Этот учитель определенно не врет

      Вопреки расхожим мифам о духовных совершенствующихся золотое ядро вовсе не делало тело своего обладателя таким уж всесильным, и тем более это относилось к тем, кто в развитии своем едва преодолели стадию его формирование. В этой сырой каменной клетке Мин Хаофан зябко поежился, грея дыханием ладони: хотелось бы ему, чтоб эти наивные народные представления были правдой.       Интересно, его ищут?       Энергии одновременно согревать тело, освещать путь и лечить вывихнутое колено — все ж таки сгруппироваться не получилось, так что приземлился Мин Хаофан крайне неудачно — не хватало. Первым пришлось отказаться от тепла, потом от восстановления, сейчас выбраться было важнее. Потом закончились силы и на свет.       Интересно, сколько он продержится без запасов?       Прошло уже около трех дней — по крайней мере спал он три раза, изрядно утомившись от этих бессмысленных, казалось, обреченных блужданий по кругу. Сначала спать было страшно: кто знает, какая погань здесь водится, потом подумалось, что, если и водится, то без сил он все равно не победит, так какая разница, сожрут его во сне или загнанного в какой-нибудь очередной тупик? Во сне, наверное, было бы даже лучше.       Интересно, что там сейчас делает учитель?       Под барабанный гул эха от капающей на камни воды Мин Хаофан захлебывался горьким обиженным отчаянием, так что оно, помноженное на одиночество, заставляло вновь и вновь прокручивать в голове все, что когда-то произошло, точно ища момент, где был потерян контроль.       Он помнил, как по неведомой причине потеряла расположение отца его матушка, и как она, не проронив ни слезинки, ютилась в самых далеких покоях усадьбы Мин, и как поучала его, что голову надо держать гордо что бы то ни стало. Он помнил, как его отправили на отбор в Цанцюн — одного единственного из семьи, ведь сводные братья были наследниками, а он сам, глупая горькая ошибка, особой ценности для мира смертных не представлял и мог лишь принести семье доброе имя, если бы пошел тропой бессмертия.       Маленькому Мин Фаню тогда было ужасно страшно, а еще грустно, потому что матушки рядом не было. Он не знал, но в узенькое заднее окошко повозки он видел ее удаляющийся силуэт в последний раз, она покинула этот мир спустя всего пару месяцев после его поступления на пик Цинцзин. С тех пор домой Мин Фань не стремился, дома-то уже и не было.       А еще Мин Хаофан помнил, как впервые увидел учителя, такого недоступного и одновременно с тем вызывающего необъяснимое желание стать для него самым лучшим учеником и пробиться эту холодность. Сильно позже он даже смел думать, что смог.       Зачем это все? За что? Он знал, что не был идеальным да-шисюном, знал, что учитель всегда мог поменять свое мнение, и все же… И, раз уж на то пошло, почему нельзя было его сместить, отослать, изгнать из школы, в крайнем случае, да хоть собственноручно прирезать, он бы и то понял, но не эту бессмысленную жестокость.       День, должно быть, на пятый, Мин Хаофан в кромешной тьме пещер по чистой случайности нащупал маленький проход глубже, и, поскольку терять было уже нечего, решил рискнуть.       Проем был совсем узким, и он, зайдя достаточно далеко, вдруг испугался, что и вовсе уже застрял, неспособный продраться назад, так что оставалось только толкать себя вперед, как бы ни сводило ноги. Сдавливало ребра и дышать в этой сырой узкой дыре, казалось, было нечем — он не вспомнит потом, сколько раз ненадолго терял сознание между этими стенами, а когда из последних сил все же вырвался вперед, то разодрал свою новую форму в клочья, а на плечах и боках не осталось живого места, и все же от счастья не получалось заново поверить, что дышать можно так глубоко.       