Одна сторона

Утро началось с того, что муж принес ей завтрак. Ночью они стащили матрас на пол — железные прутья кровати голосили так громко, что казалось: в постели не двое, а трое. Он, она и скрипучее железное возмущение. Но пока Дарниза умывалась, Колден убрал беспорядок, и номер снова принял благопристойный вид. Она переставила поднос на клетчатое покрывало, рассчитывая, что любимый сядет рядом, а тот встал у окна, опираясь ладонями о край стола. И взгляд у него был как у человека, который смотрел с улицы на чужой праздник. Запах кофе дразнил, пышные сырные блинчики с беконом соблазняли золотистой корочкой, но Дарниза решила начать с миски герсейских слив. — Держи, — она разделила крупную сливу и, вынув острую косточку, протянула одну половинку Колдену. Он съел приманку прямо из ее рук и пристроился на краешек кровати. Дарниза положила в рот свою половинку. Слива была сочная с кислинкой. Довольно щурясь, девушка взяла еще одну. — О, червячок. Будешь? — А надо? — Колден удивленно вскинул брови. Герсейские черви считались хорошим средством для поддержания мужской потенции. — С тобой много не бывает, — Дарниза улыбалась краешком губ, выманивая ответную улыбку. — Давай. Что только не сделаешь, чтобы порадовать любимую женщину. — Не бойся, я только хотела тебя поддразнить. — Я и не боюсь. В моей школе была традиция давать на завтрак червичный сок. Дарниза поморщилась. — Да ладно, это полезная штука и туда добавляли много пряностей. Вкус был ничего, — Колден искренне вступился за свою «Ландау Марур», видимо, ностальгия даже червей делала слаще, а потом широко улыбнулся, в свою очередь подначивая жену: — Так мне съесть червячка? — Обойдемся без него. Червивая слива отправилась обратно в миску. — Я соскучилась по твоей улыбке. — Ты слишком за меня волнуешься, но я в порядке. Когда я тебе все рассказал, стало легче, а ночью мне приснился Фатха. После я не мог уснуть, вспоминал то время и... нашел одну зацепку. Думаю, теперь я понимаю, как они проворачивают свою ворожбу. Вечером расскажу. Нужно посмотреть его вещи... вещи Фатхи. Их отдали Пилифу, а он уже — мне, но я так и не вскрыл коробку. Сейчас она на складе. В Сером Крау. Заедем туда на обратном пути? — Склад за Фосфоритным? Колден кивнул. — Хорошо, там удобный съезд с объездной, — в глазах мужа она не видела ни радости, ни торжества. — Как думаешь, какую историю мы услышим от Вилины? — Историю о том, как после операции ее сестра стала чужаком. — Как муж той женщины... Она его не признала, тогда ее объявили истеричкой, и Ганцфельд сделал ей лоботомию. — Да, — Колден сжал ее пальцы. — И эти двое не единственные. Возможно, все пациенты Ганцфельда теперь чужаки. — Значит, одержимость или подмена. — Одержимость. Но не обычная. Меня вот что смущает: Ганцфельд, Фатха, моя замороченность, ворожейские часы, соединение живого и мертвого, даже предсказания... все складывается в одну картину, но она кажется мне слишком... избыточной, что ли... — Может, их цель оправдывает заморочки. А те предсказания, что я получила, ничем тебе не помогли? Я поняла только то, что беда как-то связана с прошлым. — Я тоже. Слишком мало конкретики, слишком много трактовок. В общем, обычное предсказание. Ты ешь, пока все совсем не остыло. Блинчики вкусные, я съел штуки четыре. — Как у нас со временем? — Дарниза машинально обвела комнату взглядом, но в номерах «Пристанища» не было часов. Свои наручные она вчера положила в карман сумки и, конечно же, забыла достать. — Есть немного, как раз успеешь спокойно позавтракать и собраться. Она прижалась лбом к его плечу. Желание остаться, провести утро в постели с любимым, а днем сходить в парк или в кино, было сильным, но невыполнимым. Она вздохнула и сосредоточилась на завтраке, чтобы самой не стать пищей для пустых сожалений. Хотя хмарь разветрилась, Дарниза все равно захватила с собой дождевик. Она немного постояла на крыльце с неуверенностью, даже с неодобрением