Scream

Мимо глаз проплывает поток света. Жужжание автомобильного мотора, достигнув наивысшей точки громкости, плавно затихает. Чонсу даже не поднимает взгляда. Он сосредоточенно глядит на вышагивающие по тротуару чёрные кеды. Немного поношенные, но совершенно не привлекающие внимание. То что нужно, чтобы максимально слиться с толпой. Сегодня Чонсу станет не мышью — тенью. Тенью обычного человека, пришедшего на вечеринку. Тем, кого никто не замечает. Безнаказанным наблюдателем. — Многовато народу собралось, кажется, — слышится приглушённый голос Джуёна. Повернув голову, скрытую капюшоном ветровки, он растягивает губы в улыбке. Из-под них выглядывает передний зуб, слабо поблёскивая в полутьме. Чонсу ёжится. То ли от чужих слов, то ли от воя ветра. Холодного, пробирающего до костей. Он проникает в свободные рукава кофты, облизывает кожу, толкает густые волосы Джуёна к его лицу. Улыбка тут же исчезает за тёмными волнистыми прядями. Чужой рот замолкает. А музыка, выходящая из окон дома Джисока, становится с каждой секундой всё громче. Пустота, что мгновенье назад вибрировала внутри черепной коробки Чонсу, забивается знакомыми мотивами. Что-то попсовое. Что-то, что совсем недавно крутили по телевизору. Что-то, что после застрянет в сознании и начнёт проигрывать само себя. До тех пор, пока тошнота не подберётся к верхушке глотки. Чонсу не хочет чувствовать эту песню в своих ушах. Как и любую другую, что обычно включают на подобных вечеринках. — Ага, — бормочет Чонсу себе под нос, наблюдая за количеством машин, припаркованных возле дома. Тот истекает шумом. Он переполнен человеческими голосами. Чонсу поедет крышей. Ещё больше. Проходя по аккуратно уложенной каменной тропинке, он замедляет шаг. Его глаза тревожно осматривают окружение. Заглядывают в соседские окна, пока ещё греющие в себе свет. Чонсу ждёт подвоха. Возможно, какой-то из этих засыпающих домов таит в себе убийцу. Консервирует до тех пор, пока не наступит момент его охоты. Вдруг сегодня кто-то умрёт? — Ну, ты чего встал? — остановившись на ступеньках, Джуён смотрит на Чонсу чуть сверху. Брови его приподнимаются. — Волнуешься? — Вроде того. — Я буду рядом, — улыбка растягивает чужой рот. — Не переживай. Плечи Чонсу приобнимают. На щеке ощущается дуновение чужого дыхания. Оно мягко щекочет кожу. Примкнувшее тело источает приятное тепло. Становится даже немного спокойнее от такой близости. Странно. Давно Чонсу не испытывал подобных чувств. Как сильно меняет людей стремление к выживанию. Знал бы Джуён настоящую причину его волнения. — Пошли. А то мы и так опоздали, — чужой голос звучит слегка нервно. — Без нас ночной сеанс ужастика не состоится. Чонсу ощущает давление. Его настойчиво ведут к входной двери, на которой поблёскивает кнокер. Его существование сегодня столь же бессмысленно, сколь и человеческое. Никто не услышит стука. Никто не заметит проникновения. Всё, что заботит людей внутри дома — собственное веселье. Ведь на подобных мероприятиях нет места тревоге. Отключи мозг, заполни нутро алкоголем, танцуй — три главных заповеди вечеринки. Может, Чонсу тоже стоит немного расслабиться? Всего на один вечер. — Ладно, — избавив себя от чужой хватки, он подходит вплотную ко входу, кладёт вспотевшую ладонь на дверную ручку. Внутри живота бурлит. Либо трепет, либо несварение. Одно из двух. Дверь резко распахивается. В Чонсу заползает невыносимый шум — смех, музыка, жужжание человеческих ртов. Всё смешивается в его черепушке, как в кипящем котле. Внутри лишь отходы. Ему не хочется заходить. Даже пересечь порог теперь кажется непосильной задачей. Так думает Чонсу. До тех пор, пока его тело не вталкивают силой. — Иди уже! Я замёрз, — рычит Джуён сзади. Хлопок двери растворяется в мотивах звенящей будто бы отовсюду песни. Перед глазами проплывают фигуры двух девушек. Несмотря на холод, гуляющий по ночным улицам, их туловища облегают летние разноцветные топы. Мягкие бедра скрывают складки коротких юбок. Дикость, если так подумать. Впрочем, наверняка их достаточно хорошо согревает алкоголь, который они периодически всасывают через трубочки. Чонсу впервые видит, чтобы кто-то так пил пиво. — Раздевайся! Надо Джисока найти! — Джуён начинает кричать, надрывая глотку. Помогает слабо. Голос слышится отдалённо, будто из другой комнаты. Чонсу молча кивает. Стягивает кофту через голову, на мгновение погружая себя в блаженную тьму, из которой не хочется выбираться. Никогда. Но после глаза вновь заливает приглушённый свет, струящийся из гостиной. Чонсу нервно промаргивается. Рот раскрывается в зёве. Отчего-то начинает клонить в сон. — Давай! Лениво обернувшись, Чонсу глядит мутным взглядом на Джуёна, что стоит, не шевелясь, с протянутой рукой. На кисти висит ветровка. Та самая, что недавно скрывала под собой тело Джуёна. Тело, которое сейчас украшает рубашка, усыпанная леопардовыми пятнами. Её верхние пуговицы расстёгнуты. О полуобнажённую грудь трётся подвеска с клыком дикого животного: настоящий или нет — не понять. И для кого Джуён так вырядился? — Кого-то совращать собираешься?! — Чонсу отчаянно пытается перекричать пение Джанет Джексон. Закинув свою кофту к чужой ветровке, извлекает из себя улыбку. Лишь бы не выглядела натянутой. — Не тебя, не бойся! — ответно улыбнувшись, Джуён перемещает взгляд на вешалку, чьи крючки изо всех сил стараются удержать на себе гору верхней одежды. Ни одного свободного места. Наказание для опоздавших. — Пощадил, спасибо! — Чонсу скрещивает руки на груди. Потирает ладонями предплечья. Дом наполнен тёплом людского дыхания. Но почему ему так холодно? Так неуютно. Верх тёмно-деревянного комода завален кофтами, кожаными куртками, плащами. Сколько же здесь гостей… — Всегда пожалуйста! — улыбка Джуёна погасает. Сжимается губами. Платяной шкаф, на вид антикварный, распахивается. Обнажает свою забитую внутренность перед двумя парами глаз. Джуён, похлопав ресницами, кидает одежду прямо на какие-то коробки, закрытые и обмотанные скотчем. Немного пригладив локоны и поправив рубашку перед напольным зеркалом, он хватает кассету с поверхности обувной полки. Кажись, принёс с собой. Чонсу, однако, совсем её не заметил. Ни когда Джуён пришёл к нему домой, ни по