Жизнь за три дня

      "Вот город на востоке, да? Куда ехать до ближайшего к нему?"       "Заедут заправляться, и вы с ними увяжитесь. Это не федеральная трасса, до Аляски тут не ездят".       "Мы сами дойдём, скажите, куда?"       "А кто вас разберёт, куда вам надо? Чудаки. На попутке завсегда вернее, зачем даром ноги до колен стаптывать?"       "Тьфу!"       "За углом таксофон, вызовите такси и не парьтесь. Сами вышли в голом поле, и их ещё что-то не устраивает".       "Нас ссадили, – буркнул Ман-Ди, дождался Людвига из уборной и попросил подежурить у трассы. – Дадите его номер?"       Кассир протянул ему визитку с реквизитами нескольких водителей.       "Кофе, пончики? Перекусите, пока дождётесь машину из Эль-Серро".       "Откуда?.."       "А куда вы ехали, позвольте спросить, если не в Эль-Серро?"       "Неважно", – и вышел, хлопнув дверью, не огрызнулся на вздох: "Долбаные хиппари", повернул к таксофону. Медик приблизился к нему, чтобы слышать и звон монет, и глубокий, почти безжалостно-грубый голос Ман-Ди, в котором потрескивало беспокойство. Он описывал местоположение и что последнее видел в городе, угукал после напряжённого молчания, больше не хамил. Забросил ещё десять центов и с прижатой к груди трубкой сказал: "Подождём минут сорок. Ты пока перейди через дорогу и посмотри на маши… Алло, Фёдор? Мистер Доу, кто там, ребят?"       Людвиг не перешёл, но начал выслеживать мерцающие огоньки фар. Ман-Ди заметно ободрился, затеял строгий допрос с повторением сурового и твердевшего "Не ври". "Чем. Вы. Занимаетесь? Я предположу самое худшее, и всем достанется! Не пытайся меня обдурить… Завязывайте. Добром это не кончится. Не спорьте… А вам какая разница, святым духом или другим?.."       Звякнули ещё монеты, и Людвиг вприпрыжку отошёл куда было велено, уселся на сухостой, разулся, увлёкся зрелищем у красного козырька. Его умилило воссоединение Ман-Ди с родителями, но его говор исковеркался до неузнаваемости, прозвучали незнакомые слова и непереводимые выражения. Вычленять из речевого водопада и буквально толковать их немец не взялся, чтобы не утомиться бесполезным напряжением ума. Снайпер нежно побранился с отцом и выпустил пар после разборок с КРС, покачал свободной рукой от переизбытка эмоций, промурлыкал что-то матери и расстался на хорошей ноте, с улыбкой перебежал к медику.       – Куда ты попросил нас отвезти?       – К пиццерии. – Ман-Ди приземлился рядом и забухтел в согнутые колени: – Невозможно путешествовать человеку с моей дерьмовой памятью на имена, названия и прочее. И знаешь, что? Я за всё детство не запомнил даже, в каком штате Стралии я жил. Да, степь, да, Центральный часовой пояс, отстаёт на девять часов от нашего, но где именно… Вроде на севере или северо-западе.       – К чему названия, когда весь мир – твой дом.       – Да. Красиво звучит.       Ман-Ди вытащил термос, вытряхнул с пуэром разваренные чаинки со дна, отхлебнул немного, вылил обратно, потряс и веером раскидал по траве.       – Зачем наркотики, когда есть это? Надо пополнить запасы у себя, если торговец не убрался, и набрать мелочёвку Демоману на День рождения, но это в барахолке…       – И кукурузные палочки?       – И палочки…       Он с тяжёлым вздохом упал назад, накололся на обломок кустика, мысли склеились в горизонтальном положении, и он поднялся с поданной рукой Людвига, сложился в прежней позе.       – Пункт с автобусом вообще был лишним… Мда. Не сразу осенило про пиццерию. Чёрт, я и её уже забыл! Что-то с Наполеоном или Линкольном, не помню…       – Мы не знали, где таксофон.       – А спросить язык отсохнет.       – Не грусти, ничего страшного ещё не произошло.       – Я думаю.       Снайпер уставился туда, где их автобус уже наверняка высадил пассажиров, в загадочном Эль-Серро. Этот-то город засел в его памяти как "отче наш". "Ну надо же, чуть в Мексике не оказались. Погуляли так погуляли", – осадки от потрясения, окрашенные иронией, не покидали сонный мозг.       – Всё-таки я дебил. Один бы я потерялся – ладно, но тебя завести в край географии и вот так остаться безо всего…       – Всё нормально!       – Но у нас появилась надежда! Ты, на случай чего, умеешь машину водить?       – Даже если умею, у меня нет с собой прав.       – Кому они нужны в поле среди ночи. Когда не договоримся с водилой, я его устраню, а ты пересядешь за руль.       – Нет, Ман-Ди! – и тот обрубил нанизывание злодейских планов.– Решим всё мирным путём.       – Ты проникаешься культурой хиппи? Ты предаёшь Манн Ко?       – Нет.       – Отслужить наёмным убийцей пятнадцать лет и на закате жизни податься в миротворцы…       – Сорок семь лет – не закат!       – Относительно меня нет. Я даже не надеюсь дожить до этого числа, чего я забыл здесь, чтобы столько мотать. Мы похожи на хиппи вообще?       – Не думаю.       – Я тоже.       Ман-Ди вздрогнул от шипения в стеклянной бутылке.       – Пиво обкатываешь?       – Колу.       – Откуда у тебя ещё...? А, точно. Если б я, дурень, и чая прихватил, и его бы Марго отсыпал до крошки.       – Не держишься за вещи? Похвально.       – Распоряжаться ими по своему усмотрению – это прекрасно. И я не могу не дарить, это не столько человека радует, сколько тебя самого.       – Понимаю.       – А тебя хлебом не корми, дай пообжиматься? – вяло улыбнулся он.       – Да.       Ман-Ди снова погрузился в мысли, и Людвиг легонько толкнул его:       – Думай о хорошем.       – Ты рядом и поэтому мне хорошо. – "Хи-хи". – Бабахнет сердечный приступ, а ты уже на подхвате.       – Ман-Ди!       – Что "Ман-Ди"? Я второй год как Ман-Ди, а не какой-то там Тони…       – Ты хочешь со мной говорить? – "Валяй на здоровье". – Как вы выбрались с Дональдом в тот раз?       – Пешком вдоль трассы. Знали направление, но не встретили ни одной машины, чтобы проголосовать. Шли, шли, а дорога всё не кончалась… Он трындел и трындел без продыху, – Ман-Ди застыл и неглубоко задумался над своим поведением. – А я хотел его загрызть, так и признавался ему.       – От злости?       –"Голодный снайпер – злой снайпер", – у нас говорят.       – И мы это чувствуем в бою.       – Это у кого я капитан, там караул, а ваша хата с краю! Рай на земле, вечно всё тихо и гладко. Не смотри так. Когда я говорю, я никогда не каркаю. Пастилу будешь?       – Нет.       Ему вручили фонарик и кипу журналов, а сами отошли вглубь пустыря и вернулись с длинным и худым букетом осыпающейся травы.       – Надо ещё сладостей набрать. Всю лавку зачищу, все карамельки, помадки, шоколадки, весь зефир, всё. Ребята отвратительно себя ведут, а я им на три месяца выше крыши закуплю. Или себе на одну ночь, ха-ха. Стрескать килограмм и страдать – мой типичный вечер.       – И виться под бормашиной.       – Куда ж без расплаты. Но кариес же к пломбам не липнет? Однажды зубы закончатся?       – У меня пломбы закончатся!       – Оу…       Снайпер занялся плетением чего-то из шуршащих стеблей, Людвиг открыл на новостной рубрике. Перелистнул на кроссворды и также не решил хотя бы трети: забывал ответы на английском языке или не разбирал определения. Заскучал, глянул на канат, что удлинялся и свисал из-под снайперских рук, не тончал, не расширялся и не ломался.       – Что это?       – Венок. – Ман-Ди снял шляпу и приложил заготовку ко лбу. – Теперь я как хиппи?       – Нет.       – Голубям твоим на гнёзда сойдёт?       – Идеально.       – Оп! Сейчас оформлю. Что ты сразу не сказал? Сколько их у тебя?       – Семь, но они то размножаются, то погибают.       – Впрок наделаю десять. Раз плюнуть! Хоть не зря просидим. – Ман-Ди встал и ушёл запасать сухостой.       – В чём мы их донесём? – крикнул Людвиг вслед.       – У меня сумки! Будут какие-то пожелания?       – Толще и крепче. И со дном!       – Окай!       Снайпер переплетал траву, растирал мелкие царапины и отвлекался на занозы, Людвиг бросал чтение и получал отказы от перевязок; оба проводили из исследованного города чёрную изогнутую легковушку с визжащими парнями. Наконец медик, не допив Колу, отдал её Ман-Ди, взял пастилу и спросил, который час. "Пятнадцать минут прошло". Вокруг чирикали кузнечики и мелкие грызуны, вдали гремели самолёты, небо оставалось непроницаемо и кошмарно чёрным. Зябкий и робкий ветер скользил под одеждой, колыхал растительность на пустыре.       – Вырубает, – шепнул Ман-Ди, – и от чая, и от отчаяния. И как-то неспокойно. Что ребята учудили без меня…       Он не подёрнул брезгливо плечом, когда Людвиг невольно облокотился на него: авось не умрёт – и почесал виском его темя, и согнал ненароком. "Лежи, лежи", – сказал, и о его рубашку вытерли очки.       "Особая форма симпатии?"        Снайпера озарила гениальная идея, и для её воплощения он столкнул медика с насиженной поляны, вынул безукоризненно чёрную как эта ночь костюмную пару, расстелил на земле и подложил Набор как подушку.       – Я отстираю, ложись.       – Скоро уже приедет.       – Да-да, ещё двадцать минут. Поспи.       – Ткань не растянется, не сомнётся? – Людвиг не пренебрёг услугой и свернулся на шерстяной постели.       – Разглажу как-нибудь, – помрачнел Ман-Ди. – Купил на свидание со Шпионом, а он меня ни в чём не любит. Спокойной ночи. И скажу, пока ты не спишь: ты мой самый лучший друг на свете. Помимо семьи.       – Правда?       Ман-Ди кивнул.       – И ты мой.       Он в шутку пролепетал начало колыбельной, сам зевнул и уткнулся в сложенные руки… и мгновенно проснулся, разбитый, от гудка. Их не ждала машина с шашечками или добрый проезжий самаритянин. Ман-Ди встал и повертелся, поднял глаза на чистое небо; никого. "Померещилось". Дали сигнал ещё раз, и снайпера наконец осенило: белая "Тойота" спряталась за бензоколонкой, и её хозяин будил продавца клаксоном. И заткнулся раньше, чем Ман-Ди с засученными рукавами бросился на агрессивную защиту чуткого сна медика. Оставалось приблизительно восемь минут и два венка.       Вновь снайпер очнулся до Людвига и вновь, как пастух, сидел над ним и стерёг. Он рассматривал небритое лицо, крепкое, но осунувшееся с годами, скрюченное от неприятной прохлады тело – и льняные медицинские носки, сквозь которые просвечивали ватные компрессы с мазью и высохшей кровью. "Я не монстр, я не издевался, он не давал мне знать…" – захлопотал Ман-Ди для усыпления совести, заведомо уверенный, что травмы не разовьются в серьёзное осложнение. Заметив шевеления Людвига и осмысленные тихие стоны, он прошептал:       – За палочками не пойдём.       – М?       – Сразу домой с твоими пятками. Сапоги, что ли, новые?       – Носки неудобно слежались, я не почувствовал.       – Ни хуя себе "не почувствовал"!       Медик не поддержал разговор, полежал спиной к заправке, смакуя ленивую дремоту. Ман-Ди доплёл восьмое гнездо и не принялся за девятое, перебрал сложенные в сумку и укрепил дополнительными ветками.       – А ведь утром у нас была пицца, – он расплылся в улыбке.       – И квартира.       – С пауками. Сейчас мы как будто бездомные, но ещё не проели заначку. Мы типо бродячих философов, то-то нас с хиппи и сравнивают. Мать честная… Едет!!       Людвиг подскочил, опёрся на локоть и так скривился в прищуре без очков, что Ман-Ди расхохотался на радостях.       – Э, эу! – Снайпер махнул такси из Эль-Серро, стоило ей влёт повернуть к злосчастной ракушке. – Мы здесь, где ты нас ищешь? Идиот! – Он сворачивал костюм и орал автомобилю: – У нас инвалид, никакого уважения!

***

      – Мы здесь уже были…       В их собирательном провинциальном "городе N", несмотря на неопрятность, до безумия родном и уютном, вспыхнули фонари и разметали по безлюдным дорогам разорванные тени от кустиков, столбов, мусорных урн, перил, ничейных вёдер и инструментов. Римлянин на вывеске пиццерии держал копьё с пиццей и готовился откусить от треугольного ломтика.       – "Маленький Цезарь", чёрт возьми. Людвиг.       – Ja?       – Давай заберёмся повыше и вместе посмотрим, как просыпается город?       – Я упаду. Давай в другой раз.       – Эх, ты.       Ман-Ди не хотел или не мог осквернять недовольством дорогие сердцу места. Бумеранги так или иначе возвращены, они с Людвигом фактически возвратились домой как блудные, ненасытные до авантюр сыновья. Они медленно переставляли гудевшие ноги в сторону городской прописки и наслаждались ночью под одеялом холодного электрического света, стояли на красном светофоре, когда за три улицы и не пахло машиной. Людвиг западал на обе ноги, косолапил и уродовал себя ломаной походкой, отшучивался, иногда хватался за Ман-Ди.       Они ехали, намертво прилипшие к окнам, и не стеснялись шофёра, с детским восторгом обменивались поздравлениями, давали друг другу пять и ударялись кулачками, забыв о недавних якобы фатальных ошибках, усталости, пиве и двух бутылках красного вина ("Это Шпиону, не мне") – чтобы растратить частички энергии в ноль и заснуть.       – Отсюда до барахолки восемь километров, я отмерял. – Они не заботились ни об осанке, ни о выражениях лиц, ни о внешнем виде, ни о внятности речи.       – Такой пустяк.       – Ага… – и пролепетал, и голос его спотыкался на неровных шагах: – "Айт дайз а уи-и-ик… А-а-айт да-а-айз а уи-и-ик".       –"Из нот инов ту шоу ай кэр…"       "Ты тоже её знаешь?!" – вскричал Ман-Ди внутри себя, но продолжил со второго куплета, пропел строчку, чтобы Людвиг подхватил на следующей.       "All you need is love, babe…" Из каторжников они понемногу преобразились в полуночных кутил. Не перед кем было тушеваться, не от кого скрывать небезупречный английский и отсутствие музыкального слуха. Они не попадали не то что в исходные ноты "Битлз", а в темп товарища, не встречали критики и увеличивали громкость, играли с тональностью, отбивали такт каблуками. Не перекидывались ехидными взглядами на строчках с признаниями в любви, убеждённые, что любят друг друга по-дружески. Людвиг терял голову от обыкновенной непереносимости недосыпа, а Ман-Ди пребывал в одном из двух пиков активности – ночном, с восьми вечера до трёх утра.       "Холд ми, лов ми…" – они заваливались, держась за плечи, мелкими нестройными, но чуть-чуть синхронными прыжками переступали на полметра вбок. делали длинный шаг вперёд и короткий – назад, Три шага вперёд, один назад, один длинный – вперед, короткий – назад. Песня закончилась и пошла с начала. Колени подламывались не всегда, сумки с завитым гербарием и булькавшие бутылки не мешались, а столбы и почтовые ящики стояли, чтобы Людвиг в них вреза́лся на автопилоте. Приятели упивались обществом друг друга и на подступе к строкам-рефренам набирали воздуха в грудь, чтобы завопить "I need your love" и "You need my love", захлестнуть душу экстазом, наступить на больную ступню друга прежде, чем это сделает он.       – "Олвайз ин мой мо-о-ойнд"…       – Мальчики!       Людвиг распахнул глаза, отлетел от чужого голоса – из патрульной машины – и свалился от боли.       – Ты куда? – воскликнул Ман-Ди. – Что мы сделали?       – Ничего! – рявкнул Людвиг, чтобы копы услышали и приняли это в расчёт. Снайпера не заковали в наручники, медик успел подняться.       – Мы очень шумные? – Ман-Ди уставился сверху вниз на спущенное стекло, смерил взглядом удостоверения, торчащие из него, чтобы тут же забыть фамилии и звания. – Простите.       – Очень. – И он снова перебил:       – Мы оба трезвые, дыхнём куда угодно!       – Из вены вы не дыхнёте.       – Да вы посмотрите!       Ему не дали поднять рукава: "Составите нам компанию в участке, а там решим".       – Сколько?       – В зависимости от улова. Есть что сдать по собственной воле, выбросить из кармана? Присаживайтесь.       Наёмники вернулись к амплуа покалеченных, но возвышенных бродяг, но, к их счастью, их не заставили плестись до кутузки своим ходом. Сопротивление было бесполезно и неосуществимо, они покорно расположились в салоне, отгородились вещами – и провалились в тонкий сон, как только машина стартовала. Притвориться адекватными не получилось бы, один уставший снайпер размазывал звуки за двоих, но его фразы не становились более разборчивыми.       Плаксивый шёпот медика: "Я магнит для полиции!.." выдал его истерический испуг, от которого он с трудом избавлялся неуместными объятиями и прерывистым глубоким дыханием. Оба слабо себе представляли процесс дачи показаний и составления протокола: США отличалась от нацистской Германии и от австралийской глубинки, где настоящих живых приставов днём с огнём не сыскать. Происходящее напоминало ночной кошмар или видение с ароматом жжёного эспрессо и вымеренным стуком поворотников.       "Ты читал административное право?" – спросил Людвиг, дрожа, и забеспокоился от снайперского угрюмого: "Неа. Меня ща хоть на электрический стул, к чёрту всё. Отосплюсь на том свете".       – Мы не можем задержаться, – огорчённо сказал Ман-Ди с чугунными веками и языком. Один из них, курносый и с бульдожьими щеками, обернулся и цыкнул:       – А кто у вас разрешение спрашивает?       – Обыщете нас?       – Непременно.       – Если ничего не найдёте, отпустите?       – Решим.       Снайпер обдумал вердикт, это короткое и неоднозначное слово, не как глагол, а как арабское имя, прыснул со смеху и отдалился от смены приговора на оправдательный.       – Сразу признаетесь, под чем вы?       – Под мирным небом. Это всё.       – Вьетнамской войны для вас не существует?       – Мы не во Вьетнаме.       – Неправильные вы хиппи. На военный конфликт с участием американских бойцов кладёте, а про любовь горланить на центральной площади смеете. Кто ваш манифест ночью воспримет всерьёз?              "Просыпайся, медик!". Людвиг встал с кожаной обивки лишь по команде.       – Вы нас невовремя повязали, вот что, – ворчал Ман-Ди, оступаясь, входя в отделение и спускаясь в его подвал, позволяя снять очки и заглянуть в глаза, садясь за решётку, растекаясь по лавке. С его плеча сорвали Набор для кемпинга и расстегнули. Вторая пара патрульных неторопливо сменила первую, освободила место в участке.       – Вас никто ещё не вязал, не бейте тревогу.       Ман-Ди и Людвиг пересекали печальные взоры и фыркали, мол, "Надо же, на какой ерунде люди горят!", в то время как полицейские вытаскивали пиджак, свёрнутый галстук, подтаявшие сладости, изрядно похудевший бумажник, недоеденную соломку, воду, спички, ворох разрисованных чеков и остальное, хмыкали на длинные бордовые бутылки. "Что будет, когда они твоё выпотрошат!" – осклабился снайпер и бросил медика в холодный пот, вселил в копов хищников. Запасы пива и аптечку они ворошили – однако, без особого энтузиазма – под пристальным надзором Людвига, что вцепился в прутья и чуть их не разгибал.       – Что отмечали?       – Первую судимость, – буркнул Ман-Ди, засыпая в недюжинных мучениях и не желая подниматься даже на локте.       – Рано ещё, не дослужились. Нашёл что-то интересное, Грег?       – Венки из соломы… а, так вы поминаете? – Ему не ответили. – Аж восьмерых. Покойтесь с миром, кто бы то ни был.       – Грег, ты редкостный тупица.       "Могут ещё двое прибавиться". – Ман-Ди удержался от неудачной шутки, огорчился от того, что без двух последних она никогда не сделается востребованной. Он произнёс:       – Вам песня не понравилась?       – Не песня, а неподобающее поведение в общественном месте.       – Неподобающее поведение – дело рук самих неподобающих… В пизду. Продолжайте.       – Что продолжать? Чего ещё непонятно?       – Когда нас отпустите?       – У нас есть подозрения, что вы пьяны. Кто с вами будет нянчиться, как мы? – Второй полицейский, скуластый шатен со статной осанкой, принял эстафету от щекастого и лысевшего Грега, измерил обезьянник шагами.       – Тот, кто принесёт завтрак.       – Это нас не коснётся, придут другие.       "Ладно, я спать, щас я усну и вы все исчезнете! Кроме вот него, – Ман-Ди перешёл на воображаемые диалоги, чтобы не посеять сомнения, и, медленно моргая, через мимику и ленивые жесты опять расписывал Людвигу план беспричинной и жестокой расправы. – Такое чувство, что я при смерти. Затрахался на славу. У тебя было такое? Не подведи, медик… Второй год в Америке, а уже арестант. Чудесно".       – Секундочку, парень! Расскажи о себе, пока не заснул. Ты не спишь, не притворяйся!       – Мы не пьяные, мы устали, – Людвиг присел у лавки Ман-Ди, удостоверился, что тот отключился и его жизни ничего не угрожает. – Это не наркотический сон.       – Вот посидите и отдохнёте до утра, и мы вас отпустим.       – Можно вернуться домой? – просиял он.       – Какие есть гарантии того, что вы дойдёте и не нарушите порядок ещё раз?       – Вы лично прово́дите, – и улыбнулся наперекор их профессиональной холодной неумолимости. Жёсткие возражения безымянного копа не сулили обращения к эталону гестаповских допросов, и Людвиг, размораживаясь, не отвергал возможность кое-какой безобидной проделки.       – Заняться нам больше нечем. Каждого по своему адресу забросить, на это ты рассчитываешь?       – Нас обоих ко мне.       – И ради этого вы разбудите друга?       Медик покачал головой и похромал в свой уголок.       – Помощь нужна?       – Нет. Можно книгу взять?       "Спать не будешь?" – Ему через решётку подали "Унесённых ветром" с засаленными нижними и загнутыми верхними уголками страниц.       За дружелюбный нрав и бесшумность медика, однажды проведши в туалет для тайной смены компрессов, уже не заточили за щеколдой. При желании он мог беспрепятственно выйти из незапертой клетки и в физическом смысле примкнуть к патрульным, попросить перекись или марлю, но не возникало острой необходимости.       