щурясь на солнце. Где же тебя так долго носило? Колден сидел в машине и увлеченно строчил в ежедневнике. Устраиваясь на водительском сиденье, она бросила взгляд в его записи. Ничего не поняла. Одни ворожейские цифры и сигилы. Мотор заурчал. Дарниза повела плечами, разминая мышцы перед долгой дорогой. Она была уверена, что муж до самого Политисмента не поднимет глаз от ежедневника, а если и поднимет, то не заметит, что она снова в синем платье с розовыми ромбами на подоле и рукавах. Но она недооценила власть коротких платьев над мужским вниманием. — Ты вроде бы хотела переодеться. — Забыла сменную одежду дома, — вместо ключа зажигания Дарниза потянулась к мешочку на шее, поправила его, будто сглаживая непривычные ощущения. — Вот взяла у Рэг освежающую смесь. Зачарованные травы и бузина должны были разгладить складки и убрать вчерашние запахи. Но пока от платья пахло дымом и загулом. — Мы собирались представить меня как твою помощницу, а в этом платье, — она пропустила грязный желтый фургончик и тронула машину с места, — какая из меня помощница... Только помо-о-ощница... Дарниза передразнила презрительно напевный тон сол Ганцфелльд, а вспомнив о ней, спросила: — Кстати, что там с женой Ганцфельда? Больше она ничего не сказала? — Сказала. Она позвонила нам перед Гивеллом и призналась, что все наврала. Луна попутала. Жэф из упрямства продолжает искать связь с потусторонними. Тратит ресурсы и мешает мне работать, но ему бесполезно что-то доказывать, проще не трогать. — Я бы посмотрела на его лицо, когда ты его обставишь. Колден хмыкнул. — Постараюсь исполнить твое желание. Включи радио, если хочешь. — Нет, и так нормально. Муж снова с головой ушел в расчеты. В его жилах точно была примесь крови бродяг. Он мог есть в дороге, спать, читать, работать... Хотя это она на вид была настоящим бродяжьим отродьем, ее так часто обзывали. Но отголоски тех насмешек не мешали душе любить дорогу, точнее, не дорогу саму по себе, а то, что она давала. Дарнизе нравилось управлять машиной. Ей нравилось слаженное взаимодействие рук, руля и колес. Ей нравилось знать, что надавив на газ, она может разогнать четыре тонны металла быстрее пули. Ей даже нравились неожиданности и опасности за возможность показать быструю реакцию и хладнокровие. Без сомнений, ей нравилось и то, что с каждым накатанным километром ее навыки становились все совершеннее, а рефлексы все лучше. И наконец, ей нравился успокаивающий эффект вождения. За рулем было проще — и осмыслить проблему со всех сторон, и перебрать разные варианты ее решения. Колден закрыл ежедневник и положил его в бардачок. Дарниза решила поделиться мыслями. — Мы могли бы действовать более решительно. Да, ворожбу использовать нельзя, но почему бы не попробовать последить за Ганцфельдом, его помощницей или Имлоком, обыскать их комнаты, подслушать их разговоры? Муж завел руку за голову и помассировал шею. — Я думал об этом, прикидывал даже, как бы проследить за собой, но организовать слежку, не привлекая никого со стороны, сложно, — Колден не стал распространяться, не сомневаясь, что жена уже взвесила все доводы за и против. — Но главное, мы вряд ли узнаем что-нибудь важное. Им не нужно обсуждать свои планы вслух. Они все — одно целое. Что касается Ганцфельда, по моей теории, он марионетка, которая обладает нужными навыками, и все. Его легче использовать в темную. Дарниза вдохнула и еще медленнее выдохнула. Ей было страшно. — Одно целое... и мы его одолеем? — Не мы, Дар — Орден, это его работа. Наша задача сделать зло видимым и не попасть под раздачу, — он опустил окно, в салон ворвался холодный воздух. — Хорошо, — она немного расслабилась. — А как тебе такая идея: вначале мы думали, что Ганцфельд нашел артефакт, чары или тайного эста, а что если все было наоборот — кто-то вышел на Ганцфельда? — Я об этом не подумал, — признался Колден. — Год назад о Ганцфельде уже писали в газетах, он рекламировал