дороге сюда. — А теперь… — подобравшись поближе к Чонсу, Джуён забирается руками в его волосы. Взлохмачивает сухие пряди, чтобы после аккуратно раскидать их по черепу. — Ну вот, выглядишь более или менее прилично. Идём. Чонсу пересекает большой бездверный вход в гостиную, молча следуя за Джуёном. Шум усиливается. Десятки людей заполняют комнату, не оставляя в ней ни единого угла, в котором можно было бы ощутить подобие одиночества. Они заразили своим присутствием всё, до чего только могли дотянуться. Кофейный столик заставлен открытыми полупустыми бутылками, пачками сигарет, кусками недоеденной пиццы, коробки от которой послушно сидят возле кресла. Наблюдают снизу за целующейся парой подростков. Незнакомая девушка сидит на чьих-то худощавых коленях — со спины не понять, кому они принадлежат — просовывает свой язык в чужую пасть. Чонсу морщится. Прямо на глазах у всех? Пот. Чонсу чувствует это призрачное зловоние, исходящее от танцующих пьяных тел. Оно переплетается с ярким ароматом алкоголя, что испускает выдыхающееся пиво. Так пахнет веселье. И Чонсу от него тошнит. По крайней мере, пока сам он трезв. Побыстрее бы напиться. В правое предплечье прилетает удар. Чонсу поворачивается к Джуёну, что с усмешкой стреляет глазами в сторону телевизора. Напротив него, прямо на ковре, скрюченно сидит Гониль, раскрыв рот. Перед его зрачками пролетают пиксельные картинки. Теперь они для него — целый мир. На замену тому, где ему приходится сосуществовать с толпой сверстников. Чонсу знает — Гонилю неуютно ровно так же, как и ему. Он не любит шум, не любит скопища людей. Не любит вечеринки, то есть. Но почему он всё-таки здесь? Неужели по той же причине, что и Чонсу? Хочет расслабиться? Оторвав руку от джойстика всего на мгновение, Гониль касается губами горлышка бутылки. Одной из тех трёх, что стоят возле его бедра. Остальные, вероятно, уже пусты. Как и голова Гониля, одурманенная пузырьками. Скоро Чонсу станет таким же. Таким же беззаботным. — Пойдём спросим у него, где Джисок! — кричат Чонсу практически в самое ухо. Лицо искривляется от боли в перепонке. Песня переключается. Играет Мадонна. Чувствуется вибрация от топота чужих ног. Гониль, положив джойстик на ковёр, уже запятнанный какой-то жидкостью, залпом кончает с третьей бутылкой. «Game over» — высвечивается в линзах его очков. Для Гониля игра, действительно, скоро будет окончена, если он не прекратит пропитывать своё тело таким количеством алкоголя. Джуён вообще видит его состояние? — Не стоит, — схватив его за локоть, Чонсу вплотную подбирается к чужой ушной раковине. Пытается звучать твёрдо. Громко. Чтобы точно услышали. Оглядев танцующую толпу мимолётным взглядом, он тянет Джуёна за собой — на выход из гостиной — в сторону кухни. Подальше от громкой музыки. Подальше от запаха пота. Джуён полностью отдаётся чужой власти, энергично шевеля ногами. Не возражает. Кажись, дошло. Пробираясь сквозь длинный полутёмный коридор, Чонсу напряжённо вглядывается в каждое встречающееся по пути лицо. Жаждет найти Джисока. Одновременно боится встретить Сынмина. Что Чонсу увидит в его глазах? Обиду? Сожаление? Безразличие? Заинтересованные взгляды цепляются за обличие Чонсу. Серое. Невзрачное. Он мог бы раствориться в голой стене. Однако его видят. Расширенные зрачки, мутные от алкоголя, изучающе проходятся по его телу, по его лицу. Наблюдают. Тень человека внезапно становится центром всеобщего внимания. Сложно слиться с толпой, когда не вписываешься в неё априори, и неважно, как ты одет. Если ты — Ким, мать его, Чонсу, ты всегда под прицелом. Всегда под подозрением. Никто не раскрывает пасть, чтобы выплюнуть приветствие. До тех пор, пока взгляды не перемещаются на Джуёна, готового вот-вот продемонстрировать способность своего рта — растягиваться так широко, чтобы все поверили в искренность его добродушия. Чонсу отпускает его руку. Вытирает ладонь об штанину, молча следуя дальше. За спиной трещат голоса, пытающиеся заговорить Джуёна словами, не имеющими смысла. Впустую тратят кислород. Сцепив пальцы рук, Чонсу хрустит суставами. Он должен чувствовать себя в безопасности, однако ком тревоги вновь прирастает к стенкам его горла. Постепенно приходит осознание — если что-то случится, ему не помогут. Чонсу никому здесь не нравится. Разве что Джуёну. Если можно жалость считать за симпатию. Слюна тяжело проваливается в желудок. Ноги медленно ступают по деревянному паркету до тех пор, пока не останавливаются напротив лестницы. Мимолётно взглянув на ближайшую дверь, за которой прячется путь к гаражу, Чонсу приближается к первой ступени. Голова его поднимается. Встречается лицом к лицу с тьмой, повисшей над пролётом. Она молчит. Наверняка охраняет в себе страшный секрет. Укрывает в своих углах нечто потаённое, опасное. Угрозу. Кто угодно мог подняться по лестнице. Кто угодно мог залезть в шкаф, укрыться в его пыльном чреве, держа у сердца холодное оружие, готовое обжигать кровью. Никто бы не заметил. — Ну, чего ты встал? Пошли! — голос сзади становится всё отчётливее. Он постепенно приближается. Через мгновенье Чонсу подхватывают под локоть. Его напряжённое туловище волочат за собой к свету, что источает кухня. Музыка кричит чуть тише. Теперь не так сильно хочется заткнуть голос Уитни Хьюстон. Он становится фоном, обволакивающим приглушённые бормотания. Голова Чонсу опускается к носам собственных кедов, из-под которых вытекает еле заметная тень. Она неторопливо следует попятам. Чонсу вздрагивает. По толстой коже под футболкой скатывается капля пота. Всё ниже и ниже. До тех пор, пока не растворяется в ткани трусов. Ноздри раздуваются. Свет всё ближе. Тьма остаётся позади. Нельзя поворачиваться к ней спиной. Нельзя позволять ей нападать внезапно. — Джисок на кухне. Ну, или в столовой, да. Где ему ещё быть? — говорит Джуён, будто сам с собой, уже не испытывая нужды в повышении голоса. Тело его отстраняется и образовывается впереди Чонсу, заставляя следовать за ним. Нельзя поворачиваться спиной к угрозе. Скрестив руки на груди, Чонсу тяжело вздыхает. Голова прокручивается до упора. До тех пор, пока глаза не получают возможность наблюдать. За пустыми ступенями, по которым ползают брызги тусклого