позвонки раздробят чьи-то кровожадные лезвия. Кислый запах приближающейся смерти — он уже засел в дыхательных путях, подобно едкому сигаретному дыму. От него не избавиться. Гостиная встречает перешёптываниями и чьим-то противным повизгивающим смехом. Похож на скрежет. Джисок, переключающий кнопки на пульте, сосредоточенно посасывает нижнюю губу. Чёрный глянцевый пластик едва поблёскивает, отражая синий свет экрана. Всё готовится к тому, чтобы по нему начали показывать человеческие страдания, искусно снятые увечья, искажённые болью лица — то, чем наслаждается современный зритель, ублажая свою садистскую природу. Обернувшись на звук шагов, Джисок обнажает зубы. Кивает в сторону свободных сидячих мест, к которым, по всей видимости, никого не допускал всё это время. Джуён, отцепив от себя Гониля, сразу же падает на диван. Чонсу, не желая от него отделяться, готовится приземлиться поблизости. — Нет-нет-нет, дружище, твоё место на кресле. Гониль сядет с нами, если ты не против, — стараясь выдавить как можно более вежливый тон голоса, Джисок учащённо хлопает длинными ресницами. Притворяется милым. Абсолютно детская манипуляция. — Ладно, — Чонсу не сопротивляется. Подушка, смявшаяся под телом Гониля, успела совсем остыть. Настала пора кому-то другому делить с ней собственное тепло. Чонсу аккуратно усаживается в кресле, пару раз сменив позу, чтобы дротики не впивались в его бёдра. Прикрывает их очертания подолом широкой футболки. Никто не должен заметить. Никто не посмеет подозревать. — Итак, готовы увидеть лучший хоррор всех времён и народов? — Джисок внезапно оживляется. Кассета, что спит на кофейном столике, неуклюже подбрасывается в воздух и падает прямиком в ласковые руки, принимающиеся гладить корешок коробки, словно это не кусок картона, а мягкая звериная шкура. — Перед вами «Кошмар на улице Вязов», сучки! — чужой голос полон возбуждения. — Это что, тот фильм, где чувак убивает перчаткой с ножами? Какой-то парень, обсыпанный веснушками, морщит смазливую физиономию, то ли пытаясь восстановить в памяти сюжет фильма, то ли испытывая отвращение к тому, что уже всплыло в голове. — Лезвия! Там были лезвия, а не ножи! Но вообще… — Кла-а-асс, будем смотреть банальный слэшер, где маньяк кромсает подростков. Уссаться, как интересно! Давай что-нибудь другое, а? — Джисон без капли стеснения перебивает Джисока и стаскивает с себя кепку, обнажая пропитанные потом волосы. — Так, во-первых, это мой дом, моя вечеринка, и я решаю, что мы будем смотреть! — нахмурившись, Джисок укладывает кассету на слегка пыльный VHS-проигрыватель. — Во-вторых, «Кошмар на улице Вязов» — это не типичный глупый слэшер, коих сотни уже наснимали. Нет. Он стоит выше всех них. Выше всяких там «Пятниц тринадцатых», «Хэллоуинов» и прочих. Остальные маньяки с Фредди Крюгером вообще не сравнятся. От него невозможно убежать, и это факт. — От Дже-е-ейсона то-о-оже хрен убежи-и-ишь, — мямлит Гониль, следом издав тихий смешок. — Да брось! Завёл машину, уехал в другой штат и больше ты этого Джейсона не увидишь. Майкл Майерс, Кожаное лицо — та же история. Если бы персонажи в фильмах не были такими тупыми, то спокойно выжили бы. Но Фредди — это… это совсем другое. Если он положил на тебя глаз — смерть неизбежна, понимаете? Лицо Джисока преображается за секунду. Гримаса наивысшего удовольствия искажает его черты. Улыбка широко растягивает рот. Так выглядят помешанные. Приставив палец к своему виску, Джисок поворачивается в сторону Чонсу. Глядит прямо в зрачки, не отрываясь, не моргая. Будто обращается к нему. Только к нему. — Убийца — внутри твоих снов, внутри твоей головы, внутри тебя самого. А от себя не убежишь, — выходит из его ротовой полости. Голос обволакивает опустевшее сознание. Кажется, словно он звучит отовсюду, вся комната пропитывается его эхом. Отзвук слышен даже