Тишина усыпляла и Людвига, и полицейских, но те не включали ни радио, и телевизор, еле слышно переговаривались о своём, разогревали чайник и тушёнку на электрической плите. Когда угощали его кофе и простецким шоколадным печеньем, подхлестнули уточнением, зарегистрирован ли он по месту жительства, и тот, заикаясь, объяснил акцент влиянием отца-немца.       – Имя, возраст назовёте?       – Вы заполняете протокол? – испугался Людвиг. – Нет причин для ареста...       – Не протокол, а справку о задержании. Документы с собой?       – Нет!       – Хорошо, так назовите.       Людвиг экспромтом сочинил и озвучил требуемое за себя и за Ман-Ди, благо, его заминки уже принимали как обыденную манеру или волнение от первого опыта заключения. Полицейские замолчали, и снова минуты и часы слились в сплошное тягучее безвременье, которое дробили на неодинаковые промежутки лишь шаги наверху, передышки туповатой мухи и резкие хлопки документами по столу – попытки её прикончить. "Грег! – шипел тогда безымянный коп. – Человек спит! Уймись!".       Ожидания Ман-Ди обманулись, он мало того что не умер, его переполненное впечатлениями, чуткое сознание закупорилось в обессиленном и оцепеневшем теле. Он только посапывал, и это походило на недовольный скрип. Людвиг закрыл шляпой его глаза от тусклой лампочки, подложил его ладони под голову под естественным углом, чтобы не затекли ни руки, ни шея, и поднял на лавку его ноги, подпиравшие пятнистый бетонный пол. Их срок упирался в длительность сна, и медик платил оком за око, терпеливо шелестел страницами и с попеременным успехом разминался в чтении на неродном языке. Сбивался на мысли о том, что Ман-Ди, также выходцу с иного континента, отлучённого от США дальше Британии, приходилось перестраивать беглую речь, знакомиться с «цивилизованными» окончаниями слов, которые при нём вечно сокращали, и как будто заново учить свой же язык.       – Сейчас наша смена закончится. Потыкай в него, дома доспит.       Как Людвиг ни опасался Грега, он повиновался совету; рассудил, что в нынешние семь с половиной часов утра уже рассвело и снайперу будет легче проснуться из-за совпадения времени с сиреной-будильником на базе. Он подсел к Ман-Ди, чуть не коснулся своим носом его, не сразу придумал, как безболезненно вырвать его из забвения, каким словом воспалить в нём рефлексы, если его почти никогда не окликали в бою. Тихо перебрал "шпиона", "снайпера" и совсем невесомо – его личное имя и фамилию; Ман-Ди не отзывался.       – Мистер Лоуренс! – взревел Грег, снайпер заныл, потянулся во всю длину лавки, не поймал укатившуюся панаму. – Доброе утро.       Людвиг шепнул в самое ухо, но не задел бесстрастную душу и не посеял в ней интригу:       "Идём, нас отпускают".       – Чего?.. – Ман-Ди щурился с таким отчуждением от кутузки, словно ему действительно не вспоминалось, как он сюда угодил. – Кто такой Ло…?       "Чш-ш-ш!"       – А… угу. – Он сел и подпёр рукой свой каменный череп. – Серьёзно, уходим?       – Но я бы тебя подержал ещё, пока не очухаешься. Аспирина дать?       – Имейте совесть. У вас тут кофе пахнет, дайте мне кофе? Выпустите… Спасибо, вы спасли мою жизнь. Где расписаться, тут?       Он поводил ручкой над нужной полосочкой и начеркал поддельную каракуль, подумал: "Итак, мистер Лоуренс и мистер… Шварц? Копов не так звали".       Людвиг обменял Маргарет Митчелл на сумки и рюкзак, вытащил их на себе на свежий воздух; не запутал грудой информации плетущегося позади Ман-Ди, который по пути сумел надеть очки и не укатиться вниз по лестнице. Солнце встретило их и обогрело, тоже вяло и как бы спросонья, ослепило отражением в окнах верхних этажей.       – Ты их уболтал? Или сделал что-нибудь? Подкупил, что? – бормотал Ман-Ди и шагал на городскую прописку за колченогим, но по-былому шустрым медиком.       – Это было ложное обвинение, мы выдержали испытание.       – А Лоуренс – это я?       – Да, я изменил наши имена.       – И ты…? – "Роберт Джеймс Шварц". – Всё-таки остался при своём?       – Мне нужен был родственник, урождённый немец. Акцент мне не спрятать.       – Угу. Давай где-нибудь остановимся, перетрясём вещи, вдруг чего недосчитаемся.       – Давай, но когда дорогу перейдём. – "Мы же на квартиру, да?" – Да.       – Как ты умудрился скостить арест до одной ночи? Поделись секретом.       – Я не забалтывал!       "Не суть". – Ман-Ди отмахнулся, перешёл на зелёный и перестал докучать изумлёнными расспросами до привала у забора младшей школы, где они взрыли содержимое и переложили как следует.       – Все венки перепортили, ублюдки!.. Что ты им сделал, нехороший человек?       – Венкам?       – Полицаям!       – Ничего! – Людвига сложно было вывести из себя в это дивное и неповторимое утро. – На этот раз я не шёл ни на какие жертвы!       –"Не шо-ол на ше-ертвы", тьфу. Иди сюда. Неважно, как ты нас вызволил, ты заслужил наивысший знак почёта, – Ман-Ди не пришлось вставать на носочки, чтобы надеть на Людвига гнездо дном вверх. – Сопутствующие награды подъедут в течение дня. Не-е-ет, я не просил тебя снимать, носи! Носи это как корону, мой герой… Хиппи – значит, так тому и быть. Что я такого сказал, стесняшка?       – Ух, доплетёмся до квартиры… я такой чай намудрю! Не из пуэра.       – И мы не встанем?       – Почему? Держаться на ногах сегодня нам превыше всего. Как раз явимся на площадь к разгару ярмарки, и у нас останется времени на всё про всё, хм-м-м, до трёх. А там…       – На барахолку.       – Не читай мысли, это отстой… Я переживаю за твои мозоли.       – Они заживают.       – У тебя есть мини-медиган? Хотя не, копы не прошли бы мимо.        Ни у кого даже не проклюнулось грешной мысли развернуться и пренебречь вещами под предлогом "забрать, когда на базу вечером двинут", потому что: "Знаем, чем это кончается!!" Людвиг и Ман-Ди, после чаепития с пастилой и мармеладом расчищая гостиную и кухню соответственно, отмывая вещи от пыли, волосков и следов жизнедеятельности истинных хозяев квартиры, вволю перекрикивались с разных её концов.       – Давай приляжем!       – Не соблазняй, чертила! Я еле оправился. Попомни мои слова: с бессонницей шутки плохи! Надо спать!       – Так давай поспим! – Смех разрушил его слова.       – Иди к чёрту! Скажи мне знаешь что? А? Медик! – "Чего?" – Что вы делали втроём, пока я спал?       – Почему ты меня подозреваешь?       – Нипочему, – процедил снайпер, и медик, оскорблённый, но вставший на путь раскаяния за необоснованные нападки, заглянул к нему. – Просто интересуюсь.       – Пили растворимый кофе с печеньями… Ты не обижен?       – Я удивлён.       – Они сами сообщили, что готовы нас отпустить. Мы бы ушли раньше, есл… – он осёкся, смял пальцами штанину.       – Если бы я не заспался?       – Они держали нас, пока мы не наберёмся сил или не "протрезвеем".       – Какие добрые полицейские, в каждый квартал бы.       