света. За людьми, расслабленно потирающими позвоночники о голые стены. За наивными и невнимательными человеческими существами. Таковы все будущие жертвы. Чонсу не станет одним из них. Он себе этого не позволит. — Так… — Чонсу врезается в костлявую спину. Джуён озадаченно чешет ухо, стараясь разговаривать полушёпотом. — Джисока здесь нет. Зато есть кое-кто другой. Привет, Сынмин! Громко поздоровавшись, Джуён неторопливо проникает в чрево просторной кухни. На его макушку с потолка проливается тёплый свет, окрашивая часть волос в цвет жжёной карамели. Наконец Чонсу замечает фигуру, стоящую в углу рядом с холодильником. Оперевшись на тумбу, Сынмин молчаливо потягивает пиво. Глаза его, прежде сверлящие пустоту, приподнимаются. Мгновенно реагируют на знакомый голос. Сначала незаинтересованно проходятся по лицу Джуёна. Потом перемещаются. Чонсу тревожно сжимает зубы, немо кивая головой в знак приветствия. Глядит на безостановочно движущиеся стрелки часов. Секунда за секундой утекает в никуда, не издавая ни единого звука. Тиканье заглушает какой-то новый хит, совсем недавно звучащий по MTV. — Привет, — голос Сынмина спокойный. Отстранённый. Чонсу ощущает на себе чужой взгляд — тяжёлый и внимательный. Он следит за каждым движением. Анализирует. Хочется сказать хоть что-нибудь, но язык намертво прирастает к нёбу. Не отодрать. Да и слов правильных Чонсу всё равно не подберёт. В его запасе лишь едкие и обидные. Он сохранит их для себя одного. — Случайно не знаешь, где Джисок? — подойдя к кухонному островку, заставленному опустошёнными коробками, Джуён приземляет на его поверхность кассету и принимается разглядывать содержимое лежащей перед ним пиццы. Кажется, последней и давно остывшей. — Понятия не имею, — холодно отрезает Сынмин, заливая внутрь себя ещё больше пива. — Ладно, — поморщив лицо, Джуён кончиками пальцев зажимает кусок фиолетового лука. Томатный соус мгновенно окрашивает кожу в насыщенно-красный. Чужие ноздри напряжённо раздуваются, заставляя Чонсу мысленно усмехнуться. Джуён терпеть не может лук. — Это всё, что осталось, да? — разочарованно выдохнув, он выхватывает салфетку из полупустой салфетницы и поспешно оттирает пальцы. — Пицца как, нормальная? Ну, на вкус. Чонсу показательно громко вздыхает. Скрестив руки на груди, он медленно движется вдоль тумб, рассматривая пятна от соуса на бесчисленных квадратах плитки, засыхающие в углу корки из теста, брошенные одноразовые стаканы, чьи внутренности украшены тонкими узорами из пивной пены. Нужно удержать взгляд на чём-то постороннем. Совершенно неважном. Переключить внимание от этого странного тревожного чувства, которое плавно парализует тело. От ощущения, что за ним непрестанно следят. — Не знаю. Я фастфуд сейчас стараюсь не есть, — Сынмин лениво пожимает плечами. — Держишь форму, да? — Вроде того. Пустые разговоры. Почему люди так часто тратят на них время? Зубы Чонсу вцепляются в мелкий заусенец. Выдирают, оставляя вместо него пустоту и вытекающую из неё каплю крови. Больно. Но, может, хоть боль избавит от вибрации, жужжащей под кожей, словно насекомое. Дерматобиаз. Наверное, он вызывает те же симптомы. Похожие психические недуги. Слышатся радостные вопли. Совсем рядом — со стороны столовой. Джуён вздрагивает от неожиданности, выронив запачканную салфетку из рук. — Что там происходит? Его брови недоумённо нахмуриваются. Ноги ведут к другому концу кухни, за угол, где вырезан проход в другую комнату. Из неё до сих пор вырывается шум — взрыв хлопков и неумелый свист. — В дартс играют. У них что-то вроде соревнования, — надув впалые щёки, Сынмин выпускает в кулак накопившиеся в желудке газы. Чонсу останавливается напротив микроволновой печи, за тёмным стеклом которой что-то прячется. Кажись, забыли кусок недоеденной пиццы. Чонсу раскрывает дверцу, заглядывая внутрь то ли из любопытства, то ли из желания занять себя хоть чем-то. Наружу высвобождаются яркие ароматы копчёной колбасы и поджаристого сыра. Они мгновенно проникают в нутро, распространяются по лёгким. Тошнит теперь ещё больше. — Серьёзно? В столовой? — рот Джуёна растягивает ухмылка. — Угу. — Нестандартно. Дверца холодильника раскрывается со звоном стекла. Бутылки. Они ударяются боками друг о друга, чтобы устоять на месте и не пасть замертво, разбившись вдребезги. — Только шесть осталось?! — Джуён, вцепившись в пластмассовую ручку, удивлённо пучит глаза, рассматривая пиво, аккуратно выстроенное в ряд. Точно на расстрел. — Остальное в гараже, — произносит Сынмин невозмутимо. В сторону Джуёна он теперь даже не смотрит. Взгляд его вновь опадает к полу. — А-а-а, понял, — ухватившись за зелёную бутылку, Джуён ненадолго задерживает взгляд на этикетке, после сразу же переключаясь на Чонсу. — Так, берём пиво и сматываемся в гостиную. Надеюсь, хозяин дома всё-таки удосужится почтить нас своим присутствием. Сминая пухлые губы, Чонсу подбирается ближе. Сынмин стоит теперь совсем близко — протяни руку и дотронешься до его плоти. Странно осознавать, что ещё вчера Чонсу грелся в его объятиях, а сегодня даже посмотреть в его сторону не может. Он кажется теперь совсем чужим. Будто это не Сынмин вовсе, а его точная копия с совершенно другим содержимым. Прогнившим. Поросшим плесенью. Мерзким. — «Heineken» ты выбирал? — выглянув из-за дверцы, Джуён с усмешкой смотрит в сторону Сынмина. — Ага. Другое Джисок на пробу взял. — И как обычно облажался, да? Джуён громко вздыхает. Даже не видя его лица, Чонсу чувствует, как тот закатывает глаза. Чувствует его раздражение, что мгновенно пропитывает собой воздух. Может, дело вовсе не во вкусе пива? Может, дело в том, что его выбрал Джисок? — Хм, — тихо промычав, Чонсу хмурит брови и смотрит на оставшиеся коричневые бутылки, теснящие последнюю зелёную к краю. И, может, в этом плане Чонсу Джуёна полностью понимает. Вцепившись в горлышки двух коричневых бутылок, Чонсу локтем захлопывает дверцу холодильника. Слышит тихий звон, звучащий изнутри его чрева. Поёжившись, Чонсу подбирается к спине Джуёна почти что вплотную. Отдалённо слышится аромат его парфюма — нечто кислое, цитрусовое. Яркое, как сам Джуён. — Если что, присоединяйся к нам. А то стоишь тут один. Как не свой, — слышится шипение