свой метод лоботомии. А дальше... Если они хотели узнать больше, то было бы логично навести справки в Государственном медицинском обществе. — Они могли оставить там след? Как-то отметиться? — Запросы регистрируются, но долго ли хранятся записи... Ларси может заглянуть туда и расспросить. Это не займет много времени. Ларси, школьный приятель Колдена, работал репортером в столице. Мелкий, улыбчивый и пронырливый, как ласка. Если бы оказалось, что он умеет тишком просачиваться в любую щель, Дарниза бы нисколько не удивилась. — Вряд ли они назвали настоящие имена, и прошел целый год, но мало ли... В любом случае, если в нужное время был запрос, еще один кусочек головоломки встанет на место. — Как же мне повезло с моей умницей-женой, — Колден улыбнулся, но хотя он искреннее восхищался ее умом, его взгляд не отлипал от ее ног. — Ты так смотришь, будто ни разу не видел меня в коротком платье, — сказала она как бы без интереса. При том что сама уже минут пять высматривала укромное местечко, где можно ненадолго остановиться. Тело реагировало на его взгляд будоражащим жаром. Он смутился, но глаз не отвел: — Когда ты сидишь за рулем, то чуть расставляешь ноги, а тут еще платье короткое. Крайне удачное вышло сочетание... — Неужели, — Дарниза прикусила губу, чтобы не засмеяться. Все же она опасалась, что после вчерашних признаний им уже не будет хорошо друг с другом. В разговорах возникнет деланная непринужденность, в смехе — натужность, в обсуждениях — боязнь доломать то, что уже дало трещину, во флирте — инерция и желание заткнуть сексом дыры в отношениях вместо желания секса самого по себе. Однако пока ничего не менялось. Колден хотел ее, она хотела его. — Я самый счастливый человек на свете. — Неужели, — повторила она игриво. — Когда настолько счастлив, и умирать не страшно. Дарниза очень редко плакала. Она все копила в себе, а потом случалась какая-нибудь мелочь, безобидная, глупая, и плотину прорывало. Внутри набухал ком, который, казалось, вот-вот разворотит грудную клетку, зубы рефлекторно сжимались в последней отчаянной попытке удержать контроль. Тело трясло. Слезы — по ощущениям не соленая вода, а кислота — прожигали путь наружу. Не дожидаясь, пока мутная пелена затуманит глаза, она резко свернула на обочину и затормозила. Только передачу переключить не смогла, руки намертво вцепились в руль. Колден сделал это за нее и заглушил мотор, Дарниза отпустила сцепление. Муж обнял мягко, будто боялся, что она рассыплется от любого неловкого движения. При нем она еще ни разу не плакала, хотя это сложно было назвать плачем, скорее припадком. Конечно, он испугался, но виду старался не подавать. — Все хорошо, любимая, все хорошо. Дарниза уткнулась ему в ключицу, его рука гладила ее подрагивающую спину. — Прости. Я ляпнул глупость. Не подумал. Так говорил один друг моего отца, когда делал хороший куш на скачках. И вот вспомнилось. Дарнизу заколотило сильнее, но глаза оставались до боли сухими. — Отпусти все это, любимая... Я — рядом. Я никуда не денусь. Мы будем жить долго и счастливо. Наконец эмоции взяли вверх, слезы выплеснулись потоком. Они все лились и лились, но страх не уменьшался. Колден продолжал говорить, успокаивая не столько словами, Дарниза их не разбирала, а ласковым утешающим тоном. Теперь обе его руки гладили ее, одна — спину, другая — волосы, стараясь, чтобы маленький сжавшийся комочек снова стал его любимой колючкой женой. Дарниза должна была сказать, что она не сможет без него жить. И, сглатывая всхлипы, она вытолкнула слова из себя. — С нами все будет хорошо, — он прижался губами к ее уху. — Дар, прости меня за все это. Я все сделаю, чтобы тебе не пришлось бояться. Только говори со мной, не закрывайся. И она заговорила о том, как цепенеет от холода при мысли, что с ним случится беда, или что он уйдет, разочаровавшись в ней. Неожиданно для себя она рассказала ему про бабку, как та умерла, несколько дней валялась