Одна сторона

Колден говорит, что влюбился в меня с первого взгляда. Сразу как только увидел на лестничной площадке у почтовых ящиков. Их недавно покрасили в серый, номера квартир выделили белым. В воздухе еще пахло краской. Это был недешевый дом. Я бы назвала его почти приличным. Еще год назад мне было не по карману снимать тут квартиру. Когда я смогла себе это позволить, то очень собой гордилась. Но не в то утро. То утро было паршивым. Месяц назад я купила две пары туфель: черные и белые. Повелась на низкую цену. Сначала каблук сломался у правой черной туфли, а вечером у левой белой. Я жила от зарплаты до зарплаты, и отнести туфли в ремонт раньше первого числа не могла, да и, если честно, не хотела. Ненавижу чиненные вещи. В детстве из-за них нахлебалась. То еще удовольствие расти на помойке и при этом выглядеть хуже всех. Другим детям редко, но все же покупали что-то новое. Мне никогда. Я ходила в обносках, над которыми смеялись другие нищеброды. Даже сейчас мне иногда кажется, будто прошлое проступает на моей новой одежде как постыдные пятна. В том году сентябрь был жарким, настоящее «червонное лето». Но утром и вечером было прохладно, в босоножках не походишь. Я подобрала черную кофточку с коротким рукавом и белой каймой по краям и юбку в черно-белую клетку. Надела на левую ногу черную туфлю, на правую — белую, надеясь, что сойду за оригиналку. Внизу, у почтовых ящиков, я остановилась, чтобы забрать счета, которые забыла забрать вчера. Кроме квитанций мне пришла открытка от Тэнни, моей единственной подруги. Она переехала на юг в Город миражей и хвастала, какой фантастической жизнью живет. Чужое счастье добило остатки моего хорошего настроения. Я работала с девяти до шести, вечерами слонялась по магазинам — такое себе развлечение, когда хочешь купить десять вещей, а можешь только одну. Но чаще всего я сидела дома и прикидывала, где бы выгадать, на чем сэкономить, от чего отказаться, сколько отложить. И все ради того, чтобы быть не хуже других. Но одной вшивой открытки хватило, чтобы доказать, что все бессмысленно. Мне никогда не жить по-настоящему хорошо, не отделаться от прошлого. В который раз мне будто отвесили отрезвляющую оплеуху. На шаги я не обратила внимания, но потом почувствовала чей-то взгляд. Кто-то решил поглазеть на чучело в разномастных туфлях и поношенном темном плащике. Явно мужчина. А кто еще может так пялиться? Хотя в моей недоразвитой фигуре нечего было обмусоливать. Меня обзывали по-разному: и щепкой, и доской, и дрисней. Как-то женушка Жефа, заносчивая бледная моль, спросила у Шелии Лот: что такой миляга, как Колден, нашел в этой чернявке? За спиной, но так, чтобы я услышала... Я угадала, на лестнице стоял парень. Симпатичный. Высокий. Солнце высветило рыжину в копне каштановых волос. Пряди падали на лоб. Лицо скуластое, глаза не большие, но и не узкие, про такие говорят —— миндальные. Карие, в тот момент без намека на паранормальную зелень. Не сказать, что красавец, но стоит присмотреться, и сразу понимаешь: одна его улыбка — и женщины бегут за ним как крыски, околдованные волшебной свирелью. В общем, Колден влюбился в меня с первого взгляда, а я с первого взгляда на него окрысилась. Прошипела: — Чего уставился, девушек никогда не видел? — Видел, но теперь кажется, что нет, — его смутил мой напор, но не задел, как я рассчитывала. — Так купи себе журнальчик с голыми бабами, — я заперла почтовый ящик и вышла на улицу. Три дня мы пересекались по утрам. Он здоровался и смотрел на меня, будто хотел добавить что-то еще. Я окатывала его ледяным презрением. Но при этом думала о нем постоянно. Даже попробовала расспросить управляющего, но тот ничего не знал: жильцы менялись слишком часто и все были у него на одно лицо. Так-то Колден жил в общежитии, в моем доме снимал квартиру его более обеспеченный сокурсник. Им было нужно закончить проект, и они засиделись до утра. Потом Колден, зевая, поплелся