и тихий хлопок. Сынмин поднимает глаза. Смотрит потерянно на вскрытую бутылку, из горла которой неторопливо выползает полупрозрачное облако. Тонкие губы напряжённо сжимаются, точно боясь выпустить на волю хоть слово. — Чуть позже, — всё, что он позволяет себе сказать. — Без проблем, — Джуён пожимает плечами, даря вежливую улыбку. — Чонсу, шевелись. Что стоишь? Будто очнувшись от летаргического сна, Чонсу промаргивается. Чешет костяшками тяжёлые веки. Вяло подбирается к открывашке, возле которой водят хоровод железные крышки — целые и с вмятинами по краям — те местами облезли. Страшно представить, как долго придётся убирать дом после сегодняшнего вечера. Нужно как-то улизнуть отсюда до утра. Пока не стало поздно. Чонсу с шипением вскрывает первую бутылку. Крышка со звоном ударяется о поверхность тумбы. Прокручивается, пока не достигает покоя. — Ой! — Джуён, стоявший у порога кухни, неожиданно подлетает к куче из коробок, пропитанных жиром и красными пятнами. — Забыл! Перед его лицом возвышается кассета. «Кошмар на улице Вязов». Самая первая часть. Помнится, они с Джуёном смотрели её когда-то давно, когда экранные монстры пугали сильнее, чем настоящие люди — из плоти и крови. Но с возрастом Чонсу осознал: человеческие существа — вот кто подлинные безумцы. Вот кто способен превратить его тело в безжизненный кусок материи. Кто способен уничтожить живое. — Джисок просил взять. Видимо, реальных убийств недостаточно. Посмотрим ещё и на вымышленные, — Джуён издаёт нервный смешок. — Потрясающе, — отрезает Сынмин. Чонсу молчит. Стоит с открывашкой, занесённой над бутылкой. Глаза его прикованы к подставке для кухонных ножей. Лезвия скрываются в тёмных отверстиях, а чёрные деревянные ручки блестят под светом лампы. Все, кроме одной. Справа пустует место. Из отверстия, где некогда покоился нож, веет холодом. Чонсу ощущает его на своей коже. Его призрачное касание вызывает скопище мурашек. Глаза слезоточат от сладковатого запаха, который Чонсу замечает только сейчас. Это запах смерти. Она совсем рядом. Дышит в щёку. Заглатывает аромат покрытой потом плоти. Аромат людского ужаса. Они все в ловушке. — Чонсу, не тормози, — скрестив руки, Джуён скучающе облокачивается на стену. Задержав дыхание, Чонсу медленно отделяет крышку от второй бутылки. Шипение. Хлопок. Пальцы обвивают стеклянные горла, выдыхающие туман. Холодно. Становится по-настоящему холодно. Белые клубы, плавно вытекающие на кухню, тянутся влево. Прямо туда, где стоит Сынмин. Окружающий мир вдруг погружается в густую тишину — такую инородную и чужую для этого места. Он словно замирает во времени. Глаза Чонсу опускаются. Внимательно наблюдают за тем, как тонкая дорожка из крови добегает до кедов, прячась под их подошвами. Дыхание резко обрывается. Чонсу ощущает, как холодный пот плавно сползает по его виску прямо к челюсти. Страшно. Страшно повернуть голову и увидеть то, что не снится ему даже в кошмарах. Увидеть смерть. Снова. В ушах стоит жуткий писк. Организм словно желает оградить себя, не позволяя внимать крикам боли, стонам, предсмертным хрипам. Ничему, что может вызвать нечеловеческий ужас. Чонсу поворачивается, чувствуя тряску во всём своём теле. Перед взором предстаёт он — Сынмин — бледный, с приросшими к глазам синяками. Его рот приоткрыт, будто отчаянно пытается что-то сказать. Не выходит. Вместо слов изрыгается лишь кровь. Она течёт вниз — к тонкой шее, к крепкому туловищу. Обвивает рукоять ножа, торчащего из гортани. Пропитывает собой ткань синей футболки. Та чернеет. Всё больше и больше. Сынмина будто поглощает тьма. Постепенно переваривает его умирающее тело. Скоро он совсем исчезнет? Веки сжимаются вокруг глазных яблок. Пытаясь успокоить своё бешено бьющееся сердце, Чонсу еле сдерживает слёзы. Трус. Он просто ссыкло. Ему не спрятаться от происходящего. Не стереть из памяти картину чужой смерти. Она прорисовывается столь ярко, что кажется, будто реальность заразила собой подсознание. Пустота перед глазами заполняется человеческой кровью. Кровью и ужасом, застывшим на бледном лице. Почему Сынмин? — Чонсу?.. — знакомый голос проникает в голову. Еле слышно. Точно сквозь пелену сна. Но это же глупо. Чонсу ведь совсем не спит. Ресницы резко распахиваются. На зрачки ложится неприятный свет, источаемый желтоватыми лампочками. Пятна кружатся перед лицом, размножаясь и умирая. Сквозь них пробирается недоумённый взгляд. — Ты чего? — полушёпотом произносит Сынмин. Всё такой же бледный. С синяками под глазницами. Но живой. Абсолютно живой. Тряхнув головой, Чонсу стирает каплю пота со своей шеи. Окружающий мир возвращает себе голос — какая-то старая песня из восьмидесятых, шум холодильника, взрыв смеха со стороны столовой, тяжёлое молчание, сопряжённое с озадаченными взглядами. Всё так наседает. Сдавливает череп, который словно вот-вот раскрошится. Лицо начинает морщиться от болезненных ощущений. — Пошли уже, — Чонсу вздрагивает от неожиданности, когда его подхватывают под мышку и выводят из кухни. Плитка под ногами сменяется паркетом. Вцепившись крепче в горлышки бутылок, Чонсу старается выровнять дыхание. Он вновь ощущает целостность своей личности. Некогда расщеплённая, она собирается воедино, чтобы умертвить свою уязвимость. Чонсу ненавидит эту мимолётную слабость, которая так не вовремя вспарывает его панцирь, приоткрывает пред всеми завесу тайны — он боится. Боится, возможно, даже больше, чем кто-либо ещё в этом доме. — Что он тебе сказал? Внезапно Джуён останавливается. Выпускает Чонсу из своей хватки, нервно вытаскивая зажатую в подмышке кассету. Ведёт плечом, стараясь размять затёкшую руку. Лицо его нахмурено — усердно имитирует беспокойство. Чонсу прикладывает тело к стене. Глаза прыгают от Джуёна к виду за его спиной — к пустой лестнице, к девушкам, увлечённо целующимся в её плешивой тени, к проходящим мимо парням с покрасневшими физиономиями. Те звонко смеются, вызывая в висках стреляющую боль. — Кто? Сынмин? — голос хрипло пробивается наружу. Чонсу только сейчас замечает, как сильно у него пересохло в глотке. — Ничего особенного. — Да ну? А что ж тебя так трясти начало? Губы сжимаются. Заглянув в чужие зрачки, Чонсу перебирает в голове десятки слов и