Я об этом не просил (но я согласен)

Когда в разгаре рабочего дня Чонгук принимает звонок с незнакомого номера, он точно не ожидает услышать голос представителя полиции, сообщающего ему новость о том, что в его квартиру проникли воры. Взволнованный, он выслушивает объяснения и, закинув в портфель документы, пулей вылетает из офиса, не потрудившись даже оповестить шефа. Мистер Пак глядит ему в след, сощурив глаза и поджав губы, уже представляя, как завтра на стол его подчиненного опустятся три дополнительные папки с проектами. Поездка домой выдается нервной: Чонгук отбивает пальцами неровный ритм и покусывает губы. Уже давненько ничего похожего не случалось: последний раз такого рода невезение приключилось с ним в первый день старшей школы — кто-то вылил ему на голову стакан холодного кофе (это было сделано не специально, однако чувство легкой обиды на Терри не оставляло его на протяжении всех четырех лет учебы). Так что когда Чонгук выходит из лифта в пустующий холл, внутри всё трепещет, а грудь обручем сжимает жгучая ярость. Кто, мать твою, в здравом уме станет… Он тормозит. Чертов Ким Тэхён. Удивительно, что с той силой, с которой он сжимает в руке связку ключей, ему удаётся попасть в замок и провернуть его. Чонгук влетает в квартиру, — злость внутри растет в геометрической прогрессии, — и, оглядываясь, понимает, что ничего не пропало, всё находится на своих местах. — Ким Тэхён! Где ты? Его голос, эхом отражающийся в тишине комнаты, больше напоминает рычание. Из спальни доносится шорох простыней, выдавая присутствие постороннего. Чонгук со всей дури распахивает дверь — с языка уже готовы сорваться самые грубые ругательства. — Ты, маленький кусок… Тэхён? В центре матраса лежит съежившийся комок из белых покрывал. От голоса Чонгука он приходит в движение, ткань ползет в сторону, открывая обзор на вихрь светлых волос. Лицо Тэхёна показывается секунду спустя — гораздо бледнее обычного, глаза красные, с опухшими веками. — Ты… Что произошло? — Я… — тихий ответ прерывается приступом сильного кашля — кажется, словно вместе с Тэхёном трясется и вся кровать. Этот надрывный кашель застает Чонгука врасплох, и за какие-то доли секунды злость уступает место волнению. — Что с тобой? — Я, кхм, простудился. Тебя… не было дома, когда я пришел. Тупая, пульсирующая боль разливается у Чонгука где-то в районе затылка, и он тяжело вздыхает, не скрывая усталости. — Сегодня четверг, Тэхён. В три часа дня я был в офисе, работал. Ты не мог этого не знать. — Да, но в твоем офисе нет кровати. А твой босс полный кретин. — Не спорю. Но вопрос в другом, — Чонгук присаживается на постель. — Это ты звонил мне по телефону? Нёс брехню про ограбление и прочее? Надутые губы и недовольная гримаса Тэхёна отвечают на этот вопрос лучше любых слов. — Послушай, ты не можешь… — Я решил, что так ты быстрее всего, кхм, вернешься домой! — Недовольная гримаса сменяется печальной. После ровно десяти секунд игры в гляделки Чонгук, продолжая смотреть (тонуть) в наполненные непролитыми слезами голубые глаза, начинает чувствовать, как постепенно тает его решимость. Последний бастион падает, когда очередной приступ кашля сгибает Тэхёна пополам, словно молодое деревце в ураган. Черта с два он оставит больного человека одного, не протянув ему руку помощи. — Никуда не уходи, я сейчас вернусь. Тэхён заползает обратно под покрывало, с улыбкой глядя в удаляющуюся широкую спину. Пока Чонгук роется в кухонном шкафу, в голове у него один за другим всплывает ворох вопросов. Разве демоны могут болеть? И если так, чем тогда заболел Тэхён? А если это что-то серьезное? Может, ему нужна медицинская помощь? Что приготовить ему поесть? Пальцы натыкаются на небольшой глиняный горшок, слегка запылившийся, но по-прежнему в хорошем состоянии и как раз подходящий для того, чтобы воплотить в жизнь его задумку. Следующие пятнадцать минут Чонгук орудует на кухне: заливает водой кашу