никому не нужная, и мелкие паразиты обгрызли ей лицо. Во всяком случае, хотелось бы верить именно в такую последовательность событий. В природе были основополагающие законы. Дарниза ненавидела бабку и желала ей сдохнуть как крысе, та била ее, колошматила об стену, выгоняла на улицу, но все это не избавляло от долга обеспечить старухе посмертный покой. А Дарниза не смогла. Позавчера она подошла к своему старому дому, но рядом скрипнула дверь, и она драпанула, ухватившись за подозрительный шорох, как за повод. Дрянь она, что тут скажешь. Прижимая жену к себе одной рукой, Колден вытащил из кармана платок, вытер ей нос и произнес: — Расскажешь мне, где была твоя квартира. Завтра утром я съезжу туда и проверю. Если обнаружу призрака, то проведу ритуал. Это несложно. Только нужно кое-что докупить. У нас или в Политисменте, решим позже. — Сначала закончим с Ганцфельдом. Моя бабка может подождать. — Вина на тебя давит. Какой смысл мучаться, если ответ можно получить уже завтра на рассвете? Много сил это не отнимет и займет минут сорок, не больше. Я справлюсь один, но мне кажется, если ты пойдешь со мной, твоя душа быстрее успокоится. Он провел пальцем по ее щеке, вытирая дорожку слез. Если бы пауза продлилась дольше, Дарниза рассказала бы другой секрет, намного более страшный. К счастью, Колден ее опередил: — Ты не дрянь. Ты самая чудесная. Ты чудеснее розы и крыжовника, и розового крыжовника, чудеснее солнца, звезд, радуги, золота осени, серебра метели и бездонной синевы моря, и свежести зари, и темного бархата ночи. Ты прекраснее, чем отблеск пламени жар-птицы на боку вазы из рубинового стекла, покрытого слизью большой кровососущей улитки... — А без слизи кровососов нельзя? — Дарниза давно перестала плакать, теперь же она улыбнулась. — Нет, — авторитетно заявил муж, — оттенок будет не тот. Вот так, шутя и подкалывая, он признался ей, что она для него — вся вселенная. В багажнике они возили канистру с водой, пахнущей металлом, но отрезвляюще холодной. Колден помог жене умыться. Бывают в жизни моменты, когда даже человеку здоровому, самостоятельному, с руками и ногами, нужно, чтобы о нем немного позаботились. Потом он снял пиджак и вязаную жилетку, та тоже промокла от ее слез, хотя следов макияжа на ней осталось меньше, чем на пиджаке. Вдобавок, на пестром узоре пятна были менее заметны. Дарниза попыталась их оттереть. — Давай я сяду за руль. — Не надо, я так быстрее соберусь с мыслями, — она посмотрела на большое влажное пятно на его рубашке. Да сколько же слез она вылила? Ведро, что ли? — Можно только покурю. Колден поглядел на ее подрагивающие руки, кивнул и зажег спичку, давая прикурить. Это явно был тот случай, когда стоило перебороть нелюбовь к запаху дыма. * * * Они успели впритык. Дарниза сказала мужу идти, а сама немного задержалась. Подкрасила глаза и губы, сняла мешочек с волшебными травами. Вроде бы запах дыма стал слабее, или обоняние привыкло к нему и перестало замечать. Бар был рядом, но Дарниза накинула дождевик. Перед входом толклась компания студентов. Взгляды Колдена ее будоражили, липкие взгляды поддатых молокососов — раздражали и заставляли думать, что кругом одни обезьяны с мозгами в ширинке. Она прошла через оживленный зал к лестнице, ведущей в подвал. Зеленые настенные лампы скупо освещали старые расшатанные ступеньки. Дарниза не без опаски спустилась, склонила голову набок, свыкаясь с камерной, почти клаустрофобной обстановкой. В отличие от верхнего этажа, в подвальном помещении было тихо и сумрачно. Ряд полукруглых окон под потолком, дубовая стойка, за ней стена бутылок. Стекло сверкало, стягивая к себе весь свет. Круглые столики стояли близко друг к другу, почти не оставляя прохода. Колден и Эмри Вилина сидели в углу. Он взял себе и Дарнизе виноградную газировку. Эмри пила белое вино. Молоденькая симпатичная блондинка с маленьким бледным личиком, но большими глазами, держала бокал на отлете, будто манерная