предложений. Пытается отыскать подходящие. Те, что не выставят его полным психом. Хотя бы в глазах Джуёна он должен выглядеть нормальным. Обычным человеком. Таким, как все. — Нож… — неуверенно произносит Чонсу. — Нож? — Одного ножа в подставке не хватает. Кто-то его стащил. Рот извлекает из себя ёмкое объяснение, которое удовлетворит Джуёна сполна. Про Сынмина он послушно умалчивает. О нём никто не должен узнать. Даже лучший друг. Тем более лучший друг. — Погоди. Тебя напугало то, что в подставке нет одного ножа? — Джуён обнажает улыбку. — Да бро-о-ось, Чонсу, не будь таким параноиком… Затылок бьётся о поверхность стены. Чонсу устало вздыхает и возвращает взгляд на девушек, обменивающихся слюной. Противно, но лучше, чем смотреть на Джуёна. В его глазах наверняка теплится снисходительность. Забота, обусловленная жалостью. Чонсу такое терпеть не может. Хотя он сам виноват. Если бы не показал свою слабость, если бы не испугался собственных фантазий, не пришлось бы сейчас выслушивать чужие попытки его успокоить. Чонсу сам понимает, как бредово со стороны звучат причины его тревоги, однако зловещее предчувствие, тормошащее его сердце, не позволяет ему мыслить здраво, холодной головой. Может, он действительно параноик. — Вероятнее всего он валяется где-то в недрах посудомоечной машины и ждёт часа, когда его помоют, — перед глазами возвышается рука со сжатой в ладони зелёной бутылкой. В голосе Джуёна слышится веселье. Ситуация его забавляет. Просто обыкновенный сумасшедший. — Никто не собирается нас убивать. Расслабься уже. Как его мать. — Всё будет хорошо. Джуён прав. Все они правы. — Я рядом, не переживай, чувак. В горле образовывается ком. Не сглотнуть. Как же Чонсу устал. Устал от самого себя. Прикрыв глаза, он глубоко вдыхает воздух, пропитанный алкоголем. Расслабляет. Наверное, когда вырастаешь, только в спирте находишь полное успокоение. Отвлечение от проблем. Очищение от липкого страха. В спирте заключен ключ к полноценной жизни. Раньше Чонсу осуждал отца за пьянство. Но сейчас до него наконец доходит — это был единственный способ справляться. Единственный способ пережить то, с чем им пришлось столкнуться. — Эй, а ну не спать! — в левое ребро тычут пальцем. Тело встряхивает, словно от удара током. Распахнув ресницы, Чонсу удивлённым взглядом упирается в лицо Джуёна. В беззаботное и светлое лицо, совсем как-то, что он помнит ещё с младшей школы. Кажется, будто Джуён не изменился. В отличие от самого Чонсу, чья внутренность изворотилась до неузнаваемости. Хотел бы он вновь почувствовать себя ребёнком. Хотя бы полноценным человеком. — Да иди ты, — не утаив улыбки, Чонсу отводит взгляд. Пытается сдержать слёзы, скопившиеся в уголках глаз. Давно он не чувствовал себя столь слабым. Будто застрял в теле жалкого червя, над которым нависает тень ботинка. Вот-вот раздавят. — Смотри-ка, кто идёт, — левое ухо опаляет жар чужого дыхания. Вздрогнув, Чонсу резко поворачивает голову — сначала к Джуёну, чей рот искривляет ухмылка, а после к лестнице, ступени которой поскрипывают под уже немного потёртыми чёрными «вансами». Подарок на восемнадцатилетие от них — от друзей — Чонсу, Гониля и Сынмина. Джисок выходит на свет, одной рукой раскручивая пояс бордового халата. Его лицо спокойно, почти безэмоционально. До тех пор, пока его взор не падает на Джуёна и стоящего рядом Чонсу, нервно бьющего указательными пальцами по горлышкам бутылок. Отбивает ритм своего учащённого сердцебиения. Оглаживая ладонью перила, Джисок обнажает зубы — то ли делится улыбкой, то ли скалится. Постепенно спускается — не торопясь, вяло переступая со ступени на ступень. Джуён почти двигается с места, готовясь пойти на встречу, но Джисок останавливается. Прямо напротив увлечённых телами друг друга девушек. — Эй, девчонки, не хотите продолжить в моей спальне? — играет бровями, наблюдая. Не с интересом, не с возбуждением. В его глазах прячется насмешка, и только. Женский пол Джисока не привлекает. По крайней мере, так он утверждает. — Отвали, — едко выплёвывает из себя рот, по которому размазана тёмно-красная помада. На Джисока устремляются раздражённые пьяные взгляды. В одном из лиц Чонсу узнаёт Йеджи. Странно. Неделю назад её видели с каким-то парнем. — Ладно-ладно, но потом будете жалеть! Сойдя с последней ступени, Джисок с распростёртыми руками движется всё ближе. С каждым шагом его улыбка становится всё шире. Пытается поддерживать образ дружелюбного хозяина. — Джуён, Чонсу, ну наконец-то! Что-то вы припозднились, — выудив из широкого кармана пейджер, он сверлит взглядом ярко-зелёный экран. — На сорок, блять, минут! Тон чужого голоса резко меняется. Скривив рот, Джисок свирепствует. Привычно наблюдать его таковым — переменчивым до абсурда. Если раскалённое стекло напоить холодной водой — его тело покроется смертоносными трещинами. Джисок же лишится себя, если в его личине прекратит полыхать лёд и мёрзнуть пламя. — Халат у матери стащил? — проигнорировав замечание, Джуён делает глоток пива. Джисок замолкает. Всего на мгновение. Неотрывно смотря на Джуёна, он приподнимает голову. Его ноздри заметно раздуваются, а уголки губ дрожат, всё пытаясь разойтись в разные стороны. — Смешно. Что так долго?! — Не злись. Нужно было закончить с делами, — рука с кассетой лениво тянется в сторону Джисока. — Зато я принёс то, что ты просил. Ложь из уст Джуёна вытекает очень естественно. Побочный эффект беспрестанного лицемерия. Всё, чем они с Чонсу занимались — это поедание чипсов и просмотр какой-то из серий «Твин Пикса», идущей по телевизору. Чонсу требовалась подготовка. Время для того, чтобы гости достаточно выпили и расслабились. Замылили глаза пятипроцентным спиртом. Забыли про существование собственных подозрений. — Идите в гостиную. Я к вам сейчас присоединюсь, — засунув руки в карманы халата, Джисок возвращает своему лицу добродушное выражение. Будто его внезапное раздражение — не что иное, как помутнение чужого рассудка. Самая настоящая галлюцинация. Даже не коснувшись протянутой ему коробочки, он удаляется в сторону кухни. — Что ж, кажется, сегодня у него хорошее настроение, — ухмыльнувшись, Джуён мягко стучит Чонсу по плечу. — Пошли. «Ваше высочество» отдало приказ. Надо