на лекции. Какое-то чувство будто дернуло его, не позволило пройти мимо меня, заставило остановиться. А после первого отлупа снова и снова гнало его за добавкой. Но это он рассказал мне уже потом. На четвертый день он был не в обычном, а в форменном пиджаке, какие носят студенты-оккультисты. И меня прям затрясло в приступе паранойи. Я решила, что он заметил во мне странность и поэтому увивался вокруг, а вовсе не потому, что я ему нравилась. Было горько и обидно, хотя я собиралась его отшить. В нашу пятую встречу Колден вроде как случайно караулил меня между третьим и вторым этажом. Я спросила, что ему надо? Он ответил, что хотел бы пригласить меня поужинать. Я нагрубила, вскинула голову и пошла вниз, вбивая злость в ступеньки. Это было не очень умно. Каблук не выдержал и сломался, нога подвернулась. Заваливаясь набок я взмахнула руками и... замерла. Его ворожба спасла меня от падения. У того, у кого нет дара, первая реакция на ворожбу — страх. Да, ты понимаешь, что закон на твоей стороне, что за ворожбу им придется отвечать — или не придется, выторговав жизнь в обмен на служение. Но то все потом. А когда ты с эстом наедине и весь многоквартирный дом будто вымер... Ты не чувствуешь себя под защитой закона, ты чувствуешь себя мышью в кошачьих лапах. В голове автоматной очередью проносились страшные картины: вот он толкает меня с лестницы или тащит наверх, трахает, потом сворачивает шею... Кричать я не могла, боялась, что как только открою рот, сила тут же сдавит меня, ломая ребра. Колден прекрасно знал, что люди думают о ворожащих. Он сказал мне: — Не бойся, я не причиню тебе вреда. Я оглянулась через плечо. Подтверждая его слова, зелень уходила из его глаз. Да и в голосе была не угроза, а тревога. Невидимая сила отпускала меня мягко, видимо, чтобы я не грохнулась со страха. Я вцепилась в перила и, развернувшись к нему, выпрямилась. — С чего ты решил, что я тебя боюсь? Он молчал. Я сняла туфли, обозвав их дерьмовыми. Лодыжка заныла позже, точнее я поняла, что она болит уже потом, в квартире. — Давай помогу, — он сделал шаг ко мне и я... Я швырнула в него туфлю, сначала одну потом вторую, он отскочил, увернулся. Я не хотела в него попасть, лишь дать понять: пусть не связывается со мной, я достаточно чокнутая, чтобы швыряться чем попало в грозного эста. Жизнь на Крысиной горке научила меня, что люди легко пинают слабаков, а вот к психам лезть остерегаются. О тех туфлях мы вспоминаем со смехом... Но я сделала еще одну вещь, за которую мне до сих пор стыдно. Я рявкнула: — Не приближайся ко мне, выродок. Мои слова причинили боль и мне и ему, только как и с лодыжкой я осознала это с запозданием. Когда отталкиваешь человека, которого на самом деле не хочешь отпускать, то ведёшь себя... ведёшь себя хуже самой тупой дуры. Я побежала наверх, заперлась и решила собрать вещи, но лишь разбросала их, передумала, отправилась на работу. Колдена на лестнице не было, и я... Я убедила себя, что это отлично. Не придется искать новое жилье, терять деньги, заплаченные за аренду, лезть в запас на черный день... Иногда я спрашиваю себя: если бы он не появился снова, как я бы оправдала свое желание его увидеть? Но тем же вечером он сидел на подоконнике на один пролет ниже моего этажа. Рядом лежал холщовый мешок, похожий на те, что выдают сиротам, когда те уходят из приюта. Колден попросил разговора, я впустила его к себе. Если бы он избил меня и изнасиловал, умные люди сказали бы: сама виновата, о чем думала? Я не думала. Но жалела, что не убрала квартиру. Мне хотелось ему нравиться, казаться лучше: более успешной, хозяйственной, привлекательной, фигурной в нужных местах. Это желание меня же и бесило. Так что я вела себя как маленькая капризная сучка. Сказала ему стоять у двери, сама отошла к дивану. Колден представился, кратко рассказал о себе, чуть замешкавшись, признался, что способности у него довольно-таки сильные, но он их