Риск, между прочим, себя окупил: сначала Мин Хаофан вышел к горному озеру, точнее, все еще едва ли различая что-то в темноте, с воплем свалился в ледяную воду, и, выплыв, дрожал, лежа на камнях, то ли от холода, то ли от истеричного смеха, а потом увидел первый лучик света, и принялся остервенело разбирать в том месте каменный завал.       Проход был совсем незаметным и вел к одному из нижних склонов пика Цинцзин, теряясь в особенно густом тумане. Мин Хаофан нахмуримся, пытаясь его развеять, чтоб сподручнее было искать дорогу наверх, но туман будто бы что-то держало, только сгущая в ответ на эти жалкие попытки. Мин Хаофан слишком ослаб, чтоб разбрасываться духовной энергией на поиски печати, которая определенно должна была быть здесь, и просто со смирением принял тот факт, что туман придется терпеть. Удивительно, право слово, извне вход в пещеру найти было невозможно.       К моменту, когда он, наконец, поднялся на вершину, и, приведя себя хоть в какое-то подобие порядка, явился прямиком к Бамбуковому домику, учителя вновь там не было.       — Да-шисюн!       Мин Хаофан вздрогнул и обернулся, еле держась на ногах от изнеможения. К нему спешила группа юношей и девушек в одеждах цвета цин, все они взволнованные и будто бы напуганные.       — Да-шисюн! Объясни нам хоть ты, что происходит?!       — Где учитель? Его казнят?       — Нас всех теперь тоже обвинят?       Он тяжело опустился на одну из ступенек Бамбукового домика, пытаясь сохранить самообладание перед этой кучкой напуганных детей, хотя ничего из того, что он слышал, не располагало к спокойствию:       — Все по порядку. Расскажите, что произошло. И принесите вашему да-шисюну воды.       Из сбивчивых рассказов точно удалось выяснить следующее: в день своего возвращения учитель провел весь день дома и сказал пришедшим с ужином ученикам, что Мин Хаофан ушел в уединенную медитацию на несколько дней, следующие два дня учитель почти не выходил из Бамбукового домика, а на утро четвертого дня глава школы и учитель были внезапно вызваны на внеочередную конференцию Союза бессмертных во дворец Хуаньхуа… Начиная с этого события показания путались и разнились. Мин Хаофан устало потер переносицу и плеснул водой из фляги себе в лицо, чтоб не свалиться без сознания прямо на месте:       — И с чего вы решили, что учитель в беде?       — Шисюн, глава школы вернулся сегодня утром, один, — шимэй Сун поежилась, — у него такое лицо было…       — Он был на Цинцзине?       Она кивнула, все еще не находя слов, чтоб описать всю скопившуюся тревогу.       — Ага, еще сказал, чтоб мы не волновались, мол, все под контролем. А мы даже не спрашивали. Известно, что когда так говорят, значит точно волноваться надо.       — А что со слухами про казнь? Что за глупости?       Мэй Юймин тихонько подошла к ним, уголки ее персиковых глаза покраснели:       — Мне ученицы с Цюндина рассказали, там сегодня весь день совет за советом, они только и успевают успокоительный чай господину Юэ носить. Говорят, против учителя выдвинуто несколько обвинений дворцом Хуаньхуа. Он сейчас вроде как в тюрьме какой-то их… Шигу Ци сегодня два шиченя убеждала главу школы не защищать его, вот сука, да?       Мин Хаофан слушал ее и никак не мог до конца поверить, что это все не бред его умирающего среди холодных камней разума. Он медленно поднялся, улыбнувшись Сун Чжинань, когда та помогла ему, заметив, что ее шисюн слегка прихрамывает, и сделал всем жест замолчать:       — Сегодня же я постараюсь поговорить с горными лордами и выяснить, что происходит с учителем. Пока его нет, я как обычно буду за старшего. Прошу вас всех не поддаваться панике из-за слухов и не распространять их самим. Свободны, завтра я спрошу с вас всех последние выученные связки с мечом, так что лучше потратьте этот вечер с пользой.       