внутри черепной коробки. Хочется закрыть уши, хочется вытрясти эти слова из своего мозга, но Чонсу не может пошевелиться. Пальцы его намертво сцеплены вокруг подлокотников. Ткань обивки ощущается непривычно горячей, почти обжигающей. Рефлекс, заложенный в каждом живом существе, должен заставить Чонсу немедленно отдёрнуть руки, однако те сжимаются всё сильнее и сильнее. Похоже, он изменяется. Не внешне, внутренне. Можно ли отныне называть его человеком? — Всем приятного просмотра! Хихикнув, Джисок скармливает кассету проигрывателю и нажимает на «play». Делает звук погромче. Экран чернеет, немного потрескивая, пока на нём не появляется фирменный знак «New Line Cinema». Чонсу, поёрзав в кресле, переводит взгляд на рассевшихся на полу людей — кто-то напряжённо ковыряет кожу губ, кто-то перешёптывается, беззвучно посмеиваясь, кто-то, не выражая ни единой эмоции, пялится в телевизор. Среди всех этих лиц — круглых, плоских, прыщавых, накрашенных, бледных, знакомых и незнакомых — не достаёт одного, которое Чонсу хочет видеть меньше всех, но без которого мир кажется чужеродным. Где Сынмин? Гостиная погружается во тьму. А свет, исходящий от телевизора, теперь становится источником боли. Чонсу потирает веки, размазывая по ним образовавшиеся слёзы. Чует кисловатый аромат парфюма. Мимо него, задев колено, протискивается Джисок и падает посередине дивана — между притихшим Джуёном и безостановочно улыбающимся Гонилем, с которым мгновенно начинает о чём-то шептаться. Оба смеются, пожимают друг другу руки и делают вид, что того неприятного инцидента никогда не существовало. Лицемерие. То, без чего дружба развалится. То, что скрепляет их вместе — Джуёна, Чонсу, Сынмина, Гониля, Джисока и Хёнджуна. Всех. Всё ради выживания в человеческой среде. Гонилю передают недопитое пиво. Пытаются задобрить? Или же споить окончательно? Никогда не поймёшь, что творится у Джисока в голове. Он, кажись, и сам не понимает. Чонсу тяжело сглатывает густую слюну, наблюдая за тем, как движется чужой кадык, за тем, как жадно Гониль высасывает из бутылки всё содержимое. Сухость во рту ощущается теперь так отчётливо. Невыносимая жажда заполнить себя чем-нибудь, чем угодно, вновь обретает власть над разумом. Кресло пустеет, не привлекая ничьё внимание, а зрители, наполняющие комнату, как один, заворожённо наблюдают за сменяющими друг друга картинками. Реальность размыта. Сейчас весь их мир заточён в нём — в чёрном ящике, набитом стеклом и пластмассой. — Вы не видели Сынмина? — уши Джисока и Джуёна опаляет дыхание. Одновременно обернувшись, они сталкиваются с глазами Чонсу — остекленевшими, безэмоциональными. Джуён сразу же отводит взгляд и принимается читать еле различимые буквы на валяющихся сигаретных пачках, пытаясь справиться с внезапно возникшим напряжением в мышцах. — Он в туалете на втором этаже сидит. Не советую его беспокоить, понимаешь ли… — прыснув в кулак, Джисок на секунду отвлекается на женский крик, вырывающийся из динамиков. — Кажется, индейка, которую я ему скормил, оказалась чуточку испорченной. Я говорил, что она больше недели лежит, но этот идиот всё равно рискнул, лишь бы пиццу не есть и фигуру не портить. — Да вы оба идиоты. Что ты, что Сынмин. Головой вообще не думаете, — отрезает Джуён, всё ещё не смея пошевелиться. Совсем один наверху. Сынмин находится в крайне уязвимом положении, которым бы воспользовался любой маньяк. Он поджидал бы его где-нибудь неподалёку от двери в туалет, предположим, в кладовке или в шкафу, стоящем в коридоре. Притаился бы, как и все охотники, пока добыча, ничего не подозревая, сама бы не выползла из укрытия. А дальше… Если бы Сынмин умер, что бы Чонсу ощутил? Удовлетворение или скорбь? — А я-то причём?! Говорю ж, я его предупреждал! По спине скатываются ледяные капли пота. Дыхание перехватывает. Приоткрыв рот, Чонсу