Выше ожидаемого

Послезавтра — это очень и очень долго. Слишком много времени, чтобы думать и загоняться. Ной, конечно, старается не, но, мать Великая, когда эти старания вообще хоть как-то помогали? За одно только утро он успевает раз семь передумать и столько же раз надумать снова, почти говорит Джессу все отменить, едва не звонит целителю Радду и тупо воет в подушку, когда дело доходит до завтрака. Это пиздец. Черт, надо было соглашаться на сегодня. — Выключи, — говорит Джесс, — всю ту херню, которая сейчас у тебя в голове. Ной жалобно на него смотрит, тяжело вздыхает и пытается. Выключить, ну. Оно не работает, оно, блядь, просто не работает, и он на четыреста процентов уверен, что Джесс бросит его после наблюдения за этой монстроеблей, на пятьсот пятьдесят — что ему самому не понравится, и на целую тысячу — что идея сама по себе говно. Ной ничего не отменяет. Ной просто паникует. Паниковать — это практически в традиции. Добровольно звонить Виктору Уоллесу, настолько же определенно не в традиции, но он звонит, просто паники уже перебор и стыда тоже. Выслушивает стандартный пересказ самых важных новостей (сколько шагов самостоятельно сделал его, Ноя, племянник и какие новые слова озвучил вслух), умиляется, а потом осторожно сознается в цели звонка и относит телефон подальше от уха, потому что Виктор — ожидаемо — орет так, что слышно не хуже. Ной даже не перебивает, Ной заслужил этот монолог. — Ты не думал, — цедит Виктор в конце, — пойти с этим, блядь, к своему целителю, а не ко мне, засранец? — Я схожу, — кротко обещает Ной и хлопает глазами, хоть тот и не видит. — Я просто хотел, ну. Советов до? Я имею в виду, я не знаю, может, можно… ну… — Богиня, блядь! — очень прочувствованно выдыхает муж его сестры, который когда-то был целителем самого Ноя (и, похоже, до сих пор содрогается от воспоминаний о тех временах). — Короче. Без обезболивающих. Без релаксантов. Без любой хуйни, которая сто процентов приходила тебе в голову. На обследование не позже, чем через день. Я ответил? — Ага, — скулит Ной и собирается уже вешать трубку, но Джесс встает, Ной смотрит на него и, ну… — А у тебя есть еще минут пять? — спрашивает Ной. — Возможно, — осторожно отвечает Виктор и замолкает. Ной молчит тоже. Ной охуительно без понятия, как начать этот разговор, а Джесс, как назло, берет их кружки и идет на кухню, и Ной слышит шум кофемашины, и, ну, в общем… — Гипотетически, — говорит он, встает сам и идет в спальню, потому что спальня от кухни дальше всего. — В теории, — садится на кровать, прижимает к себе запрыгнувшего туда же дракончика и кидает на дверь пару-тройку заклинаний. Ну, чтобы Джесс не зашел. Чтобы Джесс ничего не слышал. — Если бы я… — Ной сглатывает и не может выдавить ни слова. Больше. — «Если бы ты»? — повторяет Виктор. — Забудь, — говорит Ной, глядя на собственные колени и голову Персика на них. Чушь. Мать Великая, это такая чушь. — Забей, в общем, это… забей. Хорошего дня. — Ной, — зовет Виктор, и, да, он не положил трубку. Он мудак. — Рассказывай. Не буду орать, обещаю. — Бу-бу-бу! — очень по-взрослому откликается Ной и влажно смеется, а Персик вытягивает все лапки сразу и зевает. — Если бы я… ну, гипотетически, да? — Конечно, — с исключительным пониманием отзывается Виктор. Ной почти видит его ласковый взгляд, как на умалишенного. — Если бы я хотел ребенка, — быстро выговаривает Ной, облизывает губы и жмурится. — Что надо делать? Виктор молчит. Виктор так долго молчит, что Ной даже перестает жмуриться, проверяет телефон, но, нет, вызов еще на месте. В смысле, он не бросил трубку. Никто из них не бросил. — Подумать об этом, — серьезно и тихо говорит Виктор наконец. — Потому что… — «Это не игрушки», — перебивает Ной, кривясь. — Да, блядь, я знаю! — Нет, парень, — Виктор смеется. — Я знаю, что ты знаешь. Это просто тяжело. И морально, и физически. Почти год с