Не поддаваться панике, — подумал Мин Хаофан устало, скрывшись от своих младших соучеников за дверями Бамбукового домика, — как легко это сказать и как сложно исполнить самому. Небеса, как он устал бояться, как устал не понимать.       На рабочем столе учителя лежало письмо, холодное и жесткое, каким всегда был он сам. Ничего лишнего, только информация о ловушках, ядах, печатях и всем ином, что порядочным совершенствующимся знать не полагалось. Мин Хаофан потерянно огляделся в поисках чего-то еще, чего-то, что, наконец, помогло бы этому пазлу сложиться.      Учитель запланировал это все. Он написал письмо на имя своего старшего ученика, а значит ждал, что тот вернется и, значит, ожидал, что может не вернуться сам. Он рассказал Мин Хаофану о небесном демоне и теперь давал в руки хоть маломальски эффективные пути защиты — так неужели это теперь Мин Хаофан должен разгребать столь изощренно созданный другими ужас?       Он медленно дошел до большого зеркала в гостевой спальне и, чтоб избежать очередного срыва, а то слишком уж часто это происходило в последние дни, постарался развести плечи и улыбнуться, спокойно и мягко. Губы кривились в этой привычной, но такой неестественной гримасе, до боли свело скулы. Мин Хаофан, осунувшийся, замученный и испуганный стоял в доме своего учителя и беззвучно плакал от страха, пока лицо его еще держало эту дурацкую улыбку.

***

      Одним днем ранее Шэнь Цинцю прикрыл глаза, оперевшись головой об оконную раму повозки, и спрятал за веером зевок. Не успел он вернуться на Цинцзин, как, точно по закону подлости, прибыло письмо от старого господина дворца Хуаньхуа, и приглашение это Шэнь Цинцю крайне не понравилось. Он бы и так не ждал добра от золотистой цветочной печати на рисовой бумаге, только до того произошло странное.       Шэнь Цинцю тогда вечером спустился в город, желая спросить хозяина книжной лавки о продажах бестиариев его авторства. На обратном пути он проходил мимо лавки со сладостями, где Шан Цинхуа обычно покупал ему османтусовые пирожные, и был остановлен одной из ее работниц. Молодая девушка поймала его за край рукава и, увидев настороженный взгляд, незаметно увела к самому отдаленному столу, пока заказ готовился:       — Вас просят в ближайшие недели не покидать школу Цанцюн ни под каким предлогом, — сказала она тихо, — эта служанка ни назовет ни имен ни мест, однако достопочтенному господину расставлена ловушка. Вас очень-очень просят никуда не уезжать.       Он попытался расспросить ее, но девушка упорхнула к следующему покупателю, точно растворившись в сгущающихся тенях.       Когда на следующий же день Юэ Цинъюань получил то самое письмо, Шэнь Цинцю пробрал нервный смех. Глава школы тоже, казалось, был будто на иголках, впрочем, неудивительно — поводов для конференции Союза бессмертных не наблюдалось, а сюрпризы, что несла политика, редко были приятными.       Глава школы напряженно молчал на своей стороне скамьи, и, смирившись с тем, что сегодня он уже не отдохнет, Шэнь Цинцю хмыкнул:       — Дурное предчувствие?       Юэ Цинъюань покачал головой, стараясь спрятать свою обеспокоенность:       — Всего лишь думаю, что еще я мог упустить так же, как двуликую природу Шан Цинхуа. Признаться… я даже ненавидеть его не могу, все еще воспринимаю его как нашего шиди.       — Не дай своей мягкости завести нас всех в беду, — тихо произнес Шэнь Цинцю, — и не дай гневу затмить разум.       