скрывает, не хочет лишнего внимания. Я решила, что он попросит меня хранить его секрет. Ошиблась. Колден перешёл к сути: — Я влюбился в тебя и хотел бы, чтобы ты стала моей девушкой, а потом и женой. Я хмыкнула, но не ответила резким отказом. Спросила, где гарантии, что он меня не заворожит? Он протянул мне оберег, чары в форме кулона. Взять неизвестные чары — ещё большая глупость, чем впустить в дом подозрительного незнакомца, и я ее сделала. Поднесла кулон к лицу, вгляделась в кружок ярко-желтой смолы. Поверх него была накинута тонкая серебряная решетка, под затейливым узором, гипнотически двигалась ворожба. — Похожие решетки делали на траншейных часах, чтобы защитить стекло от удара, — сказала я. — Ты интересуешься часами? — спросил он. — Я их чиню, — ответила я и сразу прикусила язык, вспомнив, что должна быть колючей злючкой. — Значит, хочешь на мне жениться, ничего обо мне не зная. А вдруг я — шлюха? — Ты же сказала, что чинишь часы, — он с любопытством ждал моей реакции. Она была не сильно остроумной. Я сказала, что я — разносторонняя натура. А он — мне: — Ты — красивая, похожа на модель или актрису, но не на шлюху. На страницах модных журналов уже мелькали тонкие девушки с мальчишескими фигурами, но все они были светлокожими, светловолосыми и с глазами, похожими на озера, а не на две лужицы мазута. Но он не врал. Когда тобой любуются, это ощущается по-другому, чем обычный взгляд. Будто лёгкая щекотка. Я испугалась этого ощущения, попробовала его стряхнуть. Спросила с вызовом: — А в мешке у тебя что? Подарок меня подкупить? — Туфли, — ответил он с опаской. — Я не разбираюсь в моде, и решил повторить то, что видел на тебе. В магазине мне сказали, что модель стильная. Уже по коробке было понятно, что их покупали в дорогом магазине. Я поставила ее на столик, открыла, развернула шуршащую бумагу, одна туфля была белой, другая — черной. Тоже и во второй коробке. Я представила, как продавщицы оживились в ответ на его просьбу о помощи. Женщины испытывают особое удовольствие, когда мужчина нуждается в их совете. Он наверняка с радостью доверился их заботе. Эти мысли помогли расшевелить в себе маленькую сучку. — Пока ты на правильном пути, я люблю дорогие подарки. — Значит, буду дарить тебе дорогие подарки, — он был раздражающе спокоен. Я повертела туфлю, держа ее за каблук, нашла, чем еще его уязвить, спросила: — Денег хватит? — Я умею зарабатывать и без ворожбы. Он прислонился к двери, следя за эмоциями на моем лице. Это было не любование, для него решался вопрос жизни и смерти. Я отвернулась, опять напомнила себе не давать слабины. Не вестись на красивые посулы. До него я в основном общалась с мужчинами, которые чуть ли не с пелёнок считали, что женщины им должны. Может, я смотрю предвзято. Когда мы с Тэнни ходили на танцы, мне всегда доставались те, кого она отбраковала. Они вели себя так, будто сами снизошли до девчонки попроще, и ждали, что я буду скакать от радости. И что за разочарование — я не скакала. Честно, на танцы я ходила не ради парней, как Тэнни, а чтобы красиво одеться. Глупо покупать красивую одежду, чтобы она висела в шкафу. Я поставила туфлю на столик. В голову пришла мысль, что для Колдена все мои колкости — так, игра. Жизнь била его намного сильнее. Поэтому не было в нем самоуверенности, чувствительной, как мошонка, но была спокойная уверенность. Он по опыту знал, с чем способен справится. Я заявила, что не хочу встречаться только с одним мужчиной, и спросила, задирая его наглой улыбочкой, согласен ли он делить меня с другими? Он стиснул зубы, но ответил, не повышая голоса: — Не знаю. Если смогу, буду, если нет, уеду отсюда очень далеко и постараюсь тебя забыть. — Надеюсь, ты не пришлешь мне письмо, где обвинишь во всех своих несчастьях, перед тем как повеситься? — я отталкивала его, но мы, наоборот, становились все ближе. — Я не повешусь, я слово дал, — он усмехнулся и добавил то ли