ребенком внутри, да? — Ной поджимает губы и издает недовольный звук, но не спорит. Ладно, он был не очень хорош даже с драконами в этом плане. — Поэтому подумай, как следует, ладно? Есть и другие варианты, и… — Я, — перебивает Ной, опустив голову, — подумал. — О! — единственное, что Виктор на это отвечает. Ну, возможно, Ной заслужил и это. — Забудь, — повторяет он. Опять желает хорошего дня, все-таки вешает трубку и падает на кровать спиной. Это, ну. Не обидно. Ладно, да, Виктор Уоллес чертовски прав, и об этом вроде как надо думать, еще и еще, опять и снова. Но дело в том, что Ной думал два года. Больше двух лет. Очень-очень долго думал, в общем. И оно не становится менее страшным от этих размышлений, вот вообще. Ной не уверен, что хоть что-то может сделать это менее страшным. Но он хочет, да. Они оба хотят. Может, и правда… Ной кусает губы, сглатывает, снимает заклинания с двери и подтягивает спящего Персика повыше, обнимая. Джесс вообще, ну… будет рад? Если он правда это сделает? Если реально… — Вик ругался? — Ной мотает головой, не открывая глаз, а Джесс ложится рядом и обнимает. — Да не пизди, я слышал. — Терпимо. Типа, ладно, я ебанутый, что делаю все это с собой. Он просто не понимает. — Не с ним же делаешь, — Джесс нежно целует в щеку, Ной улыбается, потому что не улыбнуться невозможно. — Не передумал? — Раз десять, — говорит Ной честно и смеется, и Джесс смеется тоже. — Но, нет. Правда, давай. Я не успокоюсь. — Как скажешь, принцесса, — шепчет Джесс, целуя в губы. Ной отвечает на поцелуй. Ной задирает на нем футболку (насколько позволяет лежащий между ними дракон), но Джесс качает головой и мягко отводит руку. — Не сегодня, ага? — Ага, — выдыхает Ной обреченно, укрывает Персика одеялом и идет пить свой кофе, раз больше ничего нельзя. Завтра его натурально выебет и обрюхатит какая-то тварь, а Ной даже не может об этом больше думать. В голове, ну. Разговор с Виктором. Слова Джесса вчера. Вообще вчерашний вечер, который сегодня — в менее измененном состоянии сознания — вызывает куда больше вопросов. В смысле, Ной… не знает таких заклинаний. Ной — магистр ебаных иллюзий, и он не знает заклинаний, которые могут создать на члене узел. Ной — аспирант боевой магии, и в их справочниках он не видел подобных чар тоже. В общем, Ной очень сильно сомневается, что это входит в курс академии. А следовательно… следовательно… — Мне кажется, — говорит Ной, так и не продолжив это «следовательно» у себя в голове, — нам надо серьезно поговорить. Джесс не роняет вилку (а было бы неплохо). Джесс тщательно прожевывает, глотает, запивает чаем и только потом эту вилку аккуратно кладет на стол. — Я заинтригован, — тянет он, пристроив подбородок на сложенных ладонях. — Излагай. Смотрит, правда, так весело, что Ной не излагает. Ной запихивает в рот целую вилку салата и сосредоточенно жует, а щеки горят все сильнее и сильнее. Типа… как о таком вообще спрашивают? Ну, то есть… — Узел, — говорит Ной и запихивает в рот следующую вилку. Которая, к сожалению, последняя, но у Ноя есть определенные надежды на конфеты. Он, блядь, найдет, чем занять рот. Они, блядь, на кухне. — Узел, — повторяет Джесс и улыбается, а у Ноя начинают гореть еще и уши. — Принцессе понравилось? — Не существенно, — бормочет Ной с набитым ртом. — Узел. Откуда? — Магия? — откликается Джесс с улыбкой, Ной закатывает глаза. — Конкретизируй вопрос. — Честный вопрос — честный ответ? — кусая губы, предлагает Ной. Джесс смеется, потому что, да, это из такого давнего прошлого, что смешно вспоминать. Но Джесс же и кивает, поэтому Ной вздыхает и собирается. — Ты пробовал раньше? — Очевидно, что да, — Джесс фыркает. — Еще попытка? — Откуда ты знаешь это заклинание? — Я много читал, — тянет Джесс и весело щурится. — Еще попытка. — Ой, да иди на хуй! — говорит Ной от всей души, сует в рот конфету, отправляет тарелки в раковину, хватает