Этот учитель определенно не врет

      Мерный шум воды неожиданно успокаивал. Шэнь Цинцю смотрел в темную пучину, лежа на самом краю платформы, и думал, что забавно было бы сейчас толкнуться ногой и скатиться в эту едкую жидкость и навсегда исчезнуть: вот потеха будет, когда звереныш не обнаружит своего пленника при следующем визите. Так он, наверное, победит: никакого больше суда, никакого фарса, да и боль, должно быть, не продлится дольше пары мгновений. От скуки он спихивал с платформы ногой мелкие камушки — вервию бессмертных такие все равно были не страшны, оставалось только развлекаться, как позволяла ситуация.       Отблески факелов плясали по каменным стенам, но тепла столь далекое и маленькое пламя дать не могло. Шэнь Цинцю слабо поежился, морщась, когда вервие от неловкого движения впилось в протертую до кровавых мозолей кожу на запястьях, прикрыл глаза, точнее, глаз — второй заплыл уродливым кровоподтеком после прошлого избиения и едва открывался — и постарался найти умиротворение в шуме струящейся воды.       На третьи сутки своего пребывания в этом небесами забытом месте он мечтал не о свободе и даже не о еде, которой, кстати, его лишь дразнили — он мечтал хотя бы о секунде тишины.       Учитель говорила, что лучше звука падающей воды для медитации подходит только горный ветер. Учитель явно испытывала проблемы со слухом. Проклятая вода шумела и шум этот заползал в самые сокрытые глубины его разума, заставляя голову трещать по швам и вызывая рвотные позывы. Впрочем, возможно, это все был голод или отсутствие сна или зябкая сырость или пара-тройка ударов головой об эти проклятые камни.       Интересно, на самом деле, что били его, не беспокоясь о сохранности лица — получается, всем было плевать, в каком состоянии находится заключенный, а, значит, отсюда Шэнь Цинцю если и выйдет живым, то отнюдь не в ближайшие недели.