быстрого приготовления, добавляет, предварительно нарезав, отыскавшиеся в холодильнике овощи, в попытке придать неприглядному блюду более аппетитный вид. Помешивая кипящую смесь, он вновь слышит, как надрывается в кашле Тэхён, и беспокойство терзает сердце. — Чонгук? Что ты там делаешь? Иди сюда. От звука чужого плаксивого голоса Чонгук закатывает глаза (ему кажется, что даже из кухни он может видеть эту надутую физиономию) и, напоследок проверив готовность, выключает плиту и возвращается в спальню, стараясь аккуратно нести поднос с дымящейся кашей. — Вообще-то, я готовил еду, чтобы накормить тебя, мелкий паршивец. — Я по меньшей мере в пять раз старше тебя; серьезно, какое неуважение. Презрительно оглядывая горшочек с кашей, Тэхён кривит губы в притворном отвращении, но тут же заходится хриплым смехом, стоит только Чонгуку пригрозить опрокинуть обжигающе-горячее содержимое посуды прямо ему на колени. — Я же шучу. Спасибо тебе. Неловкая пауза наступает в разговоре: оба молча глядят друг на друга, один — в ожидании, другой — в предвкушении. Но никто не сдвигается с места. — Ну же. Попробуй. — А ты меня не покормишь? Если бы не поднос, Чонгук сначала бы шлепнул по лбу себя, а затем шлепнул Тэхёна по его красивому (и чертовски глупому) лицу. — Когда я сказал, что собираюсь тебя накормить, я имел в виду только сам процесс приготовления пищи. Ты болен, а не парализован. Сам ешь! Уже хорошо знакомое обиженное выражение расцветает на лице напротив, и приходится сдерживаться, чтобы, нагнувшись, не прижаться ртом к этим опущенным уголкам губ. — Не переводи зря продукты, ешь. Подбирая, наконец, с подноса ложку, демон принимается с усердием запихивать кашу в рот. — Это каша быстрого приготовления? Против воли впечатленный, Чонгук вопросительно приподнимает брови: — Бинго. Откуда ты узнал? — Поживи с моё, и не такое будешь знать. И еще кое-что, Чонгук. — Что? — Твой образ жизни — полный отстой. Купи нормального риса, деревенщина. По щелчку пальцев десятикилограммовый мешок риса Тамаки Голд появляется из ниоткуда, зависнув в воздухе. И, может быть, Тэхён позабыл о такой вещи, как гравитация, а может быть, сделал это специально — так или иначе, с высоты в семь футов этот увесистый груз приземляется прямо Чонгуку на ноги, вырывая полузадушенный вопль: — АЙ! ТЫ..! Если Тэхён и вправду позабыл о гравитации, то виду он не показывает, — просто сидит и весело посмеивается. — Вот как ты решил отплатить мне за заботу о твоей больной заднице? — Моей больной заднице не нужна каша, ей нужен хороший, толстый член. И чтобы ты знал: этот мешок риса высшего сорта стоит по меньшей мере сорок пять баксов. Не благодари. Возразить на это Чонгуку нечего: он молча скидывает мешок с ног и шевелит пальцами, дабы убедиться в том, что ничего не сломано. Самодовольная улыбка не сходит с лица Тэхёна всё то время, пока он продолжает зачерпывать ложкой кашу и отправлять в рот, очевидно, наслаждаясь сладким вкусом победы. От каши его губы блестят, и пару мгновений спустя Чонгук понимает, что не может отвести взгляд. Не может отвести взгляд от того, как с каждой новой порцией приоткрываются и вновь смыкаются пухлые губы, как слегка размазавшаяся вязкая смесь лишь подчеркивает их округлую полноту, как время от времени розовый язык слизывает с уголков остатки пищи. Он не может отвести взгляд от того, как демон ест — слишком уж сексуальным выглядит в его исполнении это незамысловатое действие. Воспоминания о событиях одного конкретного утра вспыхивают яркими картинками у Чонгука перед глазами; сначала он чувствует, как кровь приливает к щекам, потом — к его нескончаемому ужасу — как всего какую-то секунду спустя она приливает к совсем другой части его тела. Перестань быть таким чертовым извращенцем, Чон Чонгук. Ты не должен… — Знаешь, нет ничего плохого в том, чтобы быть извращенцем. Я и сам такой, не стоит этого стыдиться. — Прекрати читать мои мысли!

