Шахматы

III. Как только Саше показалось, что дождь отступил под натиском хорошего настроения самого Петербурга, как он беспрерывным потоком застлал все окно настолько, что теперь в нем различались только смутные образы. Михаил без долгих раздумий занял слоном угрожающую позицию. — помни, Саша. То, что я сделал первый ход не значит, что ты не можешь меня победить. Следующий ход был за Александром. Он занервничал. Самым лучшим решением ему показалось отступить ферзем, но не есть вражескую пешку, которая, как ему казалось, ничем не может ему навредить. — тебе угрожает слон, а ты боишься брать пешку, — с улыбкой покачал головой Михаил. IV. 1809 год. Русско-Шведская война была для Саши личной трагедией. Пусть к тому времени он старался разделять дела личные и государственные и был готов пренебречь личными ради государственных — тогда это давалось ему с трудом. Они с Вэйно не виделись довольно долго. С тех пор, как оба города стали разрастаться, и первый всеми силами старался подтвердить данный ему статус столицы, а второй — его заслужить. Но, даже учитывая это, Санкт-Петербург чувствовал свою вину за завоевательный поход на Финляндию. Ему было нелегко даже осознавая, что это необходимо для его же безопасности — потенциальный враг, преданный Англии (а она после заключения тайного союза с Францией стала серьезным соперником) находился на непозволительно близком расстоянии от столицы. Его детской дружбе с Вэйно пришел закономерный конец. Во Фридрихсгам для заключения перемирия он не поехал, несмотря на уговоры Александра Павловича. Вместо него отправились Румянцев и Алопеус. Но не присутствовать на обмене ратификационными грамотами он не мог. Там он, как полагается, пожал руку невероятно измотанному Стокгольму с совершенно непроницаемым видом. Повсюду раздавались восклицания «бедная Швеция!» И Швеция в лице Стокгольма была разбита и подавлена. Вся Финляндия была передана Российской империи и явилась теперь княжеством Финляндским. Саша был уверен, что Гельсингфорс его если не ненавидит, то презирает точно. Времени на размышления подобного рода ему теперь критически не хватало. Прошли те беззаботные времена, когда императрица Екатерина не поручала Петербургу абсолютно ничего важного, а все бумажки и задания сваливала сразу Москве. Александр Павлович явно не собирался продолжать своеобразную традицию бабушки. Он видел в Саше своего ближайшего друга и советника и хотел, чтобы он разбирался в политике не хуже сенаторов и министров, поэтому с легкой руки доверял ему отчеты и важные государственные бумаги. Все они, прежде чем начать применяться, разумеется, проходили проверку Михаила (по обоюдной инициативе). Александр не жаловался на количество работы — он видел в этом еще один способ доказать всем, что он достоин звания столицы. Но от недосыпа и усталости нередко путал числа, даты и имена. К тому же, за такой монотонной работой время тянется неприлично медленно. Саша потерял счет бумажек, которые ему предстояло дописать, подписать или переписать. Он успокаивал себя тем, что уже через несколько отчетов он заимеет полное право заказать горячего чаю. Вдруг раздался стук в дверь. Петербург дернулся от неожиданности, и по листу расползлась зловещая клякса; кажется, придется просить другой экземпляр. — войдите! — крикнул он, аккуратно вынимая испачканный листок из-под груды других. В комнату практически ворвался камергер. — Ваша Светлость, к вам сию минуту жалует гость. В листах моих не значится, аудиенции не запрашивал. Я ему доложил, что в сей час вы не принимаете и заняты делами, а он ни в какую и снова напрашивается. — кто таков? — нахмурившись, спросил Александр. — отчества не имеючи, Вэйно Гельсингфорс. Саша непроизвольно вжался в стул. Если бы в руках у него было перо, он бы поставил еще одну кляксу. — впусти, я его приму. — сказал Петербург, смотря куда-то в сторону. Камергер почтительно кивнул, открыл дверь и произнес: — входите, Его Светлость согласились вас принять. В кабинет уверенным шагом вошел светловолосый юноша. Говоря на чистоту, это был совершенно не тот юноша, которого помнил Петербург. Вэйно без смущения, не заискивая, как прежде, а будто зная, что Саша боялся его визита, смотрел столице в глаза. Дождавшись, когда за ним закроется дверь, гость обратился к столице: — Александр Петрович, — и поклонился. Саша, забыв