Они распределили посуду, сменное бельё и вчерашние покупки по мешкам и оставили квартиру насовсем. Ман-Ди дважды клацнул ключом в замке, дёрнул за ручку и, спускаясь к двери подъезда и не глядя на Людвига, проговорил:       – Признаться, я ожидал от тебя любые услуги для полице…       – Какой же ты испорченный! – рявкнул Людвиг. Ман-Ди прянул, налетел на гору кирпичей и театрально схватился за сердце, толкнул его на крайние меры и остудил. – Шурке!       – Пресвятая дева Мария, убил. Но тебе никогда не узнать, о чём я подумал на самом деле… Я не вижу ничего зазорного в мытье пола. Это самая настоящая жертва ради благой цели.       Ман-Ди, наученный горьким опытом, решил пожрать глазами все дорожные указатели и соотнести со знакомыми ориентирами, пока не наткнётся на "...-сквер", но быстро плюнул. Он рассудил: их город N – не Лос-Анджелес, и при надлежащей внимательности к антуражу заблудиться в нём нереально. Дворы, тупики и переулки обладали своей изюминкой, которым несть прожитых лет и зим. Назови полинялый портрет бывшего мэра, водонапорную башню, мировой суд, крохотную часовню либо Собор Святого Сенана, одну из четырёх библиотек, видный супермаркет, проведи между ними мостики по менее значимым звеньям типа торговых автоматов, контор, старых или искривлённых деревьев – и готово, не потеряется даже безграмотный. В худшем случае, полагал Ман-Ди, допустимо пронумеровать улицы, а не присвоить самобытные и подчас заковыристые приставки к "стритам" и "роудам", не связанные с местностью.       Он отбросил формальности, и путь до "сквера" ему указывали уже не глаза и не мышление, а интуиция. Он трогал Людвига за плечо и кивал на то, чему он ранее не придавал значения и чего месяц назад в помине не было: свежеиспечённые торговые точки на месте убыточных, саженцы на вкраплениях желтоватой травы, ближайшие к ним и отдалённейшие от центра ярмарки палатки – и пёстрых голубей под памятником Клоду Хаггинсу. Медика сию минуту как ветром сдуло. Он притормозил перед сборищем пернатых крыс, что вольно разбредались по мощёному квадрату и неохотно отскакивали от детей и велосипедов, и из кармана его штанов вылетела и разбилась о камни щепотка проса.       "Откуда?" – изумился Ман-Ди. Приятель уронил вторую пригоршню у сапог, и его поглотило клубящееся белое облако в чёрно-сизую крапинку. Люди кинулись врассыпную от рехнувшегося птичника с венком и пожитками, не жалевшего чистоты светло-серого свитера. Снайпер потешался на почтительном расстоянии, но Людвиг о нём помнил.       – Иди сюда!       – Я их отпугну!       – А вот и нет!       Он подбросил горсть к Ман-Ди, и к тому со свистом понеслись самые нерасторопные экземпляры. Они рывками подмели круг перед Ман-Ди, будто маленькая головы тащили за собой круглые и безукоризненно гладкие тельца. "И без тебя жирные, руками собирать можно. На роликах и с трещотками".       – Откуда столько белых? – "А?" – Откуда белые налетели?! Они тоже бывают дикие?       – Где-то свадьба! Они не выживут на воле…       – Пополним тебе коллекцию? – Он вопил сквозь бушующее море, и медик прекращал животную магию.       – Мне достаточно!       – А на память?       Людвиг помолчал с вытянутой и обсыпанной просом рукой. Восемь голубей сражались за аппетитный насест, били крыльями по щекам и вытягивали нитки из рукава; вставали на плечо, склонённую голову, венок или вещмешок за спиной, отряхивались и падали, сброшенные конкурентами. Прочие либо отвлеклись, либо переместились к злачному месту под снайперскими ногами.       – Нет. Покормишь со мной?       – Спасибо-спасибо.       – Почему не хочешь? Это забавно! Попробуй! – Он показывал Ман-Ди зёрна на раскрытой ладони и не шикнул на атаковавших её птиц.       – Я не фанат. И не надо в меня кидаться!... Как ты не брезгуешь? Ты же доктор!       – Просто не позволяй им царапать кожу до крови!       – Класс! Как дитё малое. Ты здесь будешь?       – Да, это теперь моя территория!       – Я тебя найду.       В длинной, затемнённой внутри брезентовой палатке камуфляжного цвета с надписью "Тир" ещё расставляли мишени, расписных болванчиков и деревянных человечков, развешивали марионеток, чучела ворон и воробьёв, подвязывали по бокам стрельбища призы: плюшевые игрушки, магниты, брелоки, кепки, шевроны, флажки, футболки и т.д. Парень лет двадцати пяти в бейсболке козырьком назад вынырнул из-под прилавка с охапкой пневматического оружия – и встретился с улыбающимся Ман-Ди.       – Опять ты?       – Ага.       – От тебя нигде не скрыться.       – Ты и не скрываешься. Цена та же? – "На что?" – На пятизарядную. – "Пятнадцать баксов". – Отлично… А кто старую разломал?       – А что это меняет для тебя? Стреляет одинаково, отдача одинаковая, баланс каши не просит, правда, бабахает громче. Могу наушники предложить.       – Ещё за двадцатку. Держи карман!       Для него было невыразимым унижением держать малокалиберную винтовку с дурно спаянными деталями, что разъезжались от сильной встряски; детская погремушка, отрыжка бездушной коммерции. Австралийца это не оттолкнуло, а напротив, задало ему неизбитые, едва ли не экзаменационные условия. "Начнём?"       – Как насчёт зарядить её одним патроном?       – Бери однозарядную.       Значит, право на ошибку отменяется.       Он вскинул недоразумение по прозвищу "оружие" и вжал прицел в плечо, чтобы приклад не похрустывал на хлипком внутреннем стыке со стволом. На стенде под лампочками видавшие виды мишени, истерзанные сотнями патронов, и пляшущие как хромой Людвиг гибкие фигурки с клеевыми воротниками, добавленными в скупой дизайн по известным Ман-Ди причинам. У треугольной крыши хаотично вращались чёрные комки перьев со статичными отростками-крыльями. Отсюда эти головы с V-образными ухмылками и сведёнными бровями размером с напёрсток, а пуля и того меньше…       Первый выстрел. Промах.       – Какого?! – Ман-Ди забыл про надоедливую боль в ухе, ещё раз осмотрел винтовку. Из тумана глубинного комариного писка донеслось:       "Руки не ломал?"       – Она из чего стреляет?       Снайпер вгляделся в стенд. Уловка с одним патроном, отделённым от следующих четырёх, не сыграла, поэтому в белой усиленной стене зияло отверстие, а куклы не замерли и продолжили биться в конвульсиях, махать конечностями, складываться в горку запчастей и взлетать к лампочкам.       – Из тонкого конца, – ехидно отчеканил паренёк. – Вот этого. Ай! – Ман-Ди отнял палец от спускового крючка и хихикнул. Впереди четыре патрона и четыре сокрушительных позора.       Людвиг опустошил оба кармана, согрешил и сошёл с условленного круга, еле отогнал от себя воркующую тучу. Он полюбил всех этих лоснящихся неугомонных и ненасытных созданий, не посмел приручить и отвести на базу кого-то одного. Голуби стелились у ног, но не дрожали и не вымогали почесушки, ещё заскакивали на бёдра, и Людвиг чувствовал себя ребёнком, которому не разрешают подбирать всех встречных котят. Он не увидел на площади палатку с семечками, стряхнул птиц и, когда дети с хлебными крошками переманили основную их массу, по мере возможностей удрал от наиболее назойливых – и направился к источникам пальбы, трели колокольчика и рычащих проклятий лицезреть теневую сторону мастерства.       