чашку и уходит, надувшись. Типа, он понял вопрос. Он, сука, просто стебется! Ной гневно фыркает, проглатывает конфету, почти не жуя, запивает большим глотком чая и падает в диван. Чашка опасно накреняется, но, нет, ничего не проливается. Прогресс. Потом, правда, рядом падает Джесс, и Ной все-таки немного обливается чаем, потому что, ну, он в этот момент пьет и совершенно не готов. Совершенно. — Принцесса хочет образовательных статей? — смешливо шепчет Джесс в ухо и туда же целует, прихватывая мочку губами. — Или принцесса хочет знать, что еще мне нравится? — Очень, блядь, вовремя, — мрачно говорит Ной, ставит чашку на столик, убирает чарами мокрое пятно и запихивает между ними с Джессом три подушки. — Я злюсь. — Ага, — Джесс нагло ложится на эти подушки грудью и улыбается. — Возможно, я один или два раза пробовал это и кое-что еще. Возможно, — Джесс улыбается шире, — у меня был…м… партнер? — Ной щурится и поджимает губы. — До тебя, принцесса, — шепчет Джесс, прижимаясь губами к его ладони. — В общем, партнер, который любил эксперименты и магию в постели. Что-то мне не очень зашло, что-то, — он пожимает плечами, — скорее наоборот. Еще вопросы? — Партнер? — Мы не то чтобы встречались, — Джесс морщится. — Секс был неплох. Ной сглатывает и слабо кивает, чувствуя себя… неудачником? Наверное, да. Наверное, это самое правильное определение. В смысле, ну, он не думал, что Джесс был девственником — определенно, блядь, нет! — он и сам не был девственником, и, ну, даже если Джесс был его первым парнем, он, конечно же, не был первым у Джесса, да? В общем, все отвратительно логично, просто и понятно, но он все равно чувствует себя неудачником, а еще немножко мудаком, потому что, ладно, они вместе так дохуя лет, но Джесс никогда и ни о чем не просил. Типа, очевидно уже, что у него есть… предпочтения. Теперь очевидно. Теперь. Бля. — Не загоняйся, принцесса, — Джесс перетаскивает его через подушки на себя, и Ной не сопротивляется, просто сворачивается и цепляется за его футболку, утыкается в нее лицом. — То, что тебе нравится, охуенно близко к моим кинкам. Десять из десяти, как говорится. Я очень за. Все хорошо. — Узел, — бормочет Ной и краснеет снова, вспомнив. — Смотреть. Что еще? — Фиксация, — Джесс улыбается, он слышит. — Твои тентакли лучше моих заклинаний, для записи, — Ной хихикает, а Джесс забирается под футболку ладонями и гладит по спине. — Сенсорная депривация, — он касается лба губами. — Не повязки, а заклинания. Чтобы ты не видел, или не слышал, или не чувствовал, что я с тобой делаю, или наоборот чувствовал сильнее. Беременность, — он фыркает. — Очевидно, да? — Вы… с ним… — Ной сглатывает и поднимает голову, но Джесс не отводит взгляд. — В смысле, иллюзией? — Иногда. Есть заклинания… — Джесс улыбается шире, смеется. — Богиня, ты не хочешь знать. В общем, есть варианты. Наказания. Хочешь, свяжу и отшлепаю, принцесса? — Ной бьет его по плечу, и он смеется снова. — Это… не принципиально, если серьезно. Мне нравится то, что мы делаем, Ной. Мне все нравится. — Но ты же хочешь… — Ной жалобно вздыхает, ерзает, садится и ерзает снова, пока не оказывается на нем верхом. — Я имею в виду, ты можешь хотеть, да? Ты же хочешь, хотя бы иногда, ну… — Твои бусы, — Джесс кладет ладони на задницу и чуть сжимает, а Ной задыхается от ощущений. — Тентакли или член и очень много смазки внутри, да? — Ной краснеет и кусает губы. — То, что было вчера. То, как я трахаю тебя после тентаклей или только стащив с резинового хуя. У меня есть все, что я хочу, принцесса, — он рывком садится и прижимается к губам на удивление нежным поцелуем. — Не сомневайся. — Это, — говорит Ной, когда следующий поцелуй заканчивается, — пиздец! И это действительно так. Они не продолжают. Ни трахаться, ни разговаривать (ну, на эту тему), но Ной думает об этом до глубокой ночи, не может не думать. В