шутя, то ли всерьез: — Извини. Я осталась с пустыми руками, больше колкостей у меня не было. И я больше не хотела... Но и не могла... Я не знала, как ещё сделать так, чтобы мы не закончили этот день в одной постели. И не придумала ничего лучше, кроме как увести нас куда-нибудь, где много людей. Тем более что он сам звал меня на ужин. Конечно, я выбрала самый дорогой ресторан в округе. Раньше меня бы заботили чужие взгляды, я бы вертела головой, сравнивала себя с другими, пыталась бы прочитать их мысли, переживала бы из-за того, что не вписываюсь. Но вдруг все это стало пустым. Мы с Колденом будто взялись танцевать Джаггернаут, проверяя наш будущий брак. Говорят, если парень и девушка почти весь танец смотрят друг другу в глаза и при этом не сбиваются с бешеного ритма, значит, они будут жить душа в душу. Я отметила, что ресторан почти полон, что нам достался столик у окна, и что официант был весьма любезен, и тут же позабыла обо всем этом. Мое восприятие перекосилось, то, что касалось Колдена, воспринималось остро, ярко, на максимуме, иногда очень болезненно, а остальной мир отошел в тень. Со временем все понемногу выровнялось, но даже сейчас, когда его нет рядом, я будто живу только наполовину. Я заказала лобстера, потому что слышала, что это роскошь. Знала бы, что за страшилище мне принесут, не стала бы выделываться. Лобстер был ярко красный, как кошмар призрака, с кучей тонких членистых лап, огромными клешнями, длинными усищами, а главное — маленькими черными глазками, которые таращились прямо на меня. Я понятия не имела, как буду это есть, да и вообще смогу ли к нему прикоснуться. Колден передвинул свой стул ко мне: — Первое правило поедания лобстера: не смотри ему в глаза, — он чуть повернул тарелку. — Второе — нужно повязать салфетку. Салфетка оказалась огромной и полностью скрыла чёрное платье с двумя белыми полосками по бокам, под цвет моих разномастных туфель. Колден отломил у лобстера одну лапу, разломал, вытащил кусочек белого мяса. — Макаешь его в масло и ешь. Я попробовала, мясо таяло во рту. Он наблюдал за мной с теплой улыбкой. Я не знаю, с какого взгляда я в него влюбилась, с первого или со сто первого, но точно знаю, когда чувство заявило о себе в полный голос, и у меня не осталось никаких сомнений: только с этим мужчиной я хочу быть рядом всю жизнь. — Ты притихла, — Колден поймал мой взгляд. — Я сегодня и так наговорила много лишнего, много резкого, — пересилив себя, я добавила: — Прости. — Все хорошо, или после извинения ты собираешься меня послать? Я покачала головой, из его глаз исчезла тревога, и все правда стало хорошо. Мы поженились через полтора месяца. Мое платье совершенно не подходило для свадьбы. Но классические наряды невест никогда не вызывали у меня восторженного визга. А вот то платье было идеальным, запоминающимся на всю жизнь. А я хотела, чтобы много много лет спустя, смотря на морщинистую, седую старуху, Колден все ещё видел девушку в вечернем платье с открытыми плечами. Корсаж был тёмно-синим, юбка — пышной и многослойной, сверху поблескивающий синий, из-под него виднелся черный шелк, а под ним ещё нижняя юбка. Волосы я оставила распущенными, соединив две пряди сзади костяной заколкой. Сделала едва заметный макияж. А платье я нашла на складе, куда свозили нераспроданные остатки из магазинов. Оно было новым, сидело на мне как вторая кожа, и стоило недорого. Если бы я не была циничной крысиной девчонкой, то решила бы, что какая-то высшая сила сделала мне свадебный подарок. Но я приготовила и костюм попроще. Когда Колден заехал за мной, я спросила, не перегибаю ли я? Люди скажут, что я выгляжу вызывающе. На что он ответил, что женится не на людях, а на самой прекрасной девушке в мире. Я улыбнулась ему и шепнула, что выхожу за самого лучшего мужчину в мире. И красивого. В темном костюме и сером галстуке он выглядел очень привлекательно. Ещё ради свадьбы он аккуратно причесался. У