штучка. Ни поза, ни выражение лица не казалась ее. Девушка будто стянула их у той, кого считала сильной и независимой, надеясь самой стать увереннее. — Дарниза Минн, моя жена. Мы вместе пытаемся разобраться в этом деле. Дарниза повесила дождевик на спинку стула и обменялась с Эмри кивками. — Вы можете сказать мне, что он сделал с моей сестрой? — Вилина отставила бокал, демонстрируя серьезный, почти отчаянный настрой. — Расскажите, пожалуйста, что с ней происходит? — Колден заглянул ей в глаза, обещая выслушать и поверить. — Я не думаю, что та... кто... кто пришла после операции... это моя сестра. Она совсем другая. Родители считают, что это нормально. Доктор предупреждал их, что она изменится. В этом суть процедуры — исправить человека, сделать лучше. Из-за этого меняются привычки, стираются кое-какие воспоминания. Но Холис вся стала другой. Она по-другому разговаривает, думает, одевается. Иногда она вроде делает что-то как прежде, но мне кажется, что это уловка, чтобы усыпить подозрения. Она писала правой рукой, потому что ее так научили, но бытовые действия выполняла левой. А теперь она делает все правой и почерк у нее другой. Родители радуются: еще одно улучшение. Лоботомия ее переучила. Они в целом довольны. А я... Мне страшно. Я хочу, чтобы оказалось, что я — глупая истеричка, которая себя накрутила... — Вы не истеричка, — мягко возразила Дарниза, не желая пережать. — Любой человек на вашем месте бы испугался, но не каждый смог бы посмотреть в лицо страху и начать действовать. Скажите, почему вашу сестру отправили к Ганцфельду? — Ее не отправляли. Она сама решила пойти. Друзья наших родителей очень его хвалили. Его процедура возвращала здравый рассудок без боли, больниц, электрошока. Одна короткая операция — и человек приходил в себя. Холис тогда было очень тяжело. Ее бросил парень, а она не могла его разлюбить, преследовала, не отпускала и в какой то момент поняла, что если не остановится, то случится беда. Я не о том говорю, да? — Говорите все, что придет на ум, — Колден ободряюще посмотрел на Вилину, а Дарниза бросила взгляд в зал. Эмри волновалась и с каждым новым предложением чуть повышала голос, но ответной реакции не последовало. Барменша трепалась с лысым толстячком в вельветовой куртке. Одинокая женщина, сидевшая у лестницы, мрачно напивалась, одинокий мужчина за соседним столиком делал тоже самое. Возможно, через пару стаканов два одиночества сойдутся. Эмри смочила пересохшее горло и уставилась на Колдена, прося о новых вопросах. — Вы были с вашей сестрой, когда она ходила к Ганцфельду? — осторожно поинтересовалась Дарниза; ситуация сильно стукнула девчонку, даже не знаешь, как ее тронуть, чтобы не задеть больного места. — Нет, — Вилина растерянно водила бокалом по столу. — Это было в прошлом году в начале августа, я уже уехала. Холис учится здесь, а я в Бренроте, в художественной школе. У нас год разницы. С детства нам говорили, что нас можно принять за близняшек. У нас и цвет волос и глаза одинаковые, лица похожи, если не присматриваться. Холис немного выше. Но характеры у нас разные. Она общительная, разговорчивая, даже болтливая, активная, легко увлекается и быстро теряет интерес... Теряла. Теперь она не такая. Спокойная, рассудительная, много говорит об учебе и друзья у нее теперь другие, более серьезные. О своем бывшем она больше не вспоминает. Когда я вернулась домой, тоже на Гивелл, то заметила, что она ведет себя по-другому. Спросила родителей, они сказали, что я преувеличиваю. На Формор мы снова собрались все вместе в доме дедушки. И я снова спросила их: что не так с Холис? Почему она переменилась? Тогда они рассказали о лоботомии. Я прочитала, что это за операция и совсем перестала что-то понимать. Лечить — это одно, а ее будто переделали и подменили и... Но мои родители думают, что все нормально. Люди должны работать над собой, над своими недостатками. А лоботомия помогает тем, кто не