Шахматы

IX. Высокий белый ферзь приземлился на чёрную клетку. — шах. — я не буду так играть! — Саша вскочил, ударяя кулаком по столу. Фигуры испуганно подпрыгнули. Сам он выглядел в высшей степени возбуждённым и нервным. Михаил оглядел его залившееся краской лицо и беспорядочно лежащие волосы, прежде чем Петербург снова рухнул в кресло. — что значит «не будешь»? — деловито спросил Миша, подперев рукой подбородок. — это нечестно… Это… Вы… Ты… Ты фигуры переставил, пока меня не было! — выпалил Александр и тут же отвернулся. — я не сделал ничего из того, что могло бы сойти за нарушение правил, — спокойно ответил Московский. Он выждал несколько секунд, потом выпрямился и спросил: — значит ты отказываешься от партии? Саша вмиг повернулся и с негодованием во взгляде на него уставился. — я не отказываюсь! Я только… Разве не решено уже мое поражение? Этот ход конем ничего не исправил, ровным счётом ничего, а что же мне теперь осталось? Миша ещё раз внимательным взглядом окинул доску. — у тебя есть ход. Петербург недоверчиво сощурился. Он знал, что есть ход, и как бы для пробы занёс руку над своим ферзем. — пожертвовать им ради спасения короля? — с сомнением спросил он, может быть, больше у самого себя, чем у Михаила. Москва чуть заметно пожал плечами, уставившись в сторону. X. «Я скажу вам сразу, Александр Петрович, что никогда ранее не писал длинные письма, потому что считал их за исповедь. Стало быть, я исповедуюсь. Простите мне мой неровный слог и растягивание сути дела. Я чувствую, что именно так мне и должно вам писать. Считайте это нашим последним уроком. Только подумайте: с первого нашего урока прошло почти что ровно 100 лет. Красиво, не правда ли? Однако, я больше не буду распыляться. Вы давеча спросили меня, прямо перед отъездом, встретимся ли мы ещё, а я вам не ответил ничего, я это помню. Но я обману вас, если скажу, что был точно уверен в своем конце. Я думал тогда об этом, но каждый раз находил, что эти мысли ничего хорошего не сделают. Вы, пожалуй, думали об этом больше, чем я. От этого все ваши слова, постоянные приглашения, клятвы и прощальные объятия. Вы меня, верно, очень любили. Пусть я так и не пойму никогда, зачем именно вы так меня любили, но я благодарю вас за все. Я не знаю, проще или сложнее мне идти на этот шаг понимая, что вы меня любите, что вы можете по мне страдать. Я попросил бы вас этого не делать, но, зная ваш характер, только рассержу вас этим. Я не хотел бы сердить вас сейчас, потому что боюсь оставить о себе дурные воспоминания. Вы, наверное, отстоите Москву, и может даже наверняка отстоите, но я не знаю, что будет со мною. Однако я уверен, что никогда Москва не станет городом Наполеона. Что бы мне не пришлось предпринять ради сего, это будет оправдано прежде всего спасением вашим. Мы тогда же, перед моим отъездом, обменялись крестами. Так пусть же мой крест хранит вас теперь и всегда. Если мы ещё увидимся, я скажу вам… А, впрочем, так ли важно, что я скажу вам, если мы увидимся? Времени остаётся мало. Я не написал вам и половины того, что мог бы написать. Я мог бы написать что-то поучительное; но мне кажется, что вы и так уж всему научены. Теперь только будьте смелее. Это странным образом походит на роман. И все же пусть это так и будет. Я рад, что прощаюсь с вами в письме — я не выдержал бы вашего взгляда. Это письмо дойдет до вас дня через четыре, а я все не могу пером написать одно единственное слово. Но сейчас мне нужно торопиться. Я прошу вас только об одном: не останавливайтесь и всегда идите до конца. Это и все, наверно. Удачи вам и да пребудут с вами силы божьи. Прощайте, Питер. " — отвезите в Петербург, Романову Александру Петровичу. — говорил Михаил, передавая сложенное письмо одному из адъютантов. — и быстрее, если возможно. — но, Михаил Юрьевич, как же сражение? — взволнованно спросил тот. — я сказал отвезите. Это мой вам приказ. Адъютант