меня руки тянулись растрепать ему волосы. Едва удержалась. Единственной дорогой вещью в малом зале бракосочетаний был серебряный напольный канделябр: одна свеча в центре и восемь вокруг нее. Мы сплели наши пальцы над ними и произнесли слова брачного обряда. Скрепили клятву взглядами. Потом обменялись золотыми кольцами. Носить постоянно мы их не могли, но все равно купили. Хотя старались особо не тратиться: зал выбрали попроще, отказались от торжественной церемонии, не пригласили гостей... Но кольца... Кольца были чем-то вроде той же клятвы над огнем. Чем-то вроде атрибутов ворожбы. Регистраторша внесла наши имена в толстую бежевую книгу, мы поставили свои подписи. Пока она ставила штампы в паспорта и заполняла наше свидетельство о браке, молоденький фотограф сфотографировал нас на фоне городского герба. Мы смотрели друг на друга. Парень сделал три фотографии, читая между щелчками заговоры от злых сил. Мы стояли так близко друг к другу, что на всех фото наши лица заключены в один круг чар. Его глаза меня подначивали, хотя Колден говорит, что это я его подначивала. В какой-то момент мы поцеловались. Фотограф лишь ухмыльнулся, а регистраторша была в ярости. Она со всей силы шлепнула печать на свидетельство, будто вынесла приговор и нам и всей потерявшей стыд молодежи. Когда она с видом оскорбленный невинности протянула Колдену свидетельство, я закусила щеку, повторяя по себя: только не лыбься, только не лыбься. Наверняка есть красивые слова, которыми можно описать абсолютное счастье, но мне ничего не приходит на ум. Я... мы... В тот день я казалась себе такой легкой, и, может, улетела бы, не держи Колден меня за руку. Поехать куда-то нам было не по карману, но мы сняли на выходные номер для новобрачных в дорогом отеле. Закрылись от всех среди королевской роскоши: золотистые обои, антикварная мебель, люстра, похожая на перевернутый торт, красные розы в вазе на столике, зеркальный мини-бар... А в спальне огромная кровать. Знала бы я, что они застелили постель специальной простыней для первой брачной ночи, точно бы согнулась в истерическом хохоте. Я всегда думала, что лишусь невинности на заднем сидении подержанной тачки или в номере дешёвого мотеля с мужчиной, с которым я сойдусь со скуки, или чтобы самоутвердиться, или просто потому, что дать будет проще, чем отказать... Но я стояла в спальне дорогущего отеля, босые ступни утопали в мягком ковре и мой любимый... мой муж принес мне бокал шампанского. Руки у него дрожали от волнения. А глаза смотрели на меня будто на грезу, которая растает от одного его неверного движения. Я никогда не воспринимала всерьез все эти романтические сказочки и посмеивалась над желанием Колдена показать мне, что я не просто девушка, а девушка, на которой женятся, которую берегут. Но оказалось, для меня это все же было важно. Мы соприкоснулись бокалами, я впервые услышала, как звенит настоящий хрусталь. Свой я опустошила одним глотком. Пузырьки защекотали горло, но холодное шампанское ничуть меня не остудило. «Сильно нервничаешь?» — Колден коснулся губами моей шеи и по коже побежали мурашки. Я едва не выронила бокал, не глядя поставила его на столик и пересохшими губами, будто не было никакого шампанского, попросила помочь мне расстегнуть платье... Бой часов сменился шуршанием пустой пленки. Дарниза сидела не шевелясь, едва дыша. В голове звучало эхо собственного голоса. С режущей душу искренностью она делилась самым сокровенным с ворожейскими часами, а также с дорогой игрушкой Ингли. Катушечный магнитофон «Спутник-1» с функцией звукозаписи был сделан на заказ специально для него в прошлом году. Ингли хвалился, что запись могла длиться целых сорок минут, и рассказывал, как будет надиктовывать свои идеи или брать интервью у нужных ему людей. Но через пару месяцев он забросил свое чудо, как наверняка делал и с другими игрушками. Когда Дарниза позвонила ему и попросила одолжить ей магнитофон, Ингли