***

      Когда за стеной воды раздались шаги он вскинулся, стараясь вернуться в приличествующую его статусу позу лотоса и почти вздохнул с облегчением, когда шум прекратился — маленькие радости, не иначе.       — Учитель!       Вот это гости.       Шэнь Цинцю закатил глаза и подавил позыв отползти подальше на случай, если будет новое избиение. Ло Бинхэ в новой золотой форме осклабился, подходя вплотную.       — Не удостоите меня даже взглядом? Неужели не скучали?       Шэнь Цинцю только фыркнул, желания участвовать в очередном фарсе у него не было. Бывший ученик рывком схватил его за волосы, запрокидывая чужое лицо так, чтоб смотреть глаза в глаза:       — Неужели еще не поняли? Вы больше не решаете, слушать меня или нет. Вы вообще больше ничего не решаете, — он пару мгновений рассматривал расцветшее фиолетовыми пятнами лицо своего пленника, а потом покачал головой в притворном неодобрении, — посмотрите на себя. Урод, что внутри, что снаружи.       Шэнь Цинцю оскалился. Ему не было страшно, наоборот — почти весело:       — Вот значит каким манерам ты нахватался в этом дерьмовом месте, щенок?       — Ну что вы, разве ваше воспитание что-то может перебить?       — Пришел отомстить за несчастное детство, я так понимаю? Валяй уже, сил нет терпеть это все.       Ло Бинхэ провел острым ногтем по линии чужого подбородка, прилагая достаточно усилий, чтоб на коже осталась длинная красная полоса.       — Неужели не помните наш разговор, учитель? Как обидно.       Стоило Шэнь Цинцю дернуться назад, несмотря на хватку за волосы, как его бывший ученик дернул сильнее, заставляя опрокинуться на холодные камни.       Удар отдался в поврежденных от избиений ребрах и Шэнь Цинцю зашелся кашлем, пытаясь вспомнить, как сделать следующий вдох. Не давая ему опомниться, Ло Бинхэ опустился сверху, придавливая бедра:       — Как я и говорил, быстрая смерть для вас слишком простой конец. Совсем не подходящий.       Шэнь Цинцю едва ли слушал его — каким бы гордым человеком он ни был, сейчас его медленно накрывала волна липкой животной паники: тело слишком хорошо помнило, что бывает, когда другой мужчина удерживает вот так, когда невозможно дернуться под чужим весом, когда потерян контроль.       Не руководствуясь ничем кроме инстинктов он постарался вырваться, а потом еще и еще.       Щеку обожгло пощечиной.       — Куда-то собрались, учитель?       Со звоном железа Ло Бинхэ вытащил из-за пояса кинжал, а потом медленно, словно с удовольствием, сделал надрез на собственной ладони.       Сначала Шэнь Цинцю не понял: мозг сосредоточился на задаче выбить оружие, он даже попытался прикинуть, сможет ли действовать им со связанными руками, и только когда губы его накрыла мокрая от крови ладонь и во рту расползся металлический привкус, тот самый, который ни с чем не спутаешь, он забился с новой силой.       Шэнь Цинцю вообще-то понимал, что уже поздно, уже слишком-слишком поздно, но сам вцепился зубами в чужую руку как последний уличный мальчишка, и, стоило Бинхэ инстинктивно отдернуть ее, плюнул ему в лицо.       В этот раз об камни его приложили уже головой, и пока перед глазами плясали искры что-то в животе взорвалось болью похуже раскаленной смолы, точно собственное тело взбунтовалось против хозяина. Спасительная бессознательность все не наступала.       Он корчился от этой новой боли, чувствуя что-то неправильное, постороннее внутри, но не позволял себе кричать. Трудно было сказать, сколько крови на губах было демонической, а сколько его собственной.       Ло Бинхэ какое-то время наблюдал за происходящим точно за экзотическим представлением, а потом дернул одежды своего пленника, продираясь через запачканные слои. Ему было все равно, раздвигать или рвать, и, стоило ему отпустить чужие бедра для удобства, Шэнь Цинцю тут же постарался лягнуть его в пах.       — Мы оба помним, что вам такое обращение знакомо, не стройте из себя чистенького. Молодость не вспоминается? — Демон без особых усилий перехватил ногу и медленно провел пальцами вверх от лодыжки к колену, задирая штанину, а потом одним рывком спустил со своего пленника нижние одежды, обнажая покрытую кровоподтеками кожу.       — Ублюдок.       Шэнь Цинцю пытался сопротивляться, но все тело его накрыла парализующая слабость. Конечности не слушались, и он мог лишь смотреть, как дрожали пальцы Ло Бинхэ, когда тот расстегивал собственный пояс, как безумно блестели глаза, как все еще кровоточила ладонь, что теперь зачем-то удерживала его и без того безвольные запястья.       — Слабо трахать тех, кто еще может сопротивляться? — шипел он сквозь зубы, стараясь заменить страх на ярость. — Или яйца не отросли, звереныш?       Ло Бинхэ вошел рывком, без смазки и подготовки. Конечно, было больно, он и не пытался, чтоб больно не было. Шэнь Цинцю цеплялся за остатки гордости, не позволяя крику сорваться при каждом новом толчке, над ухом мерзко пыхтело и Шэнь Цинцю отвернулся: хоть это еще было в его силах.       — Учителю разве не нравится? Я вижу обратное.       И правда, вопреки омерзению и боли тело отвечало.       Внизу живота неоспоримо расползался щемящий жар, заставляющий внезапно двигаться навстречу насильнику, и Шэнь Цинцю с ужасом понял, что его собственный член твердеет.       — Вы просто шлюха, пора признать это. Вы всегда ею были, сколько бы благородства не пытались изображать.       С губ сорвался скулеж — смесь унижения, боли и недобровольно вызванного желания, по щекам бесконтрольно катились обжигающе горячие слезы. Связанные руки над головой сжимались в кулаки и от напряжения мозоли только сильнее содрались, но боль не отрезвляла.       Шэнь Цинцю с ужасом понимал, что полностью утратил контроль над телом и его реакциями, отданный во власть кровяных паразитов, и это было хуже любых оков.       Ло Бинхэ кусал его шею и плечи, точно дикий зверь, и из оставляемых им ран сочилась кровь, превращая все это действо в непрекращающийся круговорот боли.       На каком-то моменте избыток чувств сменился апатией: не осталось ничего кроме тряпичной куклы, просто тела, куска мяса. Шэнь Цинцю больше не пытался сопротивляться, больше не дергался, больше не сыпал проклятиями. Он лишь смотрел мимо нависающего над ним чудовища, стараясь концентрироваться на отблесках от факелов, на медленно бегущих по стенам каплях воды, на чем угодно, лишь бы не на теле, что буквально вбивало его в острые камни снова и снова.       Еще со времен в поместье Цю он научился этим фокусам с концентрацией: если разум твой не в теле, так какая разница, что с телом делается.       Пламя танцевало под потолком, такое далекое, такое свободное. Шэнь Цинцю закрыл глаза и постарался вспомнить другое пламя: всепоглощающее и очищающее, забравшее рабские оковы и детские ужасы. Как он мечтал сейчас сгореть, чтоб не осталось ни уголька, потому что пока твое тело существует любой может воспользоваться им.       Как глупо.       Как глупо, как страшно, как больно, он всю жизнь выстраивал защитные стены и вот они лежали руинами, и было сложно понять, горный лорд Шэнь он или раб Сяо Цзю, где он, когда он…       Шэнь Цинцю не смог бы сказать, сколько продолжалась пытка. Когда его мучитель все же удовлетворился и платформу вновь окружила стена воды у него не было сил даже подползти к краю, чтоб броситься в проклятую кислоту.       Он свернулся калачиком в луже собственных телесных жидкостей, надеясь закрыть глаза и уже больше никогда их не открыть.