Ман-Ди ныне старался не за идею, не ради ублажения гордыни, а за призовой фонд, что тоже не осуждал. Его зубы скрипели, из-под шляпы и бакенбардов стекали нитки пота, взмокшее лицо выражало широкую гамму эмоций от исступлённой эйфории из-за подбитого воробья-шарика до горького подчинения судьбе после трёх косых выстрелов подряд. Перезаряжал и взводил он уже не пятизарядный утиль, а трёх- и драгоценный однозарядный, хватал и ружьё, и автомат, даже поднимал на уровень глаз револьвер и пистолеты двух типов; но не находил пушек милее, чем двуручные винтовые костыли, и в наплыве отчаяния возвращался к этим граблям. Он при Людвиге же измерял свою стрелковую удачу в умозрительных отношениях яблок к молоку в одноимённом коктейле; и здесь условная невзрачная, рыжеющая крошка бесславно тонула в белом океане.       – Двенадцать, – парень засчитал слепое попадание в ногу марионетки. – Один приз из четвёртого ряда, по одному из второго и третьего или четыре приза из первого ряда. – Он, по-видимому, охрип озвучивать их комбинации на каждом этапе. Ман-Ди опустил руки и вздохнул во всё лёгкие.       – Выбирай.       Людвиг осторожно шагнул к нему и чуть не рухнул на разложенную пневматику. На шести рядах висели как плюшевые медведи со стеклянными глазами и в однотонных маечках, так и значки "I hate Elvis", изжившие своё.       – Пингвина и…       – У тебя ещё семь. Либо одну с третьего, либо два с первого и один в остатке, – Казалось, снайпер даже запыхался от стрельбы. – Можно кружку со звёздами и полосами, хотя зачем она нам…       – Ты не выберешь себе ничего?       – Моя карьера здесь закончена и песенка спета. Смотри, выбирай. Вот там, за помпонами, почтальонка. Видишь?       – Где?       Парень с кислой миной поднялся с раскладного стула, запустил тонкие и гладкие руки под авангард бесформенных брелоков из натурального меха и, гоняя волны и раскачивая звенящие нижние ряды, достал чёрную кожаную сумку с крышкой-клапаном.       – Берёшь? – спросил Ман-Ди, услышал тихое «да» и передал приз от парня, как до этого и плюшевого грушевидного пингвинёнка. – Бери. – И отвёл подальше от тира. – Клянусь, я ещё в начале мая разорял его всухую. Поумнел, видимо, решил мне урок преподать. Даже узнавать не хочу, во сколько мне всё обошлось.       – Километров нервов? – усмехнулся Людвиг и выбил из игрушки пыль долгих месяцев под воздушные залпы и детские слёзы. Он переминался с ноги на ногу и смотрел на трёх-четырёх голубей под ногами, над головой и палаткой-стрельбищем, пока Ман-Ди наспех ремонтировал венок на его лбу, не снимая. Снайпер обсыпа́л сухими веточками шею и нос Людвига, и рот медика растягивался до середины щёк, истончал губы до двух бледно-розовых ниток, обнажал крепко стиснутые зубы.       "Километров…" – повторил в уме снайпер. Позабытое на американской земле словечко.       – Да. И что самое страшное, я заплатил за это тонну де… – Он поостерёгся ненамеренно давить на Людвига стоимостью его подарков. – Но не проблема. Коли не посею бумажник, смогу выкупить целый продуктовый ларёк.       – Манн Ко катит экономику в жуткую инфляцию… – Медик всякий раз улыбался, тиская пингвинёнка. – Я назову его Путис.       – Катит в что?       "Чёрт возьми, эти голуби тебя выбрали".       Посвистывающая стайка, две самки и самец, преследовали Людвига до пункта назначения, трепали его гнездо и укладки незнакомых женщин, врезались в лобовые стёкла и замедляли движение, смешили дошколят. Пришлось снайперу в один момент и подыскивать фонтан, чтобы оттереть пятнышко с жилетки его друга, искупать птиц и восстановить венок. "Я не разрешаю его снимать, это знак почёта. Неловко? Ну, сними…" – и Людвиг не разочаровал его, ничего не убрал.       – Ты похитил чьих-то детей, док, осознаёшь это?       – Они сами! – Снайперу набили оскомину его нервные смешки в конце любой реплики. – Тебе не сложно со мной?       – Сам позвал, сам разгребаю, учусь заботиться о людях... Ты меня из тюрьмы спас, я всем тебе обязан!       – Довольно!       Людвиг встал столбом; запахло керосином. Снайпер догнал голубя, поймал и оглянулся на медика, сжавшего кулаки.       – Кхм. Если ругаться, то давай не здесь и не сейчас. С цыпочками ты не справишься один. Мда, глупо выразился…       Там и забылось. Всю дорогу Ман-Ди рефлекторно ловил белые тушки на лету за хвост или лапы, чуть они пролетали в зоне досягаемости длинных рук, и нёс, сжимая им крылья. Нёс и старался не злиться на Людвига, которому не предоставили выбор.       – В барахолку с неуправляемыми птицами не пускают.       – А с ручными? – Он сам страдал от неловкости перед прохожими, перед обедавшими на открытых террасах, снайпером и самим собой.       – Туда входили и с синим ара, и с во́роном, но привязанными за лапы. – "Знаю такое". – Но с этим безобразием…       – А в зоомагазин? Я клетку куплю.       Ман-Ди и там донимал его непрямыми упрёками, сомнениями в подходящей величине деревянного ящика для трёх взрослых упитанных "летающих куриц" ("Я только донесу в ней, ничего страшного. Они выросли точно в таких же условиях". – "Ну-ну".). Расплачиваясь за семечки и первую попавшуюся дешёвую, но прочную клетку с поилкой и кормушкой и собирая изумлённые взгляды с разных концов магазина, медик вспомнил о "том, как говорили в КРС", – и не дождался, что Ман-Ди вспомнит о том же напротив мясных лакомств для собак. Он разглядывал колбаски и косточки за стеклом и заметил в бледном отражении Людвига, который хотел с наскока насадить второй венок на невысокую панаму. "Это за что?" – он прянул, но, не выдержав напористого взора, преклонил колено. "За стойкость". Медик с улыбкой положил гнездо на шляпу, вдавил до уровня полей, и порозовевший Ман-Ди козырнул в ответ.       Барахолка, она самая, родимая, гигантский блошиный рынок в четырёх стенах.       Отсюда Ман-Ди почерпнул знания из хиромантии, минералогии, астрологии и прочего – отсюда, из коробки с околонаучной литературой, потрёпанными книжицами, пожелтелые страницы которых скрепляли нитками. Каждый томик мог служить путеводителем по отделам. Скоро, обещали ему, этот уголок заставят растениями и завалям подушками, превратят в мини-библиотеку в затхлом архиве старины, и наступит второй золотой век, где первый – это начало начал архива, время его открытия.       Нос Ман-Ди, искушённого завсегдатая, уже не бунтовал от пыли и тяжёлых ароматов масел, свечей и духов, что прилипали ко всем клиентам без исключений. Он брал тут и поношенную одежду с единственной вешалки, и комиксы для разведчика, и галантерею ручной работы для возлюбленного. Он направился внутрь по отточенному маршруту, Людвиг с разрешения продавцов оставил клетку и поклажу у кассы и сравнялся с ним у полки с украшениями из драгоценных камней.       – Что мы ищем?       Медик шептал немногим громче мелодии из граммофона, что ещё на пороге вернула его в детство, в двадцатые годы, и пронизала ореолом таинственности и сакральности. В царстве раритетного винтажа его хлипкая и всклокоченная корона не сдавливала виски терновым обручем и не секла уши, как будто голуби общипали её незримые шипы.       – Сердолик, турмалин, гранат, это основное. – Ман-Ди изучал не браслеты и бусы, вязанные из неотшлифованных и разноцветных осколков, а развешанные на крючках кулоны в виде медальонов или колбочек. – А тебе надо смотреть опал или сапфир…       – А тебе?       – Я уже ими обсыпался. Но если что, рубин и яшму, не ошибёшься.       – Что-то произойдёт, если будешь носить не свой камень?       – По сути, несмертельно. Это я так, забавляюсь, и хочется верить, что подходящие по зодиаку побрякушки улучшают жизнь. – "Угу". – А чужие, тебе не предназначенные, носить бессмысленно, они либо треснут, либо сил лишат, либо всё сразу. И если по-хорошему, то сюда бы Финнегана притащить и с ним выбрать, да только всё здесь разрушит, слон в посудной лавке.       По этой самой причине Людвиг не совал руки между полок и восхищался глиняными фигурками как неприкасаемыми экспонатами в музее – как и баночками с природной косметикой, домашними леденцами и мылом, керамическими кружками и подстаканниками, авторскими вазами, флаконами духов, ловцами снов, тряпичными куколками.       – Сейчас я последние гроши здесь оставлю!       Развеселившемуся снайперу не хватало рук для лент, мотков посеребрённых нитей и вязальных клубков, медик предложил пару своих и уберёгся от соблазна. Затрещало и умолкло женское мурлыканье из трубы граммофона, хранительница музея перевернула пластинку. Барахолку оживляло урчание голубей, громыхание деревянные прутьев, дрожание стеклянных подвесок от ветерка из приотворённого окна, тихие разговоры посетителей – по преимуществу девушек и парней послевоенного поколения. Медик засматривался на железные кольца и отбегал, как только снайпер тянулся к ним; в том снова просыпался демон-прелестник:       – И себе возьми что-нибудь, чего ты.       – Я ещё не выбрал.       – Хватай что попало, – усмехнулся Ман-Ди. – Это не выставка, тут всё продаётся.       – А по-моему, самая настоящая.       – Не спорю. Это поначалу ты боишься что-то уронить, облетаешь в два счёта и наутёк, ничего не купив, а потом втягиваешься. Стоит найти что-то, без чего тебе больше никак не выйти, найти твою вещь, которая ждала тебя одного…       Ман-Ди ждали вдобавок и канву со схемами для вышивки крестиком, блокноты, нашивки. "Куплю, чтобы беречь до гробовой доски".       – Почему?       – Я приду на базу с эти барахлом, а утром проснусь и подумаю: "Вот на черта оно мне далось". Никто не запрещает вернуть, конечно…       – Значит, не твои вещи?       – Значит, да. И если чуйка у тебя на нуле, так и будешь чужие вещи воровать… Не, я бы на своё состояние не сметал полки. Будь я умнее, открыл бы такую же лавочку, но поменьше.       – Камерную и уютную?       – Да, завешу её хворостом доверху, и будет тесно как в кладовой. И она будет работать до четырёх утра!       – Ты тоже сдавал бы полки в аренду?       – Не только, – Ман-Ди перебирал мешочки с травяными сборами, чётко предпочитая "чай из малины" "чаю с малиной". – Сам бы мастерил что-нибудь, собирал веники из сухоцветов, мыло, свечки варил, браслеты плёл… – Он наклонился к уху Людвига. – И заговаривал.       – Правда? – Ему кивнули с широкой застенчивой улыбкой:       – Разумеется, куда мне без такого… Но буду об этом умалчивать, наверное. Не заметят – не велика беда. Да и ожидание чуда обычно впрок не идёт.       – Заводил когда-нибудь в доме эфирные масла, эссенции, благовония? – продолжил он.       Наёмники встали в очередь и в её составе прошли мимо полок с совершенно иным наполнением: похожие на картотеку с узкими ящиками, они ломились от открыток, альбомов для марок, запчастей от печатных машинок, холста со значками. Людвиг чуть не уронил челюсть от трёх гитар на полу, показал их Ман-Ди и встретился с усмешкой:       – Ну да, людям не надо, и они делятся. Так что про ароматические штуки?       – Не помню.       – Знаешь, как трудно с ними угодить тем, с кем в одном общежитии живёшь? Я всех ими достал. Кому корица не по душе, кому хвоя, кому цветы «немужской запах», у кого аллергия, кому дурно, кому о плохих временах напоминает. До сих пор ищу, что бы воскурить и не раздражить никого. Хотя погоди, к цитрусам вроде не придирались… – Они помолчали. – Кстати о предмете.       – М?       – Ты спрашивал, что я в нём люблю? Запах.       – От его парфюма?       – Я не вдавался в подробности, но он сводит меня с ума, когда предмет поблизости. – Он цензурил профессию, какое-никакое известное имя, и не особо переживал, что его шифр легко разгадать. – Нотки духов, средних по тяжести и каких-то кисло-горьких, из-под… короче, от головы, если внюхиваться, отдаёт фруктовым шампунем, кажется, персиком – и табак, дьявол его раздери. Лёгкий душок ничего, но когда в лицо им дышат, хоть убейся. Может, дело привычки… Ещё год-два, и я к тебе с раком лёгких приду. Животных не забудь.       Список покупок от КРС поманил их в супермаркет. Людвиг протискивался с клеткой между покупателями, птицы бились в ней, хрипели и ни секунды не стояли спокойно. В хлебном отделе Ман-Ди прозрел, схватил Людвига за руку и взвинтил голубей: "Давай поедим что-нибудь?!". Ему ответили так же взбудораженно: "Давай без «давай»!", не разрешили купить свиной окорок, чтобы разрывать зубами и долго-долго разжёвывать по дороге. Они собрали две корзины выпечки и несладких напитков как на групповой пикник, а перечень продуктов на бумажке сбросили со счетов. "Холодильник не пустой, а я им в курьеры не нанимался".       – Извиняйте, воскресенье, привоза нет. Всё до нас разобрали... А я вам что говорил? Хе-хе, не слушаете лидера – огребайте. – Ман-Ди жевал вишнёвый пирожок и почёсывал ногтем стекло изрисованной и прокуренной телефонной будки, пока Людвиг сортировал еду по сумкам и менял воду в поилке. – Ладно, хрен с вами. Заметайте непотребства, кунжутное масло выливайте, порошки сжигайте, я иду… В смысле?.. – Медик навострил уши, чуть не втиснулся к Ман-Ди и не подслушал речь на том конце. – А Людвиг со мной. Что делать будете? Варвары!.. Хотя бы до нас доживите, а? Нам идти минут пятьдесят, час, а медику ещё и за лекарствами… Удружили!       Он наконец-то повесил трубку, вышел. "Устроили кокаиновую вечеринку с нашим Шпионом, перестарались".       – Что с ними конкретно?       – Лежат с больными бошками, блюют, и в сердце ёкает. Я вообще не удивлён. – Он попытался отнять у Людвига клетку, взял свои сумки и поволок к пешеходному переходу. – Задали тебе работёнку… Мучаем мы твои ноги. Дай клетку понесу, уронишь, всех птиц передавишь.       – Она мало весит.       – Да что ты.       – Под перьями они могут быть худыми. – Медика ранили грубые интонации Ман-Ди, но он не смел обижаться.       – И весить как мешки с сахаром. Думаю, для летающих птиц это помеха…       Новости не умалили его аппетита, но заткнули вплоть до конца фермерских хозяйств, где нетронутая природа зазеленела свежим и душистым разнотравьем и где Людвиг выпустил голубей в свободный полёт, облегчил себе ношу – но ненадолго. Те быстро устали порхать в поднебесье и по окружности, прицепились к его штанам, приоткрытой почтальонке с Путисом, разворошили гнездо так, чтобы медик бросил заправлять стебли обратно в кольцо и больше не убоялся проколоть ими глаза.       – Я за привал, – буркнул Ман-Ди и свернул на густо усеянное клевером земляное возвышение, подозвал Людвига. – Дай мне венки… Смотри под ноги, не топчи.       – А… – Людвиг не сразу уловил намёк. И сейчас, улыбнулся он, снайпер не отстаёт от примет.       – Если я тебе найду, не сработает, ты должен сам.       – Твои ребята не выздоровеют без этого?       – Не то чтобы… Просто так.       – Как четырёхлистник может повлиять на действие лека…       – Нашёл?       – Да!       – Свободен. Вложи в книжку или что-то твёрдое, а то скрутится. – Снайпер отыскал полянку с равномерным растительным покровом, сел.       – Ещё один! И третий! Сколько их здесь?!       – Чёртова прорва. Не знаю, что за аномальная зона. Или кто-то специально такой сорт выводил… В общем, пользуйся. А! Птиц им накорми.       – Он не вреден?       – Без понятия, я его не ем. А что, сами налопаются, кто им указ…       Усмешки подменяли беспокойную дерзость, когда Ман-Ди созерцал наивное изумление друга и заготовки для новых упругих венков в собственных руках, уже испачканных соком. Возле него подняли ветер голубиные крылья, птицы провалились в клевер, вспорхнули и пересели на Людвига, вещмешки, клетку, осмотрелись.       – Чай будешь?       – Насколько мы тут остаёмся?       – Чего об этих дураках переживать, выкарабкаются… Мне с ними жить и жить, а с тобой я никуда не выбираюсь! Хочу с тобой посидеть, без ядовитых пауков, змей… Без динго, которые таскают еду из-под носа.       – Так нельзя расставлять приоритеты.       – Я не медик, имею право, хе-хе. Говорю тебе, они живенько оправятся и послезавтра выйдут на карту. Верь мне.       – Угу.       – Так что про чай?       – Пожалуйста.       Ман-Ди плеснул ему в крышку, вручил и вернулся к труду, плетению свежих гнёзд с нуля и укреплению старых, обломанных и пришедших в негодность. Он снял взлохмаченный знак почёта с Людвига и выщипал сучки из его волос, не вспомнил про венок на собственной шляпе без его указки.       – А эти голуби какие-то другие… Благородная кровь?       – Ничего элитарного, – проворчал Людвиг и погладил одного по вытянутой вверх голове, взял в ладонь как череп из шекспировской пьесы, осмотрел его приподнятый хвост. – Их разводят для шоу на свадьбе, и они не всегда возвращаются к владельцу, остаются на улице. Они, если можно так выразиться… одноразовые.       – Печально.       – Ещё не ревнуешь их? – несерьёзно спросил он.       – Ревнуешь. Но это ерунда. Я так могу и пингвина… Как-нибудь его назовёшь?       – Путис.       Ман-Ди лёг, достал до почтальонки и до выглядывавшей игрушки, вынул и потеребил её плоскую лапку:       – Рад знакомству, Энтони. – И насмешил Людвига. – А почему Путис? – "Не знаю, первое, что придумал". – Путис Пенсер-хир, экзотика… – Он весело осклабился, когда Людвиг набрал птицам букет из нескольких растений и три клюва растрепали его и исклевали голые пальцы.       Людвиг был одним из избранных, кто видел его в порыве простодушного и натурального смеха, отчасти жуткого; тот выкашливал воздух, оголял обе шеренги крупных зубов, состоящих в основном не из эмали, и вволю катался по земле, держась за собственное тело. "Твои голуби теперь, нянчись, многодетный отец".       – Ман-Ди… – "Ой?" – Я не знаю, как заранее определить твои вещи, но – вот.       Людвиг закопался в вещмешке, потом в аптечке, достал перевязанный мешочек и отдал Ман-Ди. Тот отложил в долгий ящик ироничные фырканья, с широко распахнутыми глазами распутал узелок и, случайно ляпнув грязной рукой, вытянул и осмотрел пять круглых плоских разноцветных линз. Он догадался: градиентные фильтры для объектива. Восхищению его не было предела.       – Ну тогда подожди… – Он в свою очередь достал и расчехлил фотоаппарат, удивил Людвига его внезапным появлением, приладил ультрафиолетовую стекляшку – разулся, набросился на медика и придавил его ступнёй сорок седьмого размера. – Это не ружьё, не бойся. Убери руки!       Людвиг поджал плечи, не смог расслабить гримасу испуга и покрасоваться перед камерой. Из-за фотоаппарата выглядывали только непокрытый лоб и хищная, довольная улыбка. "Спокойно, не двигайся…" – он щёлкнул раза четыре, за это время Людвиг скосил глаза на былинки вокруг себя и попытался сделать непринуждённое задумчивое лицо. «У-т-тю-тю!» – Ман-Ди схватил его под мышкой, зарядил смехом и беспамятством на пару секунд, заснял в самом непритворном виде.       – Нет, глупо. – Он опустил объектив и отвернулся на кустарники в преддверии густого леса и рыжеющее у горизонта солнце. – Этим нужно пейзажи снимать. Но, чёрт, спасибо тебе огромное!       – На здоровье. – Людвиг почувствовал на себе тонкие коготки и вес "мешка с сахаром", решил не вставать без надобности.       – Вот почему ты трясся за вещи в участке… извини. Боялся засветить сюрприз?       – Ты удалишь фотографии?       – Да-аже не зна-а-аю… – Он клацал затвором направо и налево. – Но могу тебя кое о чём попросить?       "Напиши вот здесь что-нибудь, – он протянул Людвигу дневник на чистом развороте. – Что хочешь и на каком хочешь языке". Тот подумал, допил чай за питомцами и почесал клюв подручному голубю, вывел округлым и подозрительно разборчивым для медика почерком: "Die Sonne zeigt den Weg". Перевод, вынесенный чуть ниже, звучал прозаично до боли: "Солнце укажет дорогу"; Людвиг спонтанно нарисовал и само Путеводное Солнце, кружок с нечётным числом лучей-стрелок. Он не знал значение и принадлежность символа к чему-либо, но был уверен: если это изображено им, Людвигом, то никогда не приравняется к свастике.       – Поведёшься с тобой… – говорил Ман-Ди в этот момент, – моргнёшь – и вот ты весь в уличных голубях! – "Не совсем уличных…" – Ещё выходной – и я попробую пиво.       – Тебя это пугает?       – Не то слово. Но я ничего плохого не хочу сказать… мда. Меня вообще могло здесь не быть. – "Почему?" – Я всё про свой кунжут. Как меня скорая еле откачала в первый же день в Америке, задохнулся прямо в кафе.. Ненавижу азиатскую кухню. – "Да, ты говорил". – И миллион раз повторю. Не хочу, чтобы кто-нибудь стал причиной такой моей смерти…       – Я тоже мог не дожить, если бы гестапо свершили задуманное.       – Но мы оба здесь. – Они легли рядом, уставились на розовеющее небо, позволили голубям ходить по себе и ворковать. – Помнишь, мы ссору отложили?       – Нет, из-за чего?       – Не помню, – хихикнул снайпер. – Значит, чёрт с ней… Обожаю тебя, док.       – Ты опять меня опередил!       – Ну, вперёд, – выбросил Ман-Ди с вызовом и перекувырнулся на живот. – Уделай меня!       Людвиг поднялся на колени, намотал травяной след на тёмные рабочие штаны.       – Встань тоже".       – Ты что задумал?.. – Снайпер подполз к нему и приготовился к обжигающему крепкому объятию до хруста в рёбрах, к поцелую или чему более значительному и крышесносному… заглянул Людвигу в глаза и не обнаружил очков. Чужая рука оттянула нижний край его рубашки, протёрла линзы. – Ах, ты! – Ман-Ди сорвал очки с себя и вытер в отместку о свитер, выпущенный под жилеткой.