не сразу вспомнил, о чем она говорит, но, сообразив, легко согласился завезти ей «Спутник». Катушки крутились, издавая странный звук, то ли шелк то ли скрип, который скреб по мозгам. Ногти впились в ладони. Молчание, шурша, змеилось коричневой лентой. Пленки осталось совсем немного, но Дарниза поняла, что не выдержит больше ни секунды. Она подняла тяжёлую руку и нажала на белую клавишу. Катушки остановились. Нужно было спрятать запись, убрать магнитофон в чехол. Колден обещал заехать за ней в начале восьмого, после наблюдательного центра. Они договорились вместе поужинать. И, вот ирония, кругом было полно часов, но она будто разучилась определять время. Мозг отказывался думать, потому что тогда ей бы пришлось принять то, что с ней случилось. Дарниза вспомнила статью про дантиста, который давал своим пациенткам наркоз и насиловал их, пока они были в отключке. Она почувствовала вкус крови во рту и поняла, что прокусила губу. Ворожба проникла в ее разум, использовала ее самые личные воспоминания, измарала их, исковеркала. И теперь надо было с этим жить. Никакая магия не принесет исцеление, никакие высшие силы не вернут ей чувство, что она принадлежит себе. Ее скрутило, и она была бы рада, если бы ее вывернуло на изнанку. Тело вздрагивало в бесполезных конвульсиях, пальцы вцепились в плечи. Из горла наконец вылез то ли рык, то ли плач. Она желала только одного: отмыться, вырвать, выжечь из себя всю грязь. И в ответ на ее желание пришла жгучая огненная ярость. Дарниза вскочила со стула. Ящик с инструментами стоял под свободным столом. Она отыскала там молоток. Первый удар попал по столешнице, оставив вмятину, второй — тоже. Ворожейские часы будто издевались над ней. Зато третий удар их достал, вмял крышку. Едва слышный хруст раздавленного циферблата вызвал у Дарнизы полубезумную ухмылку. Она замахнулась снова. Она надеялась: вот сейчас детали брызнут из часов, как сок из раздавленного помидора, а вместе с ними на свободу вырвутся и украденные у нее слова. Конечно, не случилось ни того, ни другого, она просто плющила корпус в блин, гоняя его по столу. Молоток выскользнул из потной ладони и грохнулся на пол. Дарниза замерла, тяжело дыша. Ярость не приносила облегчения, не очищала душу, но только ярость могла заставить ее действовать. Она должна была чувствовать себя сильной, и ярость давала ей это ощущение. С избытком, но в займы. Впрочем, ярость также и ослепляла. Будущее таяло в знойном мареве, и невозможно было разглядеть всякие там последствия, расплаты или сожаления. Оставлять часы в мастерской было нельзя. Завтра после обеда ее подменит Натти, младшая сестра экономки Стилли. А у этой милой маленькой старушки был талант влезать не в свое дело. Дарниза не придумала ничего умнее кроме как арендовать абонентский ящик и положить туда часы и катушку с записью. В деревне бы такое не прокатило, там почтмейстерша подмечала все и вся, но на городской почте вечно не хватало сотрудников. Вот и в этом отделении одна усталая растрёпанная женщина в плохо сидящей синей униформе отдувалась за всех, а недовольная очередь тянулась до самой двери. Дарнизе не пришлось усыплять чужое любопытство. Назад она возвращалась бегом. Было уже без двадцати восемь, и Колден, должно быть, волновался. Дура она, что не прилепила к двери мастерской записку. На стоянке Дарниза растерянно огляделась. Вот — чей то старенький грузовичок, а на другом конце — малолитражка, вроде бы новая, но, как и грузовичок, выглядевшая серой и пыльной в тусклом свете фонарей. Колден не мог уехать, не дождавшись ее. Он где-то задержался? Звонил ей, а она уже ушла? Дарниза вспомнила, что слышала телефонный звонок на магнитофонной записи. В тот момент она не придала этому значения, убитая тем, что ее подозрения оказались правдой. Может, это был Колден? Почему он не перезвонил? У него что-то случилось? Тогда он мог оставить для нее сообщение в «Пристанище». Да, это