***

      В следующий раз Бинхэ был не один.       Шэнь Цинцю, только завидев высокий силуэт, застыл, осознавая собственную беспомощность, но сюрприз, ждавший его, оказался в разы хуже.       Ло Бинхэ прошествовал на платформу, а потом протянул руку, помогая взойти невысокой девичьей фигурке в мерцающих зеленоватых одеждах. Спутница Ло Бинхэ была невысокой и худощавой, лицо ее скрывала вуаль, как иногда носили бродячие заклинательницы, спасаясь от тягот жизни в дороге и лишнего внимания.       — Осторожнее, шицзе, не оступись.       — А-Ло давно пора звать меня женой, а не шицзе, — промурлыкала девушка, и Шэнь Цинцю уставился на нее во все глаза, до последнего надеясь, что обознался.       Нин Инъин сняла вуаль и обернулась к нему, немного неуверенно, словно не зная, как вести себя.       — Учитель.       — Какой я тебе учитель?       Формально это было правдой, утратив свое место на Цинцзине Нин Инъин теперь была ему никем, и все же сердце болезненно сжалось.       За почти год разлуки она заметно повзрослела — сказывались и тяжелые темные одежды и непривычная худоба, но, в первую очередь, взгляд, такой же тяжелый и темный как и шелк на ее плечах. В черных волосах блеснула шпилька, его прощальный подарок, и Шэнь Цинцю отрешенно задался вопросом, поняла ли Нин Инъин настоящее назначение этой вещи — он хотел, чтоб у нее всегда оставался шанс уйти на своих условиях.       Нин Инъин смотрела на него этими своими большими глазами и Шэнь Цинцю не мог считать ни одной эмоции.       Ло Бинхэ по-хозяйски приобнял ее, подводя поближе:       — Видишь, бояться больше нечего. Он больше не может тебя тронуть.       Тронуть? Шэнь Цинцю истерично расхохотался и смех этот перерос в лающий кашель, отдающийся болью в каждой клеточке тела. Он смотрел на эту пару и думал, кто тут сошел с ума: он или мир вокруг.       С другой стороны, хорошо, если девочке хватит мозгов притворяться, соответственно новой реальности. Так она хотя бы в безопасности постольку поскольку ее версия соответствует версии звереныша.       Нин Инъин больше не пыталась заговорить с ним.       — А-Ло, позволь мне уйти, — сказала она тихо, отводя глаза, — я не желаю больше видеть это чудовище.       Стоило признать, это это было хуже физической боли.