***

Прикончив остатки каши, Тэхён, не моргнув и глазом, вручает Чонгуку грязную посуду и заворачивается обратно в его же, Чонгука, покрывало. Сам Чонгук продолжает стоять, неверяще уставившись на этот комок на своей постели и последующие десять секунд размышляет о смысле жизни. — Хватит думать о том, как ты умрешь и в чем заключается твоя жизненная цель. Я всё слышу и меня это раздражает. — Приглушенный голос заставляет Чонгука неуютно поежиться и нахмурить брови. — Я всё равно не позволю твоей душе умереть так легко. Любопытство — та еще сука, прямо как Ким Тэхён. — Что ты имеешь в виду под «не позволю твоей душе умереть»? Простыни шуршат и вновь затихают, оставляя наедине с вопросами, на которые нет ответов. Раздраженно вздыхая, Чонгук выходит из комнаты. Ему, — даже несмотря на то, что внешне он не выказывает заинтересованности, — очень хочется знать, что представляет собой демонический мир и что происходит после того, как ты умираешь. Спросить же напрямик не позволяет гордость — и неважно, что от нее уже почти ничего не осталось. Вытерев о кухонное полотенце мокрые руки, он кидает быстрый взгляд на стоящие на полке часы. 16:50… Нет смысла возвращаться на работу. Можно немного вздремнуть до ужина. — Чонгук..? Его самого раздражает то, как отчаянно заходится в быстром ритме сердце, стоит только заслышать это плаксивое хныканье. Вновь оказавшись в спальне, он замечает высунувшуюся из-под покрывала смуглую руку: ухоженным пальцем Тэхён манит его к себе. Чонгук цокает языком, но послушно подходит ближе. — Полежи со мной. — Чтоб подцепить твоих отвратительных микробов? Я прилягу на диване. Разбуди, если проголодаешься. — Нет! Я. Хочу. Обниматься! Чужие руки обхватывают талию, тянут вперед на пуховые покрывала, и Чонгук заваливается на кровать, едва не стукаясь о худую грудь — для больного Тэхён уж слишком силен. Удовлетворенный вздох слышится рядом с ухом, а кашель сотрясает теперь уже оба приникших друг к другу тела. Каким бы смущенным и раздраженным не был Чонгук, он не собирается отказывать Тэхёну в этой маленькой радости, тем более если источником этой радости служит он сам. Поэтому он лежит смирно, считая размеренные вдохи и выдохи, которые оседают где-то в районе его лопаток. Секундная стрелка часов бежит вперед, и грудь Тэхёна поднимается и опускается с ней в такт. Ничего не случится, если я посплю здесь… Надеюсь.