может справиться сам. Она тараторила все быстрее, под конец паузы между словами совсем исчезли. Предложения слиплись в одно непонятное нечто. Дарниза сжала ее руку потому, что вклинить в ее скороговорку просьбу говорить медленнее, было невозможно. Эмри осеклась, дышала она тяжело, как после бега. — Мы понимаем, что вы хотите сказать. Лоботомия — не спасение от всех проблем. Это опасная, непредсказуемая операция. Может, Ганцфельд и не обманывает людей намеренно, но он точно злоупотребляет их доверием. — Мои родители этого не понимают. Их устраивает новая Холис. Она более понятна, более близка им. Еще они сомневаются в моих словах, потому что мы с Холис никогда не были хорошими подругами. Откуда я могу знать, какая она на самом деле. Но когда всю жизнь делишь с кем-то комнату, то поневоле узнаешь его. У отца — небольшое дело, мать ему помогает. Нам с Холис приходилось присматривать друг за дружкой, потому что у взрослых были более важные дела. Но родителям я это сказать не могу. Я никому не могу сказать. Если мне не поверили родители, то с какой стати мне должны верить чужие люди? Наши знакомые, родственники, Орден... А вдруг они решат, что мне тоже нужна лоботомия. И я... я позволю им себя убедить... На летних каникулах я подрабатывала в Бренроте и домой приезжала всего на неделю. Я бы и на Гивелл осталась в общежитии, но праздничный обед — это наша семейная традиция. Я приехала в пятницу. Мы с Холис по-прежнему делим комнату, но я больше не могу нормально спать, когда она рядом. Ночью я хотела почитать на кухне, стала искать книгу и случайно наткнулась на ваше письмо. Переписала номер, сильно перетрусила, но все же позвонила из автомата. — Эмри, вы все сделали правильно, — Колден чуть подался вперед. Вилина заерзала. Дарниза выпустила ее ладонь, минуту-другую девушка, будто не знала, куда деть руки. Наконец она сплела пальцы вокруг ножки бокала. — Она ведет себя совершенно нормально. Те, кто не знал Холис до операции, не заметят ничего странного, и даже те, кто знал... — ее голос дрогнул. — Они думают, что она просто взялась за ум. Люди ведь меняются. — Не всегда добровольно и естественно, — Колден сгорбился, поднял было руку, чтобы потереть висок, но остановил себя. Люди беспокоятся, когда их авторитеты выдают свою слабость, а большие синие глаза Эмри смотрели на него, как на всезнающего спасителя. — Пожалуйста, вспомните: за последний год ваша сестра взаимодействовала с ворожбой? Может быть, она проводила ритуалы, или на нее реагировали амулеты, или она, наоборот, стала избегать ворожбы? — Вроде бы нет... — ответила девушка чуть ли не виновато. — У нас прогрессивная семья. Родители учили нас обходиться без всего этого. Нормальным людям ворожба не нужна, потому что их жизнь не пересекается со странностями. Ворожба только голову забивает... Ой, простите, я не хотела вас обидеть... Но наши родители... они... — Ничего страшного, вы нас не обидели, — Колден подбодрил ее улыбкой. — В школе Холис пробовала гадания и простенькие амулеты... Не всерьез, чисто назло отцу. А сейчас я даже не знаю. Я ее почти не вижу, даже когда приезжаю домой... Я стараюсь... стараюсь с не пересекаться с этим существом, — она судорожно всхлипнула и тут же прикрыла рот ладонью. Эмри хотела жить в мире без нелюдей, странностей и паранормальщины, или хотя бы в иллюзии такого мира. Она упиралась, упиралась, но, в конце концов, сдалась, назвав вещи своими именами. Не ее сестра, не Холис, не другая женщина жила теперь в ее доме, а существо. — Не нужно себя винить, — на всякий случай Дарниза достала из сумки платок. — Вы не сделали ничего плохого. Вы боитесь, и это нормально. — Пожалуйста, не просите меня вам помогать, я не смогу, не смогу заставить себя коснуться ее вещей или расспрашивать ее или снова говорить с родителями. Я трусиха, я сбежала, но я... не могу объяснить, как мне страшно... Одним глотком она допила вино, закашлялась. Ресницы