Шахматы

V. Подали чай. Ситуация на доске была крайне неприятной для Саши, который то ли в силу некоторых убеждений не хотел выигрывать Михаила, то ли просто неловко играл. Он уступал не столько в количестве фигур, сколько в позиции. Теперь ферзь, вышедший из засады, смело угрожал королю. Петербург хотел было убрать короля из-под боя, но Миша нетерпеливо его прервал. — Александр Петрович, ну нельзя же так! Саша в непонятках на него посмотрел. — надо защищаться, Саша! — уже спокойнее сказал Михаил. — а если твоим противником буду не я? — просто я думал… Договорить ему не дал посыльный, зашедший в этот момент в комнату. Александр встал, и посыльный сказал пару слов ему на ухо, затем поклонился и вышел. Петербург, поднеся ладонь к губам, рухнул в кресло. В голове Москвы сразу родилась догадка. Он привстал в креслах. — неужели Наполеон?.. — перешёл Неман. — чуть слышно закончил Саша и сглотнул. — об этом ещё никто не знает. На самом деле те, включая Петербург, кто что-то понимал в политике, давно поняли, что война неизбежна. Но, как это бывает всегда, о войне думать не хотели, несмотря на то, что император уже находился при армии. — что ты собираешься делать? — серьезно спросил Михаил. — пока Александр Павлович при войске, я созову совет. — мне придется вернуться в Москву. Завтра вечером, может быть. Ты справишься один? — конечно, поезжай… Почему ты спрашиваешь? — я волнуюсь. Час поздний, Саша. Нам стоит разойтись по спальням раньше, чем обычно. Сегодня делать нечего. — может быть, правда, — тихо согласился Петербург. Александр ушел первым, за ним в свои покои отправился Михаил. Саша добрался до спальни и, сверившись с настенными часами, понял, что сейчас всего только одиннадцатый час — в обыкновенное время он бодрствовал до часу ночи. Он, не раздеваясь, забрался в постель с твердым намерением заснуть сразу же, чтобы раньше встать. Но Саше не спалось. Он не мог найти себе места, закрывая глаза, проваливался в терзающие его раздумья, ещё более прежнего наполнявшиеся страхом. Он понимал совершенно ясно, что в этот конкретный момент его состояние бессмысленно и решительно ни к чему не приведет, но от этого мучился ещё больше и ещё больше терялся сам в своем же сознании. Его бросало то в жар, то в холод, он распахивал окно настежь и натягивал на себя одеяло. В комнате становилось все более душно из-за наступающей грозы, и, наконец, настолько нестерпимо, что он не мог больше в ней оставаться. Сперва, когда он постучал в дверь, ему никто не открыл. Ещё бы! И до чего глупо и нелепо! На часах наверняка больше двенадцати, а он стучится в чужие двери. Но возвращаться обратно в душную и одинокую комнату ему хотелось ещё меньше. Он постучал ещё раз. Когда он собирался стучать уже и в третий раз, за дверью послышался шум. Через минуту дверь приоткрылась и в щель высунулась голова Михаила Юрьевича. Слегка неразборчивым спросонья сознаньем он смог разобрать перед собой образ Петербурга и посмотреть на него таким взглядом, каким и смотрят обычно на приходящих в полночь гостей: абсолютно растерянным. — Александр Петрович, — шепотом сказал Миша. — что у вас случилось на ночь глядя? — страшно, Михаил Юрьевич, страшно до удушья, — проговорил Саша. Он и вправду был будто бы на грани обморока, жадно глотая воздух и теребя край рубахи, которую он так и не снял с конца дня. Миша открыл дверь пошире, намекая пройти, и Александр, зайдя в комнату, быстро прислонился к внутренней стороне двери, ища опору. — отчего так? — спросил Михаил. — у вас лихорадка? — он дотронулся ладонью до сашиной щеки, — вы горите. Петербург смотрел то на Москву, то куда-то поверх его головы, вероятно, совершенно не соображая, что говорит. — да… я… наверное… — быстро бормотал он. — откройте окно. — скоро гроза, — ответил на это Миша. Он положил обе руки на плечи Александра, удерживая его от падения и заставляя отойти от двери. — успокойся. Отчего ты боишься? Не из-за французов ли? Разве есть в них такое, что нам не одолеть? Чему быть, того не миновать, ты знаешь. Когда они оба сели на кровать, Петербург вновь стало знобить, и он непроизвольно натянул одеяло себе на плечи. — война впервые так… Близко…- сказал Саша и заметил, что горло у него пересохло. — возьми, выпей. — Миша наполнил стакан