***

      — Ненавижу!       Шэнь Цинцю даже не предпринял попытки уклониться от плети, лишь зашипел от боли, когда на спине осталась очередная — уже пятая — кровавая полоса от чертовых шипов.       — Сукин сын!       Молодая госпожа дворца Хуаньхуа ворвалась в Водную тюрьму ураганом, и, будь Шэнь Цинцю в лучшем состоянии, ему было бы смешно с истерики этой девчонки, но сейчас… Эта новая боль отвлекала от того, что он даже сесть полноценно не мог, и Шэнь Цинцю просто позволил этому происходить: что ему пара новых шрамов на спине?       — Звереныш всех своих девок ко мне на поклон привести решил? —просипел он, сплевывая кровь ей под ноги, — Или это у вас только для самых любимых?       Маленькая хозяйка дворца, у которой к этому моменту, кажется, подустала рука, скривилась совсем не так, как полагалось бы благородной девушке, и провела ладонью по лицу.       Только сейчас в тусклом освещении Шэнь Цинцю понял, что щеки у нее мокрые.       — Ненавижу. Ненавижу, ненавижу, ненавижу!       В этот раз получилось не зло, а как-то жалко что ли.       Она отвернулась от пленника, но он все равно видел, как мелко дрожат ее плечи.       — Он приходил сюда. Приходил сюда и трахал вас.       Шэнь Цинцю тихо фыркнул. Ситуация определенно складывалась интересная.       — Почему?! Почему он даже вас, а я…, — она явно попыталась взять себя в руки, но вместо этого эмоции хлынули в полную силу. — Я его невеста, вы знаете? Невеста!       — И сколько вас там таких?       — Вам не понять, господин Шэнь. Бинхэ был так мил, так добр сначала. Так понравился отцу… а теперь Гунъи Сяо отослали.       Она шмыгнула носом, точно маленький ребенок       — Не знаю как, но это вы виноваты, вы. Почему он здесь? Почему не может оставить нас? Он хочет здесь только власти. Он обещал отцу взять меня в жены, и он возьмет, возьмет…. Но я знаю, что сейчас он обещал то же этой уродине Ваньюэ и ее сестрице тоже. И небеса знают кому еще. А в последние недели, когда он приехал с госпожой Цю он не отходит ни секунды от нее!       Шэнь Цинцю слушал этот поток и только диву давался.       — Он даже вас хочет, — она пренебрежительно махнула рукой, — даже вас! А я… Я понимаю, он никого из нас не любит. Не знаю даже, может ли он вообще хоть кого-то любить. Я столько тренировалась, я же тоже заклинательница! Почему мое место, моя школа теперь его? Почему я теперь просто очередной цветок, что он сорвал? Почему Сяо-гэ где-то далеко? И отец будто помешался: все ему готов отдать! И меня даже, понимаете? Свою дочь, эту школу… все называют меня молодой госпожой дворца, а я уже не госпожа, а такая же вещь, как все в этом месте.       Она вновь вскочила на ноги и обрушила свой хлыст на камни в опасной близости от ног Шэнь Цинцю, но тот даже не дрогнул.       — Ненавижу! Что мне делать с любовью к нему? Что делать со знанием, что меня используют? Почему все не может быть как раньше?       Она крушила камни, пока совсем не выдохлась, а потом села рядом с ним, не заботясь о дорогих юбках, и разрыдалась.       Он наблюдал за этой испуганной девочкой, избалованной и слишком умной для своей роли, и чувствовал, как раздражение сменяется жалостью, как бы ни саднила спина от ее ударов.       — Молодая госпожа еще может быть свободной, — сказал Шэнь Цинцю тихо, — молодая госпожа не вещь, даже если ей так кажется.       Она посмотрела на него, вытирая глаза вышитым рукавом.       — Что мне делать? До свадьбы меньше недели.       — Готовы ли вы пойти на убийство?       Пусть, будучи всего лишь пленником, он не мог спасти себя, но шанс утащить хоть одно чудовище в могилу вместе с собой упускать было нельзя.