выполнять. Закатив глаза, Чонсу следует за чужой спиной. Внезапно родившаяся злоба мешается с тревогой — взрывоопасный бульон, что стремиться вот-вот выплеснуться в виде ядовитых слов. Однако Чонсу крепко зажимает язык зубами, не давая себе произнести и звука. Сегодня стоит просто заткнуться. Молчать, как покойник в могиле, не привлекая к себе внимания. Чем ближе гостиная, тем отчётливее Чонсу осязает касания прохлады. Джуён слегка вздрагивает в момент, когда входит в комнату. Поток ветра проносится мимо распахнутого окна, возле которого безмятежно курит девушка в лёгком топе. По коже её рук расползаются мурашки. Она словно совершенно ничего не ощущает, будучи завороженной дымом, парящим перед её лицом. Лишь трясущиеся ноги помогают понять, что её тело не окаменело. Прислонившись к стене, Джуён делает глоток пива. Пытается согреться алкоголем, стать таким же беспечным, нечувствительным к холоду омертвевшей улицы, как и все здесь собравшиеся. Люди, безостановочно трущиеся о тела друг друга, танцующие до мозолей на плоти, на окружение никак не реагируют. Околдованные музыкой, они движутся в унисон, точно единый организм. Уязвимы, как никогда. — Это вы громкость убавили? Джисок появляется рядом совсем неожиданно. В руках две бутылки пива. Не моргая, он смотрит сначала на Чонсу, после на Джуёна. Тот, молча помотав головой, переводит взгляд в сторону окна, издающего резкий хлопок. Последнее дуновение, пробежавшее по комнате, растворяется где-то за углом. Его поджидает забвение. — Нет, — отвечает Чонсу, слегка повысив голос. К счастью, теперь не приходится кричать. — Понял, — Джисок пожимает плечами. Он движется прямиком к дивану. На нём восседают двое — Джисон и Чонин. Один чешет взлохмаченную голову под съехавшей кепкой, второй безостановочно облизывает верхние зубы, скованные тюрьмой из брекет-системы. Вокруг них — скопление комиксов про Бэтмена, будто бы нагло сворованные из спальни Джисока. Один — в руках. Их глаза прикованы к разноцветным страницам. Чонсу и предположить не мог, что кто-то настолько же одержим вселенной «DC». Это обсессия. Самая настоящая болезнь. Ею болен Джисок. Болен Сынмин. Она их когда-то и объединила. Сделала друзьями тех, кто, казалось бы, друг другу противоположен. Джуён уже нашёл их такими — заражёнными — зачитывающимися комиксами на задней парте, спорящими, кто самый крутой злодей — Джокер или Двуликий. Совершенно отрешёнными. — Свалите, — подобравшись вплотную к скрюченным спинам, Джисок нарушает их покой. Те сразу же изворачиваются. Джисон, состроив гримасу, что в его представлении наверняка выглядит угрожающей, поправляет свою кепку. Натягивает на глаза. Прячет от других свой взгляд. Скрывает страх. Чонсу чует его издалека. — А ты не охренел случаем? Вообще-то мы это место заняли! — голос, однако, не дрожит. Слышится вялый стон. Совсем близко. Отлепившись от стены, Джуён трогается с места. Лицо его выражает глубокую усталость. Вновь приходится брать контроль над ситуацией. Решать конфликт, который его совсем не касается. Таково предназначение. Им Джуён наделил самого себя. Он никогда не признается, даже своему отражению — в этом заключается его извращённое наслаждение своеобразной властью, контролем — над обстоятельствами, над людьми. Хоть так он чувствует себя Богом. Настоящим святым. Рядом его бессменный приспешник — Чонсу. Он послушно, без каких-либо просьб, движется следом. По инерции, которую сам не осознаёт. — Это мой дом, — бровь Джисока недоумённо изгибается. — Моя вечеринка! — из его уст вырывается хищническое шипение. По его предплечью бьёт коробка с кассетой. Джуён, подойдя почти вплотную, недовольно шепчет что-то в чужое ухо. Наверняка угрозы. Неважно. Чонсу мгновенно теряет интерес. Его тело, пытающееся подобраться к своим друзьям незаметно, сковывает ступор. Лишь руки едва шевелятся, дрожа вместе с пивными бутылками. Два взгляда, наполненных отблеском ужаса, приковываются к его лицу. Кажется, будто раскрытые рты Чонина и Джисона вот-вот извлекут из себя нечленораздельные звуки. На Чонсу впервые смотрят так. Словно он весь пропитан кровью. Всё его существо. — Э-э-э… Да, извини, чувак. Садитесь, конечно! — Джисон издаёт нервный смешок. Зрительный контакт обрывается, так и не воссоединившись. Торопливо собрав все свои комиксы, Чонин с Джисоном подскакивают с места и скрываются в чреве коридора. Исчезли так быстро, будто вовсе не существовали. Об их недавнем присутствии напоминают лишь вмятины на поверхности дивана и аромат животного страха, повисший в воздухе. — Во-о-от. Так бы сразу! — в мгновение повеселев, Джисок усаживается на край. Бутылки, звякнув стеклянным дном, встают на кофейный столик. К горлу подступает тошнота. Чонсу заглядывает в глаза Джуёна, намертво приросшие взглядом к его лицу. Даже не моргают. В глубинах расширенных зрачков таится нечто странное, Чонсу совершенно непонятное. На языке виснут слова-оправдания. В голове трещат мысли — всё громче и громче, не затыкаясь. Вырвать бы с корнем, как волосы. Присев на противоположный край дивана, Чонсу ставит бутылку пива на вибрирующий от топота пол. Вторую цепко держит рукой, поглаживая большим пальцем её прохладное горлышко. Соседнее место проминает тело Джуёна. Запах цитруса, исходящий от него, смешивается со зловонием алкоголя. Отвращает любого, кто пребывает в трезвом сознании. Чонсу в том числе. Джисок же утопает в нём, прижимаясь ближе. Сцеловывает его с чужой шеи, не обращая внимания на окружающих. — Прекрати, — взмаливается Джуён, глядя в потолок. — Я только начал, — посылают ему в ответ. Чонсу становится наблюдателем. Прямо перед его глазами выстраивается башня из кассет. Гониль высвобождает одну за другой из тьмы шкафчика и складывает, складывает, складывает: «Техасскую резню бензопилой», «Пятницу 13», «Восставшего из ада», «Детские игры», «Хэллоуин»… Джисок прямо-таки помешался на ужасах. Немыслимо. Люди обожествляют кинозлодеев — убийц, извращенцев, совершенных психов, но при этом нетерпимы к малейшим странностям друг друга. Чонсу не позволял себе издевательств — ни над людьми, ни над животными — и всё же его остерегаются, недолюбливают, подозревают в самом чудовищном, что может совершить