обо всем достоинстве, тут же вскочил и пожал Хельсинки руку. — такая неожиданная встреча… — я ужасно рад вас видеть, Александр Петрович. Я добивался аудиенции у вас через вашего императора, а господин камергер наотрез отказывался меня впустить. — заговорил Вэйно на неплохом русском. — вы…садитесь, пожалуйста. — они сели. — Вы, наверное, долго добирались. — что вы, теперь нет. Когда Финляндия стала частью Российской Империи добираться стало легче. Саша потупил взгляд, стоило Хельсинки задеть мучившую его тему. — мне, наверное, должно вас благодарить. — сказал вдруг Гельсингфорс. — за что же? — удивился Петербург. — за присоединение Финляндии. — ответил Вэйно так просто, будто отвечал на вопрос «как вас зовут?» Александр замер в растерянности. Значит, напрасны были его опасения? Да разве это возможно? Вэйно придвинул стул ближе к Петербургу. Из внутреннего кармана сюртука он вдруг вытащил запечатанный конверт с письмом и положил его на стол. Он пояснил: — на самом деле, я написал вам письмо. Но потом мне подумалось, что к такой особе, как вы, оно не смогло бы дойти без шпионажа и проверок. Потому приехал сам. Возьмите, читайте, и лучше сейчас, а я подожду. Саша взял конверт с печатью и витиеватой подписью, развернул и стал читать. Письмо начиналось «моему доброму августейшему другу Александру…» Гельсингфорс в это время заговорил: — вы спрашивали, за что мне должно быть вам благодарным. Ежели я вам не помешаю, я отвечу. Саша неуверенно кивнул головой, вчитываясь в послание. — вы знаете, что долгое время Финляндия находилась в составе Швеции. Финляндия, «богом забытая сторона» — так ее называли. Но теперь, когда ее под опеку взяли вы, я уверен, все переменится. Моей Финляндии давно так не везло. Петербург воодушевился бы его речью, если бы не одно «но» — Хельсинки не был столицей Финляндии. Почему же Вэйно пришел благодарить за Финляндию, а не ее столица? Александр поднял глаза от письма и посмотрел на Хельсинки. — вы сказали «моей Финляндии». Что это значит? — ах, ничего не значит. Не обращайте внимания. Читайте, читайте, не отвлекайтесь. — «понаписал-то!» — думалось Петербургу. Две стороны листа мелким почерком. Зря Гельсингфорс волновался — такое огромное письмо не стал бы читать ни один шпион. И ладно бы по делу, но добрая половина письма была истрачена на разного рода любезности. — должен сказать, вы повзрослели. В вас теперь заметны черты великой столицы. — снова заговорил Вэйно. — какую расчетливую политику вы ведете! Мне стоило бы у вас поучиться. — чему поучиться? — спросил Саша. — ну, что же вы отвлекатесь? Пожалуйста, читайте. В конце концов он добрался до конца, где было изъявлено желание быть советником и другом, защищать Россию верой и правдой и все в подобном роде. — послушайте, — начал Александр, откладывая письмо в сторону. — не подумайте, что я хочу обидеть вас своим вопросом, но я должен спросить: почему вы приехали ко мне, а не столица Финляндии? — лучше спросите его, почему он не приехал. Я же ссылаюсь на ответственность перед страной и на наше старое знакомство. Вы прочли письмо, а значит понимаете, о чем я говорю. Для меня было бы честью заручиться вашей поддержкой в преобразовании моего пока еще бедного княжества. Я клянусь, что не подведу вас. — я подумаю об этом. Но, надеюсь, вы понимаете, что такие вопросы решаются не сразу, — эту манеру ответа он подсмотрел у Москвы, — я по крайней мере должен быть уверен в вас… — о, и вы будете во мне уверены, говорю вам со всею готовностью. Саше очень понравилось его только что возникшее амплуа ответственной и строгой столицы. — вы еще что-то хотели? — осведомился он. — я бы очень хотел встретиться с вами в менее формальной обстановке, — улыбаясь, ответил Вэйно. — я почел бы за честь беседовать с вами не только на политические темы. Вся строгость Александра испарилась, будто ее и не было, и уступила место растерянности. — я думаю, что это возможно. Я узнаю о времени у моего камергера. — внезапно он подумал: а Михаил Юрьевич бы этого не одобрил. — вы невероятно добры! Не сочтите за фамильярность, но я несказанно рад, что вы не сделались ко мне холодны. Я вами восхищен. До чего ужасна эта восприимчивость ланит к комплиментам! Петербург, чтобы не показывать виду и заодно не забыть, набросал несколько слов Александру Павловичу на небольшой записке и положил ее в