пытается поймать побольше воздуха, чтобы не задохнуться. Почему он вообще думает о подобном? — Ладно, я понял, — выдавив улыбку, Чонсу выпрямляет спину и в следующую секунду замирает, уставившись на зелёную бутылку, маняще поблёскивающую под лучами телевизионного света. Он почти ощущает эту прелестную горечь на своём языке, в своей пересохшей глотке. Просто уйти было бы непростительным. Медленно нагнувшись, Чонсу приближается к чужой щеке. От густых волос несёт апельсинами и чем-то травяным, неразличимым. Джуёну всегда нравились яркие ароматы, привлекающие к себе внимание окружающих. Даже в этом прослеживается его тщеславие. — А ты будешь допивать? — указав на пиво, стоящее на столе, Чонсу намеренно смягчает свой голос. — Если хочешь, бери, — Джуён не отрывает глаз от телевизора, усиленно делая вид, что сосредоточен на фильме. — Спасибо, друг. По костлявому плечу благодарно хлопают. После тень Чонсу, прежде нависавшая подобно тяжёлому чёрному облаку, исчезает, даря мышцам Джуёна долгожданное расслабление. Откинувшись на спинку дивана, он вытирает потные ладони о джинсы и чуть прикрывает веки из-за резкого перехода от глубокой ночи к яркому солнечному дню внутри экрана. Чонсу морщится следом, когда чуть выдохшееся пиво, потеряв прежнюю текстуру, заполняет его рот. По нутру расходится тепло. Приятное чувство. Как никогда отчётливо ощущается жизнь, кипящая в теле. В комнате тихо. Лишь фоновая музыка, глупые диалоги и непрерывный шёпот особо разговорчивых зрителей не позволяют ей потонуть в полном безмолвии. Чонсу пытается заинтересоваться происходящим в фильме, но мысли то и дело стучатся в голову, точно непрошеные гости. Их не заткнуть. Перед глазами стоит Сынмин. В его горле засел нож. Чонсу так чётко видел этот образ, что чуть не поверил в его реальность. Что заставило мозг сгенерировать его — страх или тайное желание? Не может же Чонсу настолько его ненавидеть? Не может же жаждать его смерти и одновременно бояться, что тот совсем исчезнет? Сынмин испортил всё, во что Чонсу верил. Он разрушил иллюзию стабильности и безопасности. Разрушил иллюзию того, что Чонсу хоть кто-то любит. Но заслуживает ли он убийства — жестокого, приносящего невыносимые мучения? Если бы Чонсу мог, он повернул бы время вспять, сделал бы всё, чтобы Сынмин сидел сейчас рядом и делился своим дыханием, пропитанным колой, пивом, испорченной индейкой, да чем угодно. Сделал бы всё, чтобы Сынмин оставался прежним, принадлежал ему, как раньше. Глотнув ещё пива, Чонсу поправляет подушку за своей спиной и с нескрываемым раздражением пялится на Джуёна, по бедру которого гуляет рука Джисока, периодически задевая пах. На его лице нет и намёка на отвращение — лишь пошлая улыбка, передающая наслаждение. Каким же жалким он кажется сейчас. Будучи обожаемым в обществе, будучи боготворимым Хёнджуном, Джуён позволяет какому-то придурку грязно лапать себя на глазах у всех. Почему ему так нравится унижаться, пресмыкаться перед чужой доминантной природой? Тупо. Если бы Чонсу имел такие привилегии, он бы пользовался ими на все сто процентов, перегрызая горло всем, кто посмеет покуситься на его власть над людскими сердцами. Слабость — поистине самый страшный из пороков. С начала фильма минует пятнадцать минут, когда Джисок вскакивает со своего места и, довольно ухмыляясь, подаёт Джуёну руку. Тот, не колеблясь ни секунды, принимает немое предложение. Чонсу знает, что будет потом. Знает, что последует за этой непростительной ошибкой. Джуён точно поплатится за это, и цена будет высокой. Чонсу, следуя закону дружбы, обязан остановить надвигающуюся катастрофу, уберечь близкого от страданий будущего, но не движется с места. Только смотрит в спину, со странным наслаждением вслушиваясь в противный скрежет лезвий и смех, зловещий смех, проникающий под кожу. Джуён сам выбрал свою судьбу.