вполне вероятно. Нужно проверить. Но здание вот-вот закроют... И, если честно, Дарнизу пугала необходимость подниматься по полутемным лестницам, шагать по коридорам без окон, от выключателя к выключателю мимо закрытых дверей, все время вглядываясь в темноту перед собой. Она больше не была уверена, что сумеет дать отпор чему-то или кому-то, возможно, поджидающему ее там. Она шла к телефонной будке и то и дело оглядывалась через плечо. Впрочем, один раз глаза ее подвели, не распознали подвоха в незнакомке, принесшей проклятые часы. А чары Колдена не ощутили злой ворожбы. Получается, и на нее воздействовала та самая таинственная сила, которой управлял Ганцфельд? Увидев красно-синюю будку, Дарниза порылась в сумке, ища кошелечек с мелочью. Пальцы нащупали расчёску, блокнот, пачку сигарет... Девушка выругалась и дернула дверцу. Внутри она не почувствовала себя спокойнее. Новая будка была не из дерева и не из бетона, а из стекла и тонкого металла. Этакий фонарик, в котором она — попавшая в ловушку мошка. На остановке торчали двое парней, высоких широкоплечих. Кажется, косились в ее сторону. Дарниза заставила себя повернуться к ним спиной. Все же нашарила кошелек. Вздохнула. В будке пахло металлом, сыростью и застоявшимся сигаретным дымом. Хозяйка «Пристанища» ответила быстро и так же быстро выпалила, что сообщений для Дарнизы не было. Тогда та набрала номер кафедры, его она тоже помнила наизусть. Гудки, гудки, гудки. Пальцы выбивали дробь по стеклу. И вот, наконец, щелчок и не по годам звонкий голос Варии с вопросительной интонацией произнес: «Слушаю». Ворожея видела, как Колден уходил в четыре, но где он сейчас, она не знала. Предложила спросить у Лали, та ещё не ушла. Дарниза поблагодарила и пообещала перезвонить через десять минут. Вместе с новой порцией монет она достала и пачку сигарет. Закурила, глуша страх никотином. Высыпав монеты на полочку, пролистала потрёпанный телефонный справочник. Дежурная в скаскерском наблюдательном пункте говорила снисходительным тоном, будто пыталась играть секретаршу большого начальника в плохой пьесе. Дарниза со всей силы стиснула трубку, в другой руке тлела сигарета, а голос звучал ровно, пусть и натянуто. Ещё секунду-другую продержится, а дальше крики, ругань, проклятья. Вполне вероятно, дежурная добивалась именного этого. Скандал бы немного скрасил долгую скучную смену, но ей не хватило терпения дожать собеседницу. Чуть ли не с обидой, она сообщила, что некий мастер Халифтер поговорил с начальником и уехал около шести. Дарниза в очередной раз пересчитала время. Дорога до города занимала час, по пустой трассе ещё меньше. Сейчас — начало девятого. Робкая надежда, что все ещё уладится, издала последний всхлип и сдохла. * * * — Не волнуйся, с ним все будет в порядке, — Лали Лот накрыла своей ладонью ладони Дарнизы, которые та сцепила на коленях. Намертво до побелевших костяшек. Ее слова звучали как реплика из фильма. Тепло ее руки не успокаивало — один кусок мяса положили на другой, и все. Но Дарниза заставила себя ответить, расшевелила онемевший язык и искусанные губы. — Спасибо, что согласились меня подвезти. — Ну что ты, никаких проблем, — Лали подбодрила ее улыбкой. — Вы с Колденом наши друзья. — Лал права, — бросил Ингли. Он был за рулём и поглядывал на девушек в зеркало заднего вида. — Колден не из тех парней, что сбегают от жены с хорошенькой официанткой. — Ну ты и придурок, — рука Лали дернулась, движимая безусловным рефлексом стукнуть тупого двоюродного брата. — Ещё какой, — хихикнула его новая подружка, сидевшая на переднем сидении. Она была из лесовых, во всем похожая на человека, кроме ушей. Они у нее были как у рыси, заканчивались рыжими под цвет волос кисточками. В другой раз Дарниза задалась бы вопросом, как паронормальную занесло в город, но сейчас ей было глубоко наплевать, с кем спутался Ингли, тем более лесовые не забирали у любовников жизненные силы. — Что