смысле, бля! Джессу нравится. Джессу реально нравится, Джесс не терпит это только ради него, Джесс, наверное, в чем-то даже больший извращенец. А в чем-то меньший, думает Ной, вспоминая роды, молоко и вот это вот все, густо краснеет и смотрит на мирно спящего рядом Джесса. Узел, бля. Ладно, да. Десять из десяти. Ною понравилось. Ной определенно добавит это в тентакли. И, возможно, поищет в секс-шопах, должно же быть что-то, ну, подобное, да? Блядь, думает Ной и беззвучно пищит, закрывая лицо руками. Блядь, блядь, блядь! Спать после этого он, конечно же, не может и не спит. Ной, блин, ищет и читает, и снова ищет. Ной сливает немного — потому что все в этом мире относительно! — денег в печально знакомом по инъекторам секс-шопе, исследует статьи и порноролики с адскими гончими и им подобными, а потом открывает для себя мир омегаверса и долго лежит, глядя в потолок с немым вопросом в глазах. Для Ноя, ну. Немножко слишком анималистично. Немножно. Совсем чуть-чуть. Ною пиздец как нравится концепт. — Я тебя ненавижу, — прочувствованно шепчет Ной стоящему колом члену, идет в ванную, быстро дрочит, возвращается в кровать и заставляет себя заснуть. Если ему и снится что-то с участием альфы-Джесса, омеги-его и их перспективных детей — об этом никто и никогда не узнает. Наутро он должен бы вибрировать от волнения, но нихера не получается по понятным причинам. В смысле, он немного — как тварь — зависает при виде Джесса на кухне, потому что в голове все прочитанное и просмотренное вчера, потом вспоминает, что назаказывал, и внутренне орет весь завтрак. И еще немножко после завтрака. И, возможно, до самого обеда. Джесс, короче, иногда косится подозрительно и рекомендует «выдыхать», но, блядь. Дело не в махаоне. Не в монстре, который будет его трахать. Дело в совсем, совсем других вещах. — Как это… — начинает Ной, едва земля с небом меняются местами и возвращаются обратно, а они оказываются на пятом круге. — Как вы это делали? — Порталы в ад? — непонимающе хмурится Джесс, и он мотает головой, а тот хмурится лишь сильнее. — Принцесса, я все еще плох в чтении мыслей. Пойдем, тут налево. — Ага, — тупо говорит Ной и идет. Очень сосредоточенно переставляя ноги, почти не глядя по сторонам. — Я просто… ну. Беременность. Узел. Как вы делали это? С тем… — он сглатывает, а во рту будто пустыня. — С тем партнером. — Очень скучно, — лениво тянет Джесс и вдруг обнимает, притягивая к себе. — Ной, не загоняйся, правда. Это было очень давно. Я ни по чему не скучаю. — Нет, я… я просто… — очень, очень сухо. Ной облизывает губы и сглатывает снова, жмется к Джессу и остро осознает наличие блядских тентаклей в рюкзаке. Охуеть. — Мне просто интересно. Ну, как? — Через жопу, — фыркает Джесс и сползает рукой с пояса на означенную жопу, правда не неизвестного партнера, а как бы Ноя. — Растянуть, как следует, да, принцесса? — Ной быстро кивает, краснея, а Джесс гладит по заднице, нежно, едва ощутимо сквозь штаны. — Потом, — Джесс чмокает в щеку и быстро улыбается, — ну, это магия. Можно воду или смазку, или искусственную сперму, хотя, для справедливости, — он смеется, — мы про нее не знали. Фактически заклинание, так сказать, накачивает ей узел и выплескивает вовнутрь. Объем ограничен только фантазией применяющих, и мы, как понимаешь… — он хлопает глазами и делает такое невинное выражение лица, что Ной смеется тоже. — В общем, это было скорее про секс. Трахать его с узлом, а вода или смазка обеспечат остальное. Живот. Который можно трогать, и, ну, ты знаешь, я люблю поговорить. — Ага, — слабо выдыхает Ной, прижимаясь на миг щекой к его плечу. — Мы можем, ну… попробовать? — Учитывая, куда мы идем, — Джесс легко улыбается и целует в висок, — мы можем попробовать и без литров смазки, детка. Все, что захочешь. — Ага, — повторяет Ной снова и возвращается обратно в свое королевство фантазий, переставляя и переставляя