хотел было ещё что-то спросить, но не стал. — принято, ваше превосходительство. А сами вы?.. — с щитом или на щите, — усмехнулся Московский. Офицер не отъехал и на версту, когда, завидев первые выстрелы начавшейся битвы и выкрики солдат, повернул обратно. *** Сентябрь 1812. Когда пришло известие об оставлении Москвы, император и столица уже были осведомлены о слухах, которые успели распространились в народе; каждый из них знал, что слухи эти почти никогда не бывают напрасными, но никто из них об этом не говорил. Радость от победы при Бородино и скорбь от известий о погибших в сражении сменилась общим смятением, ожиданием нового письма от главнокомандующего. В этот день в столице светило солнце. Саша убедился в этом, расхаживая взад-вперед по комнате. Он ждал, страдая надеждами на лучший исход, хотя бы какой-нибудь вести. Он чувствовал, что ничего хорошего ожидать не следует, но никак не мог себе в этом сознаться. Александр Павлович молчал. И Петербургу временами казалось, что от его молчания он вот-вот сойдёт с ума. Тревожную атмосферу нарушил стук в дверь. Вслед за этим вошёл курьер с письмом. Все посмотрели на него. Он достал из портфеля свёрток бумаги и громко объявил: — письмо Его Императорскому величеству от графа Федора Ростопчина. — как от Ростопчина? — перебил Саша. — благодарю вас, — сказал Александр Павлович и взял у него письмо. Прочитав, он передал его столице. «Отдача Москвы французам поразила умы. Солдаты предались унынию. В самом деле, странно, каким образом, после столь постыдного, три месяца длившегося отступления, столицею Вашею овладел доведенный до крайности неприятель. Генералы в бешенстве, а офицеры громко говорят, что стыдно носить мундир… " Александр сел в кресло, Саша отошёл к окну. Когда Петербург дочитал письмо, император поднялся, растерянным и севшим голосом сказал «спасибо, можете быть свободны» и, когда офицер, поклонившись, вышел, облокотился о стол и закрыл лицо руками. Саша в этот момент резко и слишком уверенно для воцарившейся неопределенности развернулся: — теперь надо писать Кутузову. Нельзя дальше ждать от него доклада, — быстро заговорил он. Если бы кто-то всматривался тогда в его лицо, то заметил бы, как едва уловимо блестели его глаза. — надо… Надо немедленно… Надо послать к нему кого-то из твоих адъютантов… Сперва пиши Кутузову, что… — Саша, Москву оставили, — Александр Павлович посмотрел на него сквозь пальцы. — я знаю, — ответил Петербург и подошёл к нему. — но нам теперь нельзя сдаваться… Вдвойне. Разве станем мы просить у французов мира? Разве ради этого он собой жертвовал? Если Наполеон ждёт предложения о мире, пусть же ждёт его до своей смерти! Если мы сейчас ему сдадимся, все будет зря, все! Веришь ты мне, Саша? Их взгляды встретились. — верю, — ответил император. Шло время, и Петербург работал с утра до ночи, пытаясь не думать ни о чем, кроме работы, но это ему не удавалось. Все его вопросы оставались без ответа, и не было ответа на главный его вопрос: где сейчас Михаил Юрьевич? Что с ним? Жив ли он вообще? Ни от кого нельзя было добиться ни единого свидетельства. Неведение для Саши было хуже самых страшных вестей. Он практически не ел, совсем не спал и ждал хотя бы весточки, хотя бы знака о том, что все делает правильно. Рядом с ним всегда был человек, который для него являлся живой истиной, а теперь не было истины. Саша шел уверенно, но шел на ощупь. Императору тоже приходилось несладко: значительная часть его окружения поддерживала партию мира и не собиралась сдаваться. Но теперь его внимание активно перехватывал Петербург, который с неожиданной уверенностью рассказывал ему свой план и всем видом показывал, что в этом решении не должно быть сомнений. Они с Константином Павловичем оказались по разные стороны баррикад. Александр сдерживался и нервно терпел, боясь скандала, а Саша, в силу излишней юношеской пылкости и эмоциональности