***

Чонгук открывает глаза, но вокруг лишь кромешная тьма; воздух наполнен сыростью и трудно дышать. Его пальцы проходятся по мокрому гравию и сразу становится легче: по крайней мере, теперь он знает, что под ногами у него твердая почва. Слабый запах дизельного масла только ещё больше приводит его в замешательство. Где я? Прищуриваясь, он оглядывается вокруг, отчаянно пытаясь разглядеть хоть что-то знакомое в чуждой ему обстановке. Темнота потихоньку рассеивается, и впереди открывается вид на уходящую вдаль, мокрую от дождя дорогу, по обе стороны от которой тянутся мили бесконечных зеленых полей. Сердце отбивает быстрый, неровный ритм. Это место кажется… странным образом знакомым. Чонгук может сказать наверняка, что никогда не был здесь раньше, и, тем не менее, его подсознание как будто бы узнает и эту грязь под ногами, и терпкий, насыщенный ароматами воздух, наполняющий легкие. Чонгук не знает, что ему делать. Почему ты обманываешь сам себя? Ты знаешь. Я знаю? Знаешь. Чонгук знает, что ему делать. Поэтому он шагает вперед. Он шагает вдоль дороги, усеянной гравием; под подошвами хрустят мелкие камни, пока он прокладывает свой путь в никуда. Опустив взгляд вниз, Чонгук впервые замечает, что обут в коричневые оксфорды — те самые, которые, сколько бы не носил, никогда не изнашивались, поскольку стоили половину его ежемесячного оклада. В замешательстве он осматривает себя, отмечая, что обряжен в костюм: водолазка вместо рубашки, носовой платок аккуратно заправлен в нагрудный карман пиджака. Разве не так он обычно одевается на работу? Чонгук продолжает шагать. Всё тело болит, но он даже не догадывается почему. Он знает только одно — ему надо идти вперед. Он продолжает шагать, хотя понятия не имеет о том, как долго находится в пути и сколько уже успел пройти. Стрекот сверчков у обочины дороги должен звучать зловеще в ночной тишине, но Чонгука этот звук успокаивает — напоминает о том, что он не один. Может быть, ему просто кажется, но в воздухе явственнее становятся слышны электрические разряды. Он списывает это на то, что слуху его непривычно безмолвие сельской местности. Может, ему просто кажется, но мрак постепенно рассеивается, и дорога впереди проступает отчетливее. Должно быть, его глаза просто привыкли к темноте. Может, ему просто кажется, но когда он оборачивается, яркий поток света устремляется прямо к нему. Чонгуку не кажется.

***

— Чонгук! Эй! Проснись! Он подскакивает на кровати: под веками, словно отпечатавшись, вспыхивают круги от яркого света фар, а выступившие на висках бисеринки пота скатываются вниз, оседая на длинных пальцах Тэхёна, который в этот момент обхватывает своими ладонями его щеки. В глазах проясняется, и Чонгук, словно пьяный, вглядывается в склонившееся над ним, полное тревоги, лицо. — Тэ… Тэхён? — Ты крутился во сне и весь вспотел. Всё нормально? — Во сне? Точно. Сон. Мне просто приснился сон. — Со вздохом он заваливается обратно на постель, чувствуя себя измотанным, выжатым, словно лимон. Тэхён, перекидывая через него ногу, усаживается сверху. И хмурится: брови сведены вместе, прохладная ладонь ложится Чонгуку на влажный лоб. В других обстоятельствах могло бы показаться забавным то, что демон о нем беспокоится, но очнувшись только что от ночного кошмара, в котором едва не умер, Чонгук с радостью принимает мягкие прикосновения и теплые взгляды. — Я в порядке. Я… мне просто нужно немного отдохнуть. — Глупый, ты и так только что отдыхал. Темно-зеленый пузырек возникает у Тэхёна в свободной руке: — Выпей, это успокаивает нервы, — и он кидает его Чонгуку. Тот откупоривает подозрительный на вид флакон, принюхивается к содержимому: в нос ударяет чем-то сладким — так пахнет жимолость в полном цвету. — Пей, ты же знаешь, что я не стану тебя травить. Одним махом опрокидывая в себя жидкость, Чонгук мимоходом отмечает довольно приятный вкус. Как только содержимое пузырька достигает желудка, туман в голове сразу рассеивается и расслабляются напряженные мышцы. — Спасибо. Тэхён ухмыляется, чмокает его в щеку и слышит в ответ недовольное фырканье. — Пойдем ужинать? Прозвучавший вопрос кажется больше похожим на требование, поэтому Чонгук улыбается, просто кивает и, поднимаясь, выходит следом из комнаты.