ноги. Дорога заканчивается до отвращения быстро, он даже не успевает обдумать это, как следует. Ну, Джесса, узел, живот и вот это все. Но представлять, конечно… у Ноя, в общем, наполовину стоит от одних мыслей. Одной картинки в голове, где он на Джессе, на его — это просто магия, мать Великая! — узле, а внутри, ну, ребенок. Не обязательно их, хотя в фантазии, да, это их ребенок, и он шевелится, а Ной стонет и сжимается, а Джесс… — Пришли, принцесса, — Ной вздрагивает. Джесс гладит по щеке и смотрит так, как будто точно знает, что сейчас творится у него в голове, и он, конечно же, краснеет и отводит глаза. Пиздец. Черт. Пиздец. — Расчехляй свои тентакли. — А… — очень содержательно говорит Ной, стащив рюкзак, но просто его обнимая. — Махаон? — Не думай об этом, — улыбается Джесс и совершенно бесстыдно садится на землю скрестив ноги. Ладно, хорошо. Ной не думает. Ной не думает — и понимает, что не думал еще очень и очень о многом. Например, как это будет выглядеть, потому что, ну, он раздевается, конечно же, и чувствует себя при этом постыдно глупо. Даже член опадает и съеживается от таких перспектив. Типа… лес. Джесс в полной полевой форме. Крики каких-то тварей в отдалении. Шелест листвы и колючая трава под ногами. Такая себе атмосферка. Ной вздыхает, творит из воздуха покрывало, бросает на землю, а потом переступает на него и становится чуть лучше. Оставляет доску в открытом — потому что тентаклям надо через что-то просачиваться — рюкзаке и неуверенно садится. Это неуютно. Это странно. Вообще не хочется. Вообще. Он кусает губы и реально давит всхлип, потому что все ужасно. Совсем. Это… Это просто… — Ух! Иди-ка сюда, — Джесс обнимает, а Ной прижимается к нему, чувствуя себя очень и очень голым и еще более жалким. Цепляется за куртку и дрожит. Почему-то страшно. Почему-то так страшно. — Ной, хочешь уйти? — он мотает головой, Джесс целует в лоб и гладит по спине. Так лучше. — Давай, принцесса. Что не так? — Не знаю, — хрипло шепчет Ной, пожимая плечами. Он правда, правда не знает. Это просто… глупо? Странно? Страшно? Какая-то непонятная хрень и вообще не возбуждает. В смысле, ну. Это Ад. Это ебаный пятый круг, даже торчки ходят сюда ебаться не от большой любви к процессу. — Иди сюда, — тихо повторяет Джесс, опускается на покрывало совсем, затягивает Ноя к себе на колени и медленно целует. Вдумчиво так и очень тщательно. — Мы можем уйти, ты знаешь, да? — Ной кивает. Ной целует его сам, потому что иррационально чувствует себя менее голым и никчемным, когда они делают это. — Мы можем остаться, — бормочет Джесс ему в губы. — Можем не звать ебаную бабочку или наоборот. Все, как ты захочешь, да? — Ага, — выдыхает Ной и жмурится, прижавшись лбом к его лбу. — Это просто… типа, ужасно. Я голый, и это все… — он пожимает плечами и слабо улыбается. — Помочь, принцесса? — спрашивает Джесс. Что он имеет в виду — это блядская загадка, но Ной все равно кивает, потому что он согласен на все. И Джесс, ну. Не разочаровывает. Хотя сначала Ной, конечно же, понимает не больше, чем когда кивнул. В смысле, окей, ладно, но чем, блядь, поможет то, что Джесс усадил его к себе на колени еще и спиной к груди? В смысле, он что, его как ребенка укачать решил? Ной хмурится. Ной кривится. Ной поворачивает голову, открывает рот и закрывает его, когда ладони Джесса ложатся на бедра и давят. Ной сглатывает, отворачивается обратно, раздвигает ноги. Это… тоже странно, решает он и закрывает глаза, а Джесс гладит по бедрам изнутри, слегка царапая, целует в шею, и это все еще странно, правда, но не так уж и плохо. — Зови свои тентакли, принцесса, — жарко шепчет Джесс в шею. Ной выполняет, не думая. Ной низко стонет, когда первое щупальце оборачивается вокруг запястья, вскрикивает, когда другое пролезает между ними с Джессом, оплетает плечи, прижимает руки к телу. Тентакли стягивают, фиксируя, а