чуть ли вспыхивал каждый раз, когда слышал его разговоры о перемирии. Их нахождение в одном дворце, в одном коридоре, идущими в одном направлении явно не предвещало ничего хорошего. — ты мне, Александр, вчера за ужином ничего не сказал, но я видел, что очень хотел. — начал Константин, потому что Саша упорно молчал. — о чем ты? — нехотя спросил Питер. — брось это. Ты знаешь сам, что твои представления о войне… — он замялся, — слегка идеалистичны. Тебе, может быть, не хватает опыта, чтобы понять, что иногда нужно сдаваться. — Что значит «нужно сдаваться»? — тут же вскипел Саша. — ты прекрасно понимаешь, о чем я. Я говорю о мире, который ты всячески отрицаешь. — я отрицаю его, потому что он невозможен. Закончить войну сейчас — значит проиграть! — ты стал так упрям и несговорчив! Играешь в бойца — играй на здоровье! Но ты и Лизавета теперь имеют слишком сильное влияние на Александра. Это может быть опасно для России. Петербург остановился. — знаешь, кто действительно опасен для России? — последние дни он находился в том мнимом состоянии спокойствия, которое могло нарушить любое слово. — по настоящему опасен для России тот, кто не верит в ее стойкость! — Саша ткнул пальцем в Константина. — это я не верю?! Да ты сам… Ты… — задохнулся от негодования Константин, сверля глазами Сашу. — говори, говори! — вскричал тот, уже подготовившись к скандалу, и все так же не уложенные кудри разметались по всему лицу. — тебе плевать на Россию! Не возьми Наполеон Москву — ты бы и дальше сидел сложа руки! — да как ты смеешь?! — закричал Саша уже слишком громко, почти набросившись на Константина. — спаситель Москвы! Кому ты доказываешь свое мужество? — уже не в силах остановиться продолжал великий князь, отступая к стене. — мне хотя бы есть, что доказывать! — это у меня нет мужества?! Оба крепко сцепились, схватясь за воротники, и, выкрикивая какие-то нечленораздельные обвинения, готовы были подраться прямо в коридоре, если бы не Михаил Павлович, выглянувший из-за двери на шум. Заметив Сашу и Константина, он тут же выскочил к коридор. — Саша, боже мой, что же вы желаете? Костя! Ах, остановитесь! — сумасшедший! — трус! — что же вы делаете! Николя! — он просунул голову в двери. — Николай! Коля, скорее, будет драка! Ну что же ты медлишь! Придите в себя, ради Бога, что вы творите! — обратился он опять к соперникам. Из-за дверей наконец появился Николай, который тотчас же принялся разнимать двух спорщиков. Пока сам он удерживал Константина, Михаил с усилием оттащил Сашу в сторону. — вы что, с ума сошли?! — негодующе воскликнул Николай, переводя дыхание. — Саша, ну на тебя-то что нашло? — грустно спросил Михаил. Константин быстро оправился, поправил воротник и развернулся. — спор ещё не разрешен! — прислонившись к стене, пропыхтел Саша. — история разрешит! — бросил в ответ Константин. Николай от противоположной стены посмотрел на Петербург. — что случилось? — он сказал, что мы зря не соглашаемся на мир с Наполеоном. — и только? Саша вздохнул и посмотрел в сторону. — он сказал, что если бы Москву не сдали, мне было бы плевать на Россию. Михаил Павлович тихонько присвистнул. — и что ты ответил? — это допрос? — Саша снова начал закипать. — нет, но если ты его оскорбил, в этом нет ничего хорошего. — заключил Николай. Петербург посмотрел на него с недовольством, но был с ним согласен. — я сказал, что у него нет мужества. Глаза Михаила от удивления округлились. — ты? Оскорбил Константина? — спросил он с такой интонацией, будто бы Саша только что сразился со львом. — Но не могу же я молчать, когда он говорит о Москве… — это определено не дело. — Николя знает, о чем говорит, — засмеялся Миша. Николай угрожающе на него посмотрел. — зачем ему против меня строить козни? — Саша снова отвернулся и стал разглядывать свои туфли. — это и для него самого будет дурно. — а я думаю, что вас надо мирить, — сказал Михаил. — погоди, я