водой из графина, стоящего на тумбе, и протянул его Петербургу. — до чего невыносимо бояться… до чего безысходно… — бормотал Александр, сжимая в руках стакан с водой. — выпей, станет легче, — повторил Михаил. — не наговаривай на себя. Не боятся разве что глупцы и безумцы. — но ты никогда не боялся. — спасибо, — усмехнулся Миша. Саша, поняв смысл сказанного, тоже улыбнулся, и его лицо немного просветлело. — я не это имел в виду, — пробормотал он. — я понял. Справедливости ради, я боялся и побольше твоего. Но не в том дело. Это ты должен владеть своим страхом, а не он тобой. Петербург постепенно успокаивался. Через приоткрытое окно просачивался запах приближающейся грозы, липкий и душный. — ты стал вести себя слишком ответственно в последнее десятилетие. — улыбнулся Миша. — Я скажу тебе вот что: ты в силах с этим справиться. Я уверен в тебе, как никогда не был уверен в себе. Ты иногда похож на меня, но ты — не я, и это хорошо. Петербург встал и отошёл к окну, открывая его чуть шире и вдыхая ночной воздух. Вдруг он обернулся и совершенно неожиданно спросил: — не будет Орды? Того, о чем ты рассказывал… не будет? Михаил посмотрел на него сквозь полумрак, прислонившись к колонне. — не будет. Теперь Россия и все мы — не те, что прежде. С нами бог и народ. И если будет Орда, — он вздохнул, — мы ее одолеем. Они ещё долго говорили. Может полчаса, может — вовсе час, все более и более переходя на личности. — я должен был понять, что он играет со мной! — разгорячившись, восклицал Саша, шагая по комнате мимо двери, в которую 15 минут назад собирался выйти. — он разглядел во мне дурака, которого можно запросто очаровать дипломатией и подписать невыгодный мир, а я буду молчать и не скажу ни слова! А я… Я позволил ему это! — все совершают ошибки, и теперь ты понимаешь это… — я понимаю это теперь, а он понимал это тогда! Мне не только страшно. Мне ещё и стыдно! Я боюсь, что он будет смотреть на меня своим победоносным взглядом, а я непременно буду стыдиться! — за что, Саша? Ты не проиграл ему и никогда не проиграешь! — но я не могу представить, просто представить не могу его лицо! Как же я буду смотреть на него? Миша! — вдруг вскрикнул Петербург, как будто его ударили по голове, — Миша, он написал, что меня не тронет! — при этих словах он побледнел ещё сильнее, чем до этого. — кто? — на всякий случай спросил Московский. — Сенье. Саша ожидал самой отрицательной реакции. Москва и Париж почти никогда не ладили, временами и ненавидели друг друга, а Санкт-Петербург избрал в его лице приятеля, к тому же вел с ним переписку. Но Михаил посмотрел на него со (скорее всего подставным) спокойствием, слегка усмехнулся и сказал: — почему же ты тогда боишься? — я не за себя боюсь — за тебя и за Россию! — за Россию не нужно бояться, Саша, за Россию нужно воевать и молиться. А я… Что со мной может случиться? Я переживал войны и пострашнее. Не волнуйся за меня. Ты увидишь — все непременно хорошо кончится. Главное — береги себя. Не нужно безрассудства. В войнах нужно только хладнокровие и мужество. И чистое сердце — а оно у тебя есть, я уверен. Петербург изо всех сил держался, чтобы не заплакать от стольких эмоций, наложившихся на и так нездоровые нервы. — да что ты, Саша, я же говорил про хладнокровие! — смеясь, Миша обнял его, что в конец разрушило его самообладание. — Михаил Юрьевич, берегитесь, пожалуйста. Слышишь меня? Обещай сам обойтись без безрассудства! — не волнуйся. Какое у меня может быть безрассудство? Разве что съязвлю над Пьером поострее, да и довольно. Саша быстро протер рукавом выступившие на щеках слезы и напустил на себя неустойчивое самообладание. — я… Пойду, наверное. Спокойной ночи. — спокойной ночи. Не думай о Париже всю ночь, он этого не заслуживает. Александр улыбнулся. Он шел по темному коридору тихо и почти не глядя по сторонам. Приблизившись к окну, он ещё раз посмотрел в него, будто проверяя, не изменилось ли там что-то. Тогда размашистая во все небо молния осветила его лицо, и ему вдруг показалось, что все, что было сказано Михаилом — нетвердая попытка его успокоить, что и он сам во все это не верит. Страшнее всего воевать, когда тебе есть, что терять. Ещё страшнее, когда не знаешь, чего именно лишишься. «Чему быть, того не миновать», он сказал?