он, почему-то, вспоминает только «твои тентакли лучше моих заклинаний» и дрожит. Дрожит, пока они — и Джесс — ласкают его. Дрожит и постанывает, выгибаясь и оказываясь стянутым их путами еще сильнее, пока они растягивают и смазывают изнутри и везде. Присоски на груди сводят с ума. Ной хрипло стонет и облизывает губы, жмурясь крепче, когда они сосут, прерывисто выдыхает, когда отрываются, а другие отростки начинают зализывать соски. Это, ну. Он хорошо сделал. Ной кусает губы, задыхается, откинув голову Джессу на плечо, в последний момент отключает тычущееся в рот щупальце и тут же раскрывает этот рот в беззвучном крике, потому что в чары вплетается магия Джесса, а тентакли внутри пульсируют, кончая. Очень много кончая, к чему Ной совершенно не готов, а член стянут другим щупальцем, которое не дает кончить уже ему, и это почти больно, но, блядь, так хорошо. — Со мной, принцесса? — шепчет Джесс минутой или часом спустя. Ной слабо стонет, едва поворачивает к нему лицо и стонет снова, потому что Джесс улыбается. И его улыбка… бля. — Не полезу в матрицу, малыш. Убери те, которые в заднице, да? — Ной слабо кивает. Ной убирает. Ной скулит от резкого ощущения пустоты. — Умница, — шепчет Джесс еще тише и целует его в висок. — Не передумал? — Неа, — выговаривает Ной, с трудом шевеля губами. Из задницы течет, он чувствует. Соски ноют и пульсируют, и внутри пульсирует, а яйца почти болят. Это. Это Джессу нравится тоже? Блядь. Ох, блядь. Он не слышит махаона за бешеным стуком собственного сердца в ушах, не видит, потому что глаза закрыты, потому что он стонет и бьется в хватке щупалец, которые продолжают ласкать соски, а Джесс выцеловывает шею, шумно и тяжело дыша. Ной замечает его, только когда бежать уже поздно. Он, блядь, гигантский. Он почти размером с самого Ноя, и у него очень черный и очень жесткий мех и огромные крылья, белые, с черными и синими узорами, с набором красных пятен внизу. Ной пытается отпрянуть, потому что махаон совсем близко, но тентакли держат — и ничего не получается. Ной жалобно скулит, а махаон подползает еще ближе и зависает над ним, над ними обоими. — Это очень простые чары, — шепчет Джесс. — Смотри. Это действительно очень простые чары. Они оплетают махаона сетью, не подчиняющей, просто воздействующий на строго определенные области. Ной буквально видит, как они впитываются и начинают работать, как интерес твари меняет свою направленность. Махаон касается щеки хоботком, оставляя влажный след, и, ладно, это отвратительно — в чем-то — но это почти как тентакли. Касается другой щеки, носа, губ, и Ной пытается отползти опять, но у него опять ничего не получается. — Слижи, — выдыхает Джесс на ухо. — Будет хорошо, принцесса. «Откуда ты все это знаешь?» — не спрашивает Ной. Просто слизывает. Оно сладкое. Оно прокатывается вниз теплом, как виски или нечто столь же крепкое, и теплом же оседает в животе, а член вдруг оживает и дергается, а задница сжимается вокруг пустоты. Ной внезапно очень за. С тварью, с кем угодно, как угодно. Он просто очень хочет, и он очень пустой, такой пустой, что это почти больно. Ной стонет, пытается развести ноги шире, Джесс помогает, а махаон подбирается ближе, нависает над ними, снова скользит по губам хоботком, и в этот раз Ною не нужны подсказки, чтобы слизать то, что он оставляет. Ной стонет громче. Опускает взгляд и задыхается, потому что, ну, из черного меха, более короткого внизу, высовывается нечто похожее на член, только более гладкое, неуловимо другое. Это все еще тварь. Все еще безумие. Ною плевать. Он хочет это в себе. Махаон ползет дальше, слепо тычется, проходясь твердым и влажным по бедрам, но не попадая, а Ной скулит и стонет, выгибаясь. Чувствует, как Джесс слизывает эту махаоновскую дурь с его щеки и слабо смеется. Мать Великая. Великая мать! Они ебанутые. Оба. Такие, такие ебанутые. — Расслабься, да, детка? — жарко