На самом деле ему было ужасно страшно. Ночами его, несмотря на все ментальные щиты, раз за разом настигал звереныш, терзая ночными кошмарами и готовясь превратить реальность в кошмар хуже любого сна. Любая неожиданность днем воспринималась как ловушка. Шэнь Цинцю потер воспаленные от недосыпа глаза, отчаянно стараясь рассуждать логически. Нет, он определенно не находил связи. Дворец Хуаньхуа в прошлый раз принимал чуть ли не самое активное участие в борьбе с Тяньлан-цзюнем, потеряв старшую ученицу, неужели сейчас они обладают большей информацией о происходящем в Царстве демонов?       Подумалось, как там его собственный старший ученик, удалось ли мальчишке разобраться в тайном ходе для побега с вершины… Впрочем, Шэнь Цинцю в этом практически не сомневался, Мин Фань скудоумием никогда не страдал. Он знал, что выбрал не самый очевидный вариант для подобного наставления, но не мог позволить Ло Бинхэ откопать этот путь в собственных недавних воспоминаниях. Перед выходом господин пика Цинцзин оставил на столе пергамент с письмом — на случай, если его собственное предчувствие беды окажется чем-то большим, чем просто паранойей. Кажется, до этого он так собирался только перед попыткой покинуть этот мир.       Шэнь Цинцю лениво обмахивался своим веером — любимым, с фениксом — и исподтишка наблюдал, как профиль Юэ Цинъюаня обрамляют ласковые лучи полуденного солнца. Забавно, наконец-то первый солнечный день после затяжных дождей, а чувствовал он себя скверно, точно по пути на плаху. Шэнь Цинцю вообще-то сам выбрал войти в эту ловушку, чем бы она ни была, с поднятой головой, потому что выбор не ехать стоял ровно до момента, когда поехать должен был глупый-глупый Ци-гэ, которого не остановишь, которого не убедишь, и Шэнь Цинцю не мог не последовать, даже если шагнуть придется в самые страшные глубины Диюйя.       Он даже не знал, с чего все еще держится за преданность этому человеку, этому предателю, но в момент, когда мог бы отказаться, просто не смог.       — Если бы тебе дали выбор, как умереть, что бы ты выбрал? — спросил он, играясь с зеленой кисточкой.       Юэ Цинъюань вздрогнул и посмотрел на него:       — С чего такие мысли?       — Просто любопытно. Я бы выбрал замерзнуть насмерть. Помнишь, Си-цзе говорила, это просто как уснуть.       Глава школы покачал головой, а потом, будто для верности этого немого отрицания, пододвинул в сторону Шэнь Цинцю дорожный плед.       — Защищая дорогого мне человека, — сказал он, слегка поразмыслив, — хоть от сотни мечей, хоть от тысячи стрел, но зная, что сумею защитить.       Внезапно солнечный свет показался каким-то слишком ярким, мерзко режущим глаза, и Шэнь Цинцю отвернулся, не в силах больше смотреть на него и на Юэ Цинъюаня. Остаток пути они провели в молчании.

***

      Дальше произошло много чего, но их Шэнь Цинцю все помнил как один кошмарный водоворот лиц и обвинений.       На самом входе в излишне украшенный золотыми орнаментами зал их попросили сдать оружие, и когда старый хозяин дворца начал свою пространную речь о благочестии и важности безупречной репутации всех глав общества совершенствующихся Шэнь Цинцю тихо осматривался, пытаясь понять, какой сюрприз ему ждать. Думалось, почему-то, что в толпе могут затеряться демоны, чтоб устроить провокацию, потому что иных причин для опасений он не подозревал ровно до момента, пока во всей это старческой высокопарной белиберде не прозвучало его имя, и толпа не расступилась, оставляя лишь его и Юэ Цинъюаня, что шагнул вперед, будто бы стараясь защитить.       А потом он увидил Ло Бинхэ. Ублюдок изначально стоял чуть поодаль в золотистой ученической форме, молодая госпожа Хуаньхуа что-то тихо говорила ему с полуулыбкой.       — … горный лорд Шэнь нарушил все земные и небесные рамки в отношении собственных учеников, — между тем говорил старый хозяин дворца Хуаньхуа, — нашедший в нашей школе защиту и убежище ученик Ло, а ныне мой старший ученик, не раз страдал из-за тирании этого мерзавца. Во время своего обучения в школе Цанцюн этот юноша подвергался многократным зверским издевательствам от своего учителя, что засвидетельствовали наши лекари. Также мы получили информацию о многократных приставаниях горного лорда Шэня к своим ученицам, которые в силу подчиненного положения не могли в полной мере возражать против столь мерзких действий.       Шэнь Цинцю закатил глаза, пытаясь понять, как кто-то может слушать этот абсурд в полном серьезе. Когда он обернулся по сторонам, однако, он понял, что абсурдным происходящее кажется только ему.       — В школе произошло убийство другого горного лорда, все вы помните господина Лю как человека храброго и честного. И все же расследование его смерти так никогда и не произошло!       — Вы вмешиваетесь во внутренние дела школы, — рявкнул Юэ Цинъюань, загораживая брата, — на такие заявления права у вас нет. Как и нет права устраивать самосуд моему шиди.       — И, как вы видите, — старый хозяин дворца Хуаньхуа только увереннее махнул рукой, не останавливаясь ни на мгновение, — даже сейчас досточтимый глава Юэ защищает и покрывает низменные деяния горного лорда Шэня. Можем ли мы поверить, что столь благородный член нашего общества действует из злого умысла, либо же он как и все остальные лишь жертва коварного обмана?       Шэнь Цинцю вздохнул, глядя на главу школы с усталой обреченностью. Он слышал, как заставили его слова побежать шепотки по толпе наблюдателей, и стало ясно, что если так продолжать, то потонуть в этих обвинениях может не только сам Шэнь Цинцю, но и Юэ Цинъюань, если не вся школа.       Он осторожно коснулся закрывающего его плеча, делая шаг вперед:       — В случае, если у дворца Хуаньхуа есть претензии в связи с делом Ло Бинхэ, этот Шэнь просит адресовать их лично. Глава школы был не в курсе методов воспитания, что избирает этот Шэнь. Глава школы, однако, прав, расследование гибели шиди Лю не имеет ко дворцу Хуаньхуа никакого отношения.       — А вы имеете хороший опыт в избежании ответственности за преступления, господин Шэнь!       — На что вы смеете намекать?       Старый хозяин дворца Хуаньхуа одарил его своей самой ядовитой улыбкой и махнул рукой, позволяя невысокой фигурке женщины в фиалковых одеждах приблизиться:       — Уважаемая госпожа Цю, об этом ли человеке мы беседовали с вами?       И мир для Шэнь Цинцю одномоментно схлопнулся, будто закрытая порывом холодного ветра дверь, будто взорвавшийся тысячами солнц фейерверк. Он смотрел на эти фиолетовые одежды, смотрел на повзрослевшее, но, да, знакомое, ужасающе знакомое лицо, и чувствовал, как уходит из под ног земля.       Кажется, он правда покачнулся — рука Юэ Цинъюаня тут же оказалась на его, поддерживая под локоть.       — А-Цзю, отчего же ты не взглянешь на меня? — заговорил этот призрак прошлого, неминуемо приближаясь, — отчего же не взглянешь на свою жену, столь жестоко брошенную, без семьи, без дома?       Он пытался выдавить хоть слово, но язык его был точно ватный, и Шэнь Цинцю мог только смотреть, чувствуя, как каждый звук ее каблучков отдается в его голове свистом хлыста. Неприятно заныла спина.       Кажется, глава школы еще что-то спрашивал, как-то спорил. Кажется и Цю Хайтан много еще чего говорила, как и хозяин дворца. Шэнь Цинцю не слышал и не слушал, утопая в собственной Бездонной бездне из детских кошмаров и подступающей к горлу рвоты.       Он был едва в сознании, когда его подхватили под руки, несмотря на все попытки Юэ Цинъюаня, и, уже лежа на холодном полу Водной тюрьмы, он инстинктивно подтянул коленки ближе к груди, как в детстве, не понимая, где находится — наверное, это все тот же подвал для рабов, где ему самое место.