карман, намереваясь передать, как только освободится. Несмотря на завершенный диалог Вэйно не шелохнулся и продолжил осматривать рабочий кабинет. Саша мог сослаться на «срочные дела» и выйти, но какой позор для сторицы империи — сбегать из собственного кабинета! Ещё несколько таких же мучительных минут — и он бы всерьез задумался о побеге, но потребность в нем отпала, когда в дверь постучали. Сегодня он отчего-то был очень востребован. Но Александр был рад любому, кто бы то ни был — все лучше, чем неловкая тишина с Вэйно (впрочем, для последнего тишина неловкой не была). — Войдите, — облегчённо выдохнул Петербург. Вошедший превзошел все ожидания. — Саша, вас требуют. У нас там… — Михаил Юрьевич не договорил, обратив внимание на третье лицо в комнате. Потом в замешательстве посмотрел на Сашу — тот лишь слегка приподнял брови и предпринял неудачную попытку подмигнуть. Третье лицо спохватился и встал рядом с Москвой. — Вэйно Гельсингфорс, Хельсинки, — представился он и протянул Михаилу руку. — Михаил Московский, — все ещё в замешательстве сказал Миша и пожал предложенную руку. — Если вы закончили, я бы хотел перемолвиться парой слов с Александром Петровичем. — пожалуйста, я уже откланиваюсь. У нас с Александром Петровичем была личная беседа. Александр Петрович за своим столом уже порывался встать, чтобы не быть ниже всех в этой комнате. Миша перевел на него заинтересованный взгляд. — личная беседа? Вот как… Саша всё-таки вскочил и за два широких шага приблизился к двери. — спасибо за компанию, господин Гельсингфорс. До скорой встречи. — и пожал тому руку. — до скорой встречи, Александр Петрович. Вэйно поклонился и вышел из кабинета. — а со мной не попрощался, — заметил Михаил. Он еще несколько секунд смотрел вслед Гельсингфорсу, но вскоре вспомнил, зачем пришел, и заговорил: — надеюсь, я не сильно вас отвлек? — напротив, совсем нет! — к Александру Павловичу пришел Воронихин, уточняет насчёт колоннады. Ты тоже там очень нужен — храм, в конце концов, твое достояние. Я видел проекты - это чудо, что такое! — Миша как-то машинально поправил воротник мундира Петербурга. — тогда это не понадобится, — пробормотал Саша и бросил записку из кармана на письменный стол. Москва сразу обратил внимание и на листок с неприлично большой кляксой, и на длинное письмо от Вэйно, и на содержимое записки, предназначавшейся императору. «Александру Павловичу. Уведомляю вас о своей будущей встрече с Вэйно Гельсингфорсом, что должна состояться без стражи и участия посторонних лиц (на случай, если сам я забуду сказать о том лично, и чтобы не волновались, ежели кто доложит). Искренне ваш, Александр Петрович» Миша не сдержался и недовольно цокнул языком. Содержимое письма он разглядеть не смог, но все равно засомневался. — будь с ним осторожнее, — посоветовал он Саше. — а по-моему он очень любезен и пришел с благородными намерениями. — я дам тебе совет: меньше всего доверяй тем, кто с тобой любезничает. Ты не поймёшь, что он скрывает за своим благородством. Разве ты не понимаешь, чего он хочет? — он хочет стать моим советником и другом, клянется служить империи и желает процветания своему княжеству! — Александр нахмурился от вопроса Москвы. — теперь мне все ясно, как день, — вздохнул Миша. — Саша, отбрось свои рыцарские порывы на мгновение! Он пришел к тебе без особой на то надобности, говорил с тобой о Финляндии, как о своем княжестве. Он хочет стать финской столицей, пользуясь при этом твоим покровительством. — а, знаешь, пусть и так! — неожиданно сказал Петербург. — если он возьмется за это ответственнее, чем сегодняшняя столица. — я не хочу влезать в твою личную жизнь, но я понятия не имею, что ты в нем усмотрел. Я поверю во все, что угодно, только не в его верность России. Ты не знаешь, что может быть у него на уме! К тому же, не забывай, что он твой подчиненный. — но ты — тоже мой подчиненный, — заметил Александр не без нотки упрека, и сам удивился тому, что сказал. Михаил не показал своим видом, как сильно на него подействовали эти слова. Он промолчал. Петербург распахнул двери, собираясь уйти, но обернулся в дверном проходе. — и не надо думать, что я не способен ничего решить без ваших советов. — пожалуйста, решайте, Александр Петрович, я ваш преданный слуга, — улыбнулся Миша. Как только дверь за Александром закрылась, улыбка сползла с его лица.