затрепетали, смаргивая слезы, и те потемнели от туши. — Мы не будем вас заставлять, — заверил ее Колден, а Дарниза протянула платок. Эмри вежливо улыбнулась и промокнула уголки глаз. — Как думаете, Холис можно вернуть? — она нервно скомкала платок. — Пока не могу сказать. Дарниза не осуждала мужа за то, что тот увильнул от прямого ответа. Да и Вилине не нужен был ответ. Она хотела найти тех, кто вместо нее справится с бедой. На ее счастье, подвернулись Колден и Дарниза. Теперь совесть даст ей передышку. Кто-нибудь другой пожалел бы девчонку, но Дарнизе было слишком горько от вселенской несправедливости. Уже сегодня Эмри вернется в училище к своему искусству, приятелям, студенческой возне, а они с Колденом будут разгребать дерьмо. Некоторое время они молчали: вроде бы все вопросы были заданы, ответы выслушаны, даже напитки выпиты, но чего-то не хватало, чтобы поставить точку. Колден попросил у Вилины телефон ее общежития, на случай если им потребуется что-нибудь уточнить, и она тут же встрепенулась, ожила, нашла в сумочке блокнот и наскоро накарябала номер. — Звоните, даже если меня не будет, я обязательно перезвоню. Стиснутые пальцы расслабились, выпустив платок. Спина выпрямилась, а напряженные морщинки на лице разгладились. Теперь Эмри могла сказать себе, что не осталась в стороне. * * * От бара до нужного места было рукой подать, и они пошли пешком. Заметив, как Колден морщится, приспосабливаясь к яркому свету, шуму и суете, Дарниза предложила ему таблетку. Он отказался, мол, само пройдет от свежего воздуха. Она вздохнула и взяла его за руку. Вокруг было полно народу: туристы и горожане, последние вроде бы не совсем понимали, как распорядиться свободным временем, которого в последние годы заметно прибавилось. Два года назад сделали два выходных, а в январе добавили еще один нерабочий день к праздникам, выпадающим на солис. Маленькие кафе выставляли в витринах рукописные меню. Было много десертов и напитков из герсейских слив: сливовые муссы, сливовые пирожные, сливовое мороженое, сливовый сок, сливовое желе... Политисмент прямо таки завалило сливами. Но он находился южнее, так что урожаи здесь всегда были богаче. Дарниза решила, что после встречи с Холис они обязательно пообедают. Выберут заведение попроще, где цены не зверствуют, а в меню есть не только сливовые десерты. И если Колден так же будет чуть дольше зажмуривать глаза, ища передышки, то она исхитрится и даст ему таблетку. Недавно знакомые жаловались: до чего же трудно скормить лекарство коту, а уговорить взрослого умного, но иногда кошмарно упертого мужчину — что, легче? Кота хотя бы можно было взять за шкирку, раскрыть пасть и запихнуть туда таблетку. Кафе чередовались с сувенирными магазинами. Взгляд равнодушно скользил по вазам, картинам, лампам, коврикам и всяким безделушкам. Покупка антиквариата должна напоминать охоту: долгое и упорное рыскание по лавчонкам и блошиным рынкам, только тогда появляется ощущение, что вместе с выгодной сделкой ты ухватил за хвост саму удачу. Последний отрезок улицы занимали магазинчики одежды. Дарниза замедлила шаг, а потом и вовсе замерла, пойманная врасплох шикарным белым вечерним платьем. Край пышной юбки был вышит красными кленовыми листочками, которые складывались в сплошную кайму. Еще несколько листьев застыли в кружении на подоле. При взгляде на них возникало чувство остановившегося момента, который вот-вот отомрет, и тогда ветер, играя, погонит листья дальше. — Красиво, правда? Колден неуверенно протянул: — Наверно. — Тебе не нравится? — Нет, но... эти листья похожи на капли крови, — он тут же пожалел о своих словах, а так как сказанного не воротишь, то он попробовал прикрыть оплошность другой фразой. — Хочешь, купим? Платье определенно бы ей подошло и по цвету и по фасону, даже размер был ее, но пока не закончится морока с Ганцфельдом, они не могли позволить себе лишних трат. — Не в платье счастье, — она придвинулась к мужу