его приведу, и вы поговорите. — он повернулся в сторону коридора. — нам междоусобицы не нужны! Верно, Николя? Николай Павлович хмыкнул. Они с Сашей простояли вдвоем в тишине, пока князь не сказал: — а я, вообще-то, разделяю твое мнение. О том, чтобы не просить мира у Наполеона. — да чтобы я ещё хоть раз его о чем-то попросил! — возмущённо воскликнул Петербург, разумеется, имея ввиду Париж. Они продолжали стоять молча, пока Михаил Павлович не вернулся к ним, запыхавшийся от бега по коридорам. — ну? — посмотрел на него Николай, — поговорил? Миша отрицательно потряс головой. — Саша… Тебя там Александр… Хочет видеть… — выпалил он. Петербург посмотрел на князей и пожал плечами. — если будет говорить про Константина, скажи, что молчал, — напутствовал его Михаил Павлович. — это не так работает, — с укором заметил Николай. — да? А у меня работало. — сказал Миша. — Саша! Мы будем ждать тебя в зале, в северном крыле. — не ждите долго, — отмахнулся Петербург. — если дело служебное — я вернусь поздно. — звали? — звал. — откликнулся император, перекладывая бумаги с одного края стола на другой. Саша прошел ближе. — в драке всю вину беру на себя. Александр Павлович обернулся: — в какой драке? — он обеспокоенно посмотрел на столицу. — что-то серьезное? — нет, ничего, ничего страшного. — быстро ответил Саша. — садись. — Александр подвинул стул и сам сел рядом. Петербург в смятении опустился в кресло. — я хотел с тобой поговорить… О Москве. — сказал император. Саша посмотрел на него озадаченно и напряжённо. — что-то известно? — нет, пока ничего. Петербург вздохнул. — но я не об этом. Я хочу поговорить про Москву в твоём отношении. Я ведь вижу, что ты сам не свой все эти дни. Твой лейб-медик говорит, что ты себя совсем не бережешь. — ты используешь моего лейб-медика как тайную канцелярию? — улыбнулся Питер. — все это серьезно, Саша. Мы не можем потерять нашу первую столицу. — первую столицу мы уже потеряли, — сказал Петербург и отвернулся в сторону. — некому больше побеждать. Хочешь, я признаюсь? Я до этих дней ни разу не исполнял все свои обязанности самостоятельно. Он всегда за мной стоял. — Саша, что ты говоришь? Никому не важно теперь, все обязанности ты исполнял, или не все. Мы в этой войне вместе со всем Отечеством, а Отечеству важна только сила духа. Мне её не хватает, Саша. Но твоя решимость может это скрыть. Я прошу тебя, ради Отечества, ради Москвы и всех захваченных городов, не теряй решимости. Я знаю, как это страшно. Но без тебя война не может быть выиграна. Ты — последняя наша надежда. Прости мне эгоистичность. Иногда государь должен свою боль заменять на боль страны. Это плохо, но неизбежно. Понимаешь меня? Петербург слушал его, смотря мимо. — я понимаю. — ответил он. — обещай себя беречь! — обещать? — улыбнулся Саша. — обещать не могу. Ты же сам эти обещания никогда не сдерживал. Император посмотрел на него даже несколько виновато. — но я постараюсь. Если ради Отечества… — все наладится. — уверен? — как будто бы в шутку спросил Петербург. — нет. — честно ответил Александр Павлович. Стоило Петербургу войти в залу, как на него накинулись Николай с Михаилом, приведшие с собой неизвестного Саше молодого человека в офицерской форме. Александр удивлённо на них уставился. — Саша, Саша, ты не поверишь! — чуть ли не с восторгом воскликнул Михаил. — здесь офицер ***ского полка, того полка, в котором… А, впрочем, говорите вы. — спасибо, Ваша Светлость. — поклонился ему офицер. — имею честь доставить Александру Петровичу Романову письмо от Московского Михаила Юрьевича. — он достал из портфеля помятый, испачканный и местами выжженный конверт. Саша тотчас же почувствовал, что его сердце стало стучать неимоверно быстро. Он дрожащими руками принял конверт и от нетерпения разорвал его прямо так, без ножа. — вы его адъютант? — спросил он, доставая письмо, очевидно прошедшее и огонь, и воду. — нет, нет, я