вы на меня накинулись? — Лот вроде как насупился. — Я же сказал, что он не мог ее бросить. — Ингли, пожалей нас, — попросила Лали с тяжёлым вздохом, — просто помолчи. Дарниза отвернулась. В окне маячил безжизненный пустой призрак — ее отражение. Город остался позади, но ей все равно казалось, что старый роблер, солидный черный красавец тридцатых годов выпуска, еле шевелит колесами. Зря она не набралась наглости и не попросилась сесть за руль. — Мы можем ехать быстрее? — Я и так держу сотку. — Не волнуйся, — снова попросила Лали, — мы его найдем. Скорее всего, у Колдена спустила шина или что-то вроде этого, и он пошел пешком до ближайшей деревни. Может быть, и так. Колден как-то сказал: если у тебя нет точной информации, не думай сразу о плохом, нет смысла переживать заранее. Вот только интуиция нашептывала свое: с ним случилось что-то нехорошее, что-то похуже прогулки холодным вечером по пустой дороге. Дарниза невесело ухмыльнулась и пояснила в ответ на вопросительный взгляд Лали: — Ты говорила, что, уходя, он надел куртку. Хоть что-то хорошее. — Колден — осторожный водитель. Он не будет лихачить. — Не будет, — послушно повторила за ней Дарниза. На машину они наткнулись внезапно, фары мазанули по «Эмочке», приткнувшейся на противоположной обочине. Ингли затормозил, и Дарниза выскочила ещё до того, как роблер полностью остановился. Подбежала, дернула водительскую дверцу. Заперто. Прижалась носом к стеклу, ничего не разглядеть. Понятно только, что в салоне никого нет. — Отойди, — Ингли легонько отодвинул ее в сторону и включил фонарик. — Ну что? — крикнула Лали, застывшая у распахнутой дверцы роблера. — Не вижу криминала. Подождите немного, — он обошел машину, луч фонарика заметался по капоту и решетке радиатора. — Следов аварии нет. Должно быть, поломка. Думаю, Колден двинулся в сторону наблюдательного пункта. Дарниза, идем! Может, нагоним. Она вздрогнула: что-то не понравилось ей, когда они с Ингли осматривали салон машины. Но оно тут же убежало на задворки сознания. Впрочем, сейчас это было неважно. Теперь Ингли ехал медленнее, боясь проскочить мимо бредущего по обочине пешехода. Первым Колдена заметила лесовая, что неудивительно: ее племени славилось острым ночным зрением. — Вот и наш потеряшка! Ингли нажал на клаксон, Колден обернулся и застыл, будто разбуженный лунатик. Его одежда была в грязи, но сам он как будто не пострадал. Роблер чуть проехал вперёд и тоже замер. Дарниза бросилась к мужу, обняла его, уткнувшись в плечо. — Все хорошо, — его рука погладила ее по спине, — прости, что напугал тебя. Машина сломалась, ещё я по дурости повелся на морок, сошел с дороги и заблудился. Дарниза всхлипнула, и он опять повторил: — Все хорошо. Все хорошо, — твердо проговаривая каждое слово. Вот только с каждым новым повторением, Дарниза верила ему все меньше. — Почему от тебя пахнет сигаретами? От ее вопроса Колден вздрогнул, дернулся, пытаясь высвободиться из ее рук, но опомнился, и продолжил делать вид, что ничего страшного не произошло. — Запах прилип ко мне, пока я блуждал в мороке, но не бойся, теперь все хорошо. Очередное «все хорошо» окончательно убедило Дарнизу: муж ей лгал. * * * Навязчивые мысли не подпускали к ней сон. Она не нашла в себе сил раздеться, поэтому завернулась в покрывало, притянув колени к подбородку. Колден был в лаборатории. Работал. Он пошел туда сразу, не ужиная. Убежал от собственной жены, как от потусторонней твари. Глаза щипало от слез. Дарниза давно не плакала. И давно не чувствовала себя одинокой. Лучше бы ее душу снова отымели ворожейские часы. Но бессонница подарила ей и маленькое открытие. В третьем часу ночи она сообразила, что было не так в салоне «Эмочки». Снова прокрутила воспоминание: вот луч фонарика Ингли мечется по сидениям, везет вверх на приборную доску, прыгает еще выше, отражается в зеркале, натыкается на висящий там амулет-шнурок, который из белого стал черным.