человеческое существо. Почитали бы его, будь он ненастоящим, будь он частью киноплёнки, будь он набором букв в чьём-то сценарии? Раз людям позволительно быть странными только в фильмах, Чонсу бы с радостью проник в нутро телевизора. Он сбросил бы кожу, вырвал глаза, растерзал своё имя и стал бы кем-то другим. Кем-то, кто машет людям с пузатого экрана и улыбается, точно безумец. — Придурок, — Джуён, отстранившись от чужих касаний, делает глоток пива. — Но ты же всё равно меня любишь, — звучит не как вопрос — как утверждение. Серый снег, хрустящий в телевизоре, завораживает. Чонсу неотрывно смотрит внутрь него, готовясь к слиянию. Почти что перестаёт дышать. Шум, выплывающий из экрана, медленно проникает ему под кожу, пробирается через кости. Врастает в его больное сознание, вызывая зуд. Перед глазами плывут миллиарды пятен, поглощая реальность. Чонсу исчезает. Пальцы крепко сжимаются вокруг комка тёмных волос. Кажутся такими мягкими, что хочется коснуться лицом. Они бы источали приятный цветочный аромат шампуня, если бы не пахли палёным. Тело, согнувшееся над плитой, трясётся и вырывается, но хватка слишком сильна. Муки неизбежны. Рано или поздно они закончатся. И тогда наступит долгожданный покой. Вспученные вены обвивают напряжённую руку. Та постепенно краснеет от жара, источаемого голубым пламенем. Совсем скоро он станет невыносимым. Совсем скоро он подожжёт всех в этом доме. В воздух проникает смрад приближающейся смерти. Ещё немного, и заберёт с собой человеческую душу. Слишком быстро. Слишком просто. Пальцы разжимаются. Тело, бьющееся в истерике, падает на пол, пачкая его своими жидкостями. Жалкое. Обнажённое до мяса. Такое уязвимое. Как червь. Хочется раздавить, размазать по земле крохотное сердце, избавить растерзанную душу от страданий. Нож, отражающий клубы дыма в своём лезвии, прячется в мягкой внутренности человеческого живота. Высвобождает наружу кровь, которую так мечтал однажды испить. От тела не остаётся ничего, напоминающего людской облик. Сложно поверить, что когда-то это отвратительное существо походило на привлекательную девушку. Его породили они — руки. Те самые руки, что сжимают провод вокруг хрупкой шеи. Они сдавливают всё сильнее и сильнее, наслаждаясь вибрацией от хрипа голосовых связок. Чужая жизнь постепенно ускользает из-под пальцев. Через мгновение она растворится в небытии, станет воспоминанием, что впитает в себя отражение в ночном окне. На нём запечатлены они — бездыханная Юна, повисшая, словно кукла в руках чревовещателя, и Чонсу. Его злоба проступает через кровоточащие дёсны, через взбешённый взгляд, через рык, вырывающийся из глотки. Он истекает блаженством, пока туша в его руках истекает горячей кровью. Это момент его эйфории. Сладостный момент чужой смерти. Будто заново рождённый, Чонсу вдыхает новую жизнь. Его одолевает ужас. — Гониль, прекрати копаться в моих кассетах, мы уже выбрали фильм! — восклицает Джисок. Чужой голос резко ударяет в перепонки. Режет виски. Голову заполняет множество звуков — музыка, шипение телевизора, рокот каблуков, людской смех и разговоры. Бесконечные пустые разговоры. Мозг словно увеличивается в объёме, давит на стенки черепной коробки — так Чонсу это ощущает. Эту боль. Мир внезапно становится таким шумным, таким перенасыщенным. Невыносимо. Горло в следующую секунду прожигает горечь дешёвого алкоголя. Пузырьки больно царапают внутренность, торопливо скатываясь к желудку. Глоток за глотком — Чонсу вливает в себя всю бутылку пива, не позволяя себе совершить вдоха. Удовлетворяет внезапное желание наполнить себя чем-то реальным. Чем-то осязаемым. Так он поверит в своё существование. — Полегче, дружище, — по бедру ударяет чужая ладонь. — Вся ночь впереди, не гони так! Слышится смех, будто в самой голове. Чонсу не хочет поворачиваться. Не хочет смотреть Джуёну в глаза. Прикрыв рот, он беззвучно изрыгает газы. На языке ощущается вкус подступающей рвоты. Всё тело плавно пропитывается холодным потом, что стремительно стекает по коже, вызывая приступ мурашек. Жарко до безумия. Чонсу содрал бы с себя оболочку, лишь бы не чувствовать этот мерзкий озноб. — Я принёс тебе ещё пива, — Джисок обнажает улыбку, приподнимая над своей головой бутылку «Heineken». — Иди к нам. И выруби пока телевизор. Приманивает Гониля, точно наивное животное. Тот послушен. Надавив на круглую кнопку, он неуверенным шагом приближается к креслу, недавно осквернённому подростковой страстью. Неуклюже падает на мятую подушку, не вынося тяжести своего тела. Не похожий на самого себя. Гониль совсем не умеет пить. Серый снег тает, растворяясь во тьме пустого экрана. Чонсу вглядывается в силуэт своего близнеца, сидящего напротив. То же лицо, те же глаза. Только Чонсу в них не узнаётся. Они таят в себе мрак. Мрак и холод чёрного зеркала. За спиной толпа людей. Застывших, будто бы совсем неживых. Они смотрят. Все без исключения. Своими большими любопытными глазищами, наполненными тревогой. Они знают. Они видят его подноготную. Чонсу ощущает себя прозрачным. Столь очевидным, что прятаться бесполезно. Все его мысли, страхи, желания выплывают наружу. Чонсу раздет до головного мозга. Правы. Они все правы. — А как же твоё «нам надо держаться вместе и ни в коем случае не пить»? , — усмехается Джуён, наблюдая за Гонилем, опустошающим уже четвёртую бутылку. Тот неохотно отклеивается от горлышка, громко причмокивая. Его мягкие щёки растягивает улыбка. — Бро-о-сь, — произносит Гониль вяло, протяжно. Будто бы онемевшим от наркоза языком. Затуманенный взгляд упирается в Джуёна. — Ты же не воспри-и-инял мои слова всерьёз, да-а-а.? Вероятность умере-е-еть от рук психопа-а-ата-убийцы кра-а-айне низка… Здесь нас может уби-и-ть разве что со-о-обственная рво-о-ота. — Низка, но никогда не равна нулю. Верно? — встревает Джисок, приподнимая брови — вверх-вниз — забавляется. — Ве-е-ерно, — из Гониля исходит смешок, что тут же тонет в зелёном стекле. Джуён выглядит озабоченно. Он нервно поглаживает желтоватый клык, свисающий с его шеи, и беспокойно смотрит на полупустую бутылку, за которой скрывается лицо его друга. — Слушай, может, тебе уже хватит, а? — Да ладно, — Джисок, шлепнув ладонью по чужому предплечью, высвобождает