шепчет Джесс, Ной судорожно кивает и застывает, не шевелясь, потому что Джесс, ну. Помогает. Помогает чертовой твари попасть, куда нужно, и кончик ее члена входит внутрь, такой гладкий и такой твердый, а Ной от этого не может дышать. — Слепок? — Ага, — выдыхает Ной и бросает на себя заклятье, которого даже не чувствует, зато очень хорошо чувствует член махаона, большой и твердый, расширяющийся к основанию, в себе. Каждое движение. Каждую дрожь. Жесткий мех, царапающий бедра, и мех более мягкий, щекочущий перетянутый щупальцем член. — Бля, Джесс… Кончик прижимается ко входу в матку, Ной задыхается. Вжимается в Джесса спиной, кричит или стонет, или просто воет, он уже понятия не имеет, потому что тварь продолжает давить. Почти до боли, но — почти. Махаон отступает раньше, чем это превращается в боль. Трахает его, делает несколько глубоких и сильных толчков, так хорошо растягивая, так наполняя, а потом прижимается — и давит снова. И снова. И снова. Что-то держит по бокам, но Ной не понимает, что, не может даже смотреть, глаза закрываются сами собой, а внутри все дрожит и переворачивается с каждым толчком твари. Та вытаскивает — очень медленно — чтобы вбиться снова, повести этой штукой, заменяющей член, этим членом, по кругу, разминая его внутри, заставляя содрогаться и стонать. Ной совершенно бессильно виснет на держащих его тентаклях, откидывает голову Джессу на плечо и жадно хватает ртом воздух, а тварь продолжает и продолжает, а Ной не может не сжиматься вокруг, не может не ежиться и не хныкать, когда блядские тентакли еще и присасываются к груди, пока чертов махаон бьется прямо в матку. — Лучше тентаклей, принцесса? — хрипло спрашивает Джесс. Ной громко стонет и слабо кивает, а тот смеется. Тоже хрипло. Обдавая горячим дыханием, которое Ною сейчас кажется едва ли не прохладным. — Лучше меня? — Нет, — шепчет Ной и стонет снова. По телу расходится тепло и дрожь. Это похоже на оргазм, но он не может кончить, и это просто длится и длится, бесконечно нарастает и нарастает. Джесс обхватывает его член, сильно сжимая, бормочет: — Убери, — и Ной убирает сраное щупальце, только легче не становится. Просто от оргазма его теперь отделяет сам Джесс, и Ной не понимает — зачем, не понимает — за что, не понимает, мотает головой, всхлипывая, пока махаон бьется в матку, уже почти не вытаскивая, а потом тот вдавливается как-то иначе, под другим углом, и Ной кричит, а Джесс разжимает пальцы. Вот это — не похоже на оргазм. Ноя просто сметает, заливает огненной волной, и внутри все взрывается, и это почти больно, но так, так хорошо. Ной вскрикивает и всхлипывает, Ной бы выгибался, но тентакли держат, а еще держит Джесс, и он очень остро чувствует его руки: на бедре и на животе. Тварь больше не двигается, как будто просто хотела, чтобы он кончил. Ной хрипло смеется, содрогаясь снова, сжимается на блядском махаоновском члене — и сжимается опять, опять, потому что… Потому что он, блядь, движется. Нет, не так: в нем что-то движется. Внутри него, и член становится еще больше, а тварь издает низкую трель и тычется в губы хоботком. — Слижи, — шепчет Джесс. Ной слизывает. Ной очень, очень, очень послушный. Ной слизывает и стонет, по позвоночнику сбегает тепло и мурашки, только последние расходятся по бедрам, а тепло оседает внутри, и, ну, Ной очень остро чувствует вжимающийся в матку член твари. Очень остро чувствует, как этот член открывает его. Как из него что-то выходит и проталкивается дальше, растягивает изнутри. Ной стонет громче, сжимается и старается расслабиться одновременно, но это все равно — слишком. Слишком сильно, слишком хорошо. Он чувствует, как тварь кончает снова, но это, оно не твердое. Оно просто вливается внутрь, а потом по члену махаона опять что-то движется — и все повторяется снова. И снова. И снова. Ной теряет счет. Ной не может считать, потому что не может