и шепнула: — Тем более ты говорил, что даже в обносках я красивая. — Самая красивая, — уточнил он, щуря глаза. Она улыбнулась, стараясь удержать смешинки в его глазах, и ей это удалось. Последние искорки веселья погасли, когда они подошли к молодежному центру. Сегодня здесь проводился день семьи и брака, а Холис помогала организаторам в качестве волонтера. Здание было двухэтажным, цветочный орнамент украшал фасад и портик, стекла в окнах имели розоватый оттенок. Возможно, дом строили для богатой семьи, которая потом или разорилась или в припадке щедрости передала особняк городу. Растяжка над входом сообщала, что сегодня будут обсуждать проблемы перехода к партнерским отношениям. — Я думала, нежить склонна к консерватизму, — хмыкнула Дарниза. — Видимо, они решили раскинуть сети пошире, — Колден выразился не очень ясно, но она его поняла. Консерваторы, либералы, центристы, социалисты, аграрии, националисты... кто нибудь обязательно придет к власти, а вместе с ними и ганцфельдовы кукушата. План был прост, даже не план, а короткий список действий: зайти внутрь, найти блондинку с большими синими глазами, ненавязчиво к ней приглядеться, затем сравнить впечатления. Для чистоты эксперимента пришлось разделиться. Дарниза настояла, чтобы попробовать первой. Она дернула на себя тяжелую дверь и ступила в вытянутое фойе с высоким потолком. Кажется, она попала в перерыв между выступлениями, вокруг гомонил разношерстный народ, по большей части молоденькие девушки в ярких нарядах, так что Дарниза без проблем затерялась в толпе. Она расстегнула дождевик, но снимать не стала, несколько минут можно и потерпеть. Холис стояла рядом с небольшим столиком и раздавала брошюрки. Худенькая блондинка с синим ободком в волосах, вот только ее глаза в пол-лица были серыми. Дарниза приблизилась, попросила брошюрку, убедилась, что на бумажном кружке, прикрепленном к бордовому пиджаку, написано имя «Холис». Хотя это было уже лишним: Эмри ничуть не преувеличивала, говоря об их с сестрой сходстве. Совпадал цвет волос, тип лица и фигуры, но что насчет глаз? Правильно ли Дарниза запомнила, что у обеих сестер они должны быть синими? Она отошла в сторонку, рассеяно листая брошюрку, как бы прикидывая, к какой группе присоединиться. Шум голосов начинал раздражать, ей захотелось немного побыть в тишине и одиночестве. Поправить чуть покосившуюся маску обычного человека. Когда она видела то, что не могли видеть другие люди, то чувствовала себя уязвимой. Мысленно она поторопила Колдена, и, будто услышав ее, он шагнул в фойе. Огляделся, немного смутился: мужчин, озабоченных проблемами построения партнерских отношений, нашлось совсем немного, а потом с вежливой улыбкой направился к Холис. Они разговорились. У него с собой был амулет, определяющий зло, и для точного результата требовался более-менее длительный контакт. Вот он — момент для того, чтобы незаметно улизнуть, но Дарниза медлила, наблюдая за мужем и Холис. Ведь она столько раз слышала, что все мужчины одинаковы, что они как волки, сколько их не корми — все равно в лес тянет, и прочую живучую чушь. Как и положено настоящим шпионам, супруги свернули на соседнюю улочку и только тогда заговорили, остановившись под козырьком одного из подъездов длинного серого дома. Колден вытащил из кармана амулет, белый плетеный шнурок едва заметно потемнел. — У меня ничего определенного, а у тебя? — Какого цвета глаза Холис? — вопросом на вопрос ответила Дарниза. — Синие. — Точно? Муж наморщил лоб: — Да. Я сравнивал ее с сестрой, на автомате искал отличия. По спине побежал холодок, у Дарнизы пропало всякое желание пенять мужу за то, что тот заглядывался на блондиночек. — А у Имлока? — Голубые. Как у принца с картинки. Значит, странность в глазах. Что ты увидела? Перед тем как рассказать, Дарниза сглотнула вязкий ком. Именно в тот момент она поняла, что история прошла высшую точку и теперь, все быстрее несется к своему концу.