свою фирменную улыбку. Приготовленную для убеждения. — Каждый уважающий себя человек на крутой вечеринке обязан сделать две вещи — напиться и потрахаться. Второе Гонилю априори не светит. Пусть хоть с бутылкой пососётся. Чонсу чувствует — чужие взоры прожигают его затылок. Они навязчивы, как никогда прежде. Хочется отмыться от них их же кровью. Выколоть, выковырять. Лишь бы прекратили смотреть. Он с опаской поворачивает голову. Медленно. Боясь столкновения. Боясь молчания. Боясь осуждения. Смотрят. Два глаза смотрят на Чонсу с нескрываемым интересом. Они разглядывают его внимательно, как дети разглядывают кукол, которым собираются вот-вот оторвать головы. Длинные ресницы, смазанные тушью, трепещут. Мягкие на вид губы растягивает скромная улыбка. У Чонсу перехватывает дыхание. Красивое тело, скованное обтягивающим чёрным платьем, срастается с музыкой, движется так плавно, словно не ощущает собственных костей. Завораживает. Пугает до спазмов в животе. Почему ему улыбаются? Почему не показывают своего отвращения? Резко отвернувшись, Чонсу окунает лицо во влажные скользкие ладони. Вдыхает запах собственного пота. Темнота перед глазами успокаивает. Укрывает от мира, словно утроба. Одиночество — то, что Чонсу жаждет сейчас больше всего. Благо, ему недоступное. — Джисок! — Джуён сжимает рот. Тень недовольства проступает на его лице. Чонсу цепляется за вторую, ещё не опустошённую бутылку, ощущая приходящую к нему усталость. Он вновь впускает в себя алкоголь, желая заглушить внешний шум, избавиться от этой проклятой головной боли. — Что? — Джисок непонимающе хлопает ресницами. Сидящие ненадолго затихают. Будто ожидают чего-то, напряжённо поглядывая друг на друга. Гониль кладёт бутылку с пивом на пол, туда, где никому не нужные корочки засыхают насмерть внутри картонных коробок. Его спокойное лицо сереет и вытягивается. Неаккуратно обрубленные ногти впиваются в набитые поролоном ручки кресла. Напряжение в его мышцах возрастает. Чонсу понимает — что-то грядёт. Гониль с непривычной для него осторожностью поднимается с места. Возвышается над всеми, высокомерно оглядывая удивлённые лица. Держится он твёрдо, будто не пил вовсе. Рука его мёртвой хваткой вцепляется во взлохмаченные волосы на затылке. Оттягивает их назад, заставляя Джисока извиваться на спинке дивана и не по-человечески скулить от боли. Выглядит так жалко, так уязвимо. Чонсу почти что проникается его страданиями. — Отпусти! — из глотки Джисока вырывается яростный рёв. Слабые руки отчаянно хватаются за чужую конечность. — Гониль, успокойся, — Джуён сидит неподвижно, с тревогой наблюдая за ситуацией. Взгляды сталкиваются — стеклянный, равнодушный к человеческим мучениям и совершенно потерянный, с ужасом выжидающий последующих действий. И без того большие глаза Джисока округляются, до такой степени, что кажется, будто они вот-вот выпадут из глазниц. — Думаешь, я неудачник? — резко дёрнув пряди волос, сжатые в кулаке, Гониль медленно приближается в чужому лицу, на котором застыла гримаса боли. — Урод? — Друг, да я же несерьёзно! — Ты ничем не лучше меня, понимаешь? Тебя никто не любит по-настоящему, Джисок. Никто, — с каждым произнесённым словом голос Гониля становится всё твёрже. — Когда ты умрёшь, по тебе даже не будут плакать. Тело Джисока застывает, переставая оказывать сопротивление. Оно полностью отдаёт себя во власть чужих рук. Его рот молчит, тихо выпуская из себя воздух. Вместе с ним словно выходит сама жизнь. Быстротечная метаморфоза преобразовывает Джисока из весельчака в подобие неразложившегося покойника. — Прекрати это сейчас же, — вскочив на ноги, Джуён крепко сжимает напряжённое предплечье Гониля. Кажется спокойным, но Чонсу знает — внутри него кипит кровь. Ноги трясёт от напряжения, повисшего в воздухе. Оно практически осязаемо. Ещё немного, и Гониль ударит — в лицо, в живот, в горло — куда угодно. Забудет на миг, что у него есть друзья. — Пожалуйста. Тяжело дыша, Гониль смотрит внутрь чужих зрачков. Рот его немеет. Он приоткрыт, но не может извлечь и звука. Хватка понемногу ослабевает. Гониль постепенно теряет силы, данные ему вспышкой неконтролируемой агрессии. Оглядев комнату, он поправляет очки, спавшие на кончик носа и, будто ощутив удушение совести, опускает взгляд. Однако лицо его всё так же безэмоционально. Схватив со стола недопитую бутылку пива, Гониль, слегка пошатываясь, покидает гостиную. Отправляется блуждать по коридорам, где его не коснётся осуждение. — Что он несёт? Я же очаровательный! — посмеиваясь, Джисок поправляет волосы. Трёт костяшками пальцев напитавшиеся влагой глаза. Джуён смотрит в глубь комнаты. Не произносит ни слова, лишь поглаживает большим пальцем клык, нагретый теплом его груди. Чонсу оборачивается. Следует за взглядом Джуёна. Туда, где горят надутые любопытством взоры. Гости наблюдают за окончанием разыгравшейся перед ними сценой. Танцы больше не интересны. Веселье перестаёт иметь значение. Теперь все наслаждаются приливом адреналина. Чонсу, чуя ускорение своего сердцебиения, допивает бутылку, томящуюся в его руках. Кидает: — Возьму ещё пива. И проникает в нутро коридора, следом за Гонилем, чьего присутствия Чонсу не ощущает. Поглотили стены? Окутанный полутьмой, он следует вдоль полос паркета, напрямую к кухне. Аккуратно переставляет ноги, которые, кажется, теряют в весе. Шаг ощущается теперь таким лёгким, словно с Чонсу стянули обувь. Кровь наконец пропитывается алкоголем, даря некогда потерянную беззаботность. Вот бы чувствовать это всегда. Каждую минуту своего убогого существования. Музыка затихает. Голоса вездесущих людей плавно растворяются в тумане сознания. Чонсу остаётся один на один с собой. С настоящим собой. Без шума в голове, без своего извращённого сознания, что им управляет. Только он, обнажённый человеческий зародыш, и свет. Яркий свет, выглядывающий из вспоротой стены. Чонсу останавливается, с интересом поворачивая к нему голову. Сужая глаза, чешет свои веки. Не успев даже вглядеться в его содержимое, он чувствует, как тело резко втягивают внутрь. Чья-то цепкая рука. Последнее, что проникает в голову — громкий хлопок, эхом гудящий в черепной коробке, и тихий щелчок. Чонсу заперт. Заперт внутри стен.