только поручик. Дело в том, что адъютант Михаила Юрьевича, мой товарищ, погиб, защищая Москву, и передал письмо мне, чтобы я его непременно вам доставил. — ответил молодой человек, особенно подчеркнув слово «непременно». Саша его почти не слушал. Он читал, впиваясь взглядом в каждую букву, выведенную рукой Москвы. И когда, дочитав до конца, поднял глаза на дату, то с опозданием отметил, что с момента написания прошло больше 10 дней. — что с ним? — быстро спросил Петербург. Ответ прозвучал заготовлено и даже торжественно. — Михаил Юрьевич погиб честной смертью, отдав жизнь за спасение России. Последняя нить, за которую так усердно хватался Петербург, порвалась. — погиб?.. — пробормотал Петербург, — но он же… Это ведь… — Саша понял, что ни в силах сказать ни единого слова. Он неестественным рывком поднял голову и посмотрел по сторонам, как будто что-то в интерьере комнаты должно было измениться, раз что-то так стремительно переменилось в нем самом. Удивительно: комната осталась целехонька и не дала ни малейшей трещины, в то время как внутри Саши кто-то запустил цепочку катаклизмов. Сначала ему не хватило воздуха на полноценный вдох, и он подавился, как давятся утопленники. После у него закружилась голова. Петербург ухватился за рядом стоящий стул и с ужасом осознал, что прямо сейчас рушится само его основание, он неизбежно теряет причину, оставаясь следствием. Его колени начали подгибаться, а голову постепенно заполонил густой туман, и более он ничего не помнил. Он очнулся под возбужденные переговоры Николая и Михаила и понял, что лежит он не на полу, и что остался без мундира, в одной рубашке. Очнувшись, он до последнего не хотел открывать глаз. — отчего это он так, Николя? — с волнением в голосе спрашивал Миша, свесившись со спинки дивана. — а ты сам рассуди, — вздохнул Николай Павлович, сидящий на кресле подле Саши, — он же с ним, считай, всю жизнь был, — он перешёл на шепот. — Это, наверное, как отца родного потерять. Вот если бы с ним так случилось, — он кивнул на Сашу, — я бы тоже упал. — а Александр бы как упал! — добавил Михаил и тихо засмеялся. Николай улыбнулся, но быстро посерьёзнел и одернул брата. — тихо, не смешно это. Миша виновато уставился в пол. Петербург открыл глаза и, не дав Николаю спросить, как он себя чувствует, тут же резко сел, не обращая внимания на головокружение. — Саш… Тот закачал головой и прикрыл глаза. — Константин был прав. — сказал он тихо. — как это прав? — удивился Николай. — я бы не шелохнулся, не достанься Москва французам. Я просто… Не думал раньше, что все так… — он тяжело вздохнул и сжал руками ткань дивана. — если бы я заранее думал, а не сходил с ума от страха, все было бы иначе. — на его глазах показались слезы. — я бы никогда не позволил Кутузову отдать Москву, я бы поехал в армию сам и бился бы до смерти, только бы не… — Саша не смог договорить и уронил лицо в ладони. Николай Павлович смотрел на него с сожалением, не зная, что сказать. — не расстраивайся раньше времени! Ты же знаешь привычку нашей армии записывать в погибших всех пропавших без вести… — попытался приободрить его Михаил. В дверь постучали. Князья с опаской посмотрели на Сашу. — скажи, чтобы входили, — хрипло попросил Петербург Николая. — войдите! Человек в статской форме торопливо развернул бумагу. — срочное донесение Александру Петровичу. Его величество заняты, приказали передать Вам. — я слушаю, — стараясь сохранять самообладание, сказал Саша. — пришли известия от Ростопчина. Москва сожжена на три четверти. — спасибо, — кивнул Петербург. Докладчик поклонился ему и торопливо вышел. В комнате воцарилась мертвая тишина. Каждый из князей боялся ее нарушить. Саша встал и медленно подошёл к окну. Ему на секунду показалось, что он видит вдалеке языки пламени. Он склонился, опираясь на подоконник, и из-под рубашки, покачиваясь на цепочке, выпал крупный золотой крестик.