думать. Ной не может думать, потому что чувствует слишком много, и ладонь Джесса на животе не помогает. Ладонь Джесса — это вообще пиздец. Именно из-за нее он ощущает, как живот увеличивается. Именно из-за нее заставляет себя посмотреть вниз и жалобно всхлипывает, глядя на растущую выпуклость, буквально в режиме реального времени наблюдая, как она становится еще больше после новой порции чего-то жидкого, после еще одного твердого, оседающего внутри. Мать Великая, черт, блядь… — Слишком много, — выдыхает Ной и тут же хнычет, потому что махаон не останавливается. Махаону все равно, и Джессу, кажется, все равно тоже, Джесс только мычит куда-то в шею, прерывисто выдыхает туда же и осторожно массирует этот растущий живот уже обеими руками. — Джесс, слишком… — Тише, принцесса, — он целует и прикусывает, стонет вместе с Ноем и вместе с Ноем же шумно вдыхает. — Больно? Нет. Нет, не больно. Ной мотает головой. Ной всхлипывает и слабо дергается в хватке тентаклей, всхлипывает громче, а потом вдруг кончает, внезапно для самого себя, проливается на пальцы Джесса и собственный живот, на черный мех над ними. Дрожит и часто дышит, а внутрь проскальзывает еще, вливается еще, и, мать Великая, он выглядит, как беременный, как совсем беременный, совсем. Уже. Черт. О, черт… Когда махаон заканчивает, Ной едва дышит и даже не может стонать. Только дрожит и жмурится, стараясь не замечать рук Джесса на собственном — таком беременном — животе, но не в силах их не чувствовать. Тварь вливает в него больше, напоследок. Вливает — и вроде бы отстраняется, но не вытаскивает, трется о раскрытую матку, заставляя беззвучно кричать и снова бесплодно биться в хватке держащих его щупалец. Ной чувствует, как из члена махаона опять что-то брызжет, но оно кажется другим, и тварь размазывает это, вдавливает в Ноя так тщательно, что внутри все переворачивается, а он такой полный, что вот это уже действительно почти больно, и из глаз льются слезы. — Тише, принцесса, — повторяет Джесс, стирая их пальцами, но продолжая поглаживать по животу второй рукой. — Почти все, да? Ной кивает. Ной мотает головой. Ной понятия не имеет, мать Великая, он уже не в себе — давно не в себе — он как будто пьян, или под кайфом, или на грани обморока. Махаон выскальзывает из него. Ной жалобно всхлипывает. Как тот улетает, Ной не видит тоже. Перед глазами очень мутно из-за слез, а еще он не может их открыть — не хочет их открывать — и просто медленно дышит, тихо плача от облегчения, пока Джесс развеивает тентакли, укладывает его на покрывало и долго растирает там, где щупальца держали так крепко, где точно останутся синяки. Джесс целует, Ной едва отвечает на эти поцелуи, только всхлипывает и дрожит. Джесс гладит по щеке, стирает слезы большим пальцем, и это так хорошо, так приятно, что Ной улыбается, жмурясь. А потом распахивает глаза, когда Джесс обнимает живот ладонями. — О! — содержательно говорит Ной. — Охуеть, принцесса, — пьяно шепчет Джесс и забирается между его ног, встает на колени, скользит руками от живота к бедрам. — Такой мокрый, — бормочет он, собирая пальцами смазку или, ну, то, чем кончала чертова тварь, и Ной жалобно стонет. И стонет еще громче, когда Джесс проталкивает это внутрь. В него. — Понравилось? Джесс медленно двигает пальцами, поглаживает изнутри, совсем легко, но Ной такой чувствительный, что это, да, охуеть. Он ежится и дрожит, непроизвольно сжимается и дрожит сильнее, потому что, черт, он такой полный. Такой, блядь, полный. — Это… — Ты, блядь, не представляешь, насколько это горячо, — шепчет Джесс и смеется, наклоняется, прижимает к животу влажный поцелуй, а у Ноя сердце колотится где-то в горле. — Понравилось? — Ной кивает, и Джесс смотрит так, что не получается не покраснеть. Блядь. Это. То, что они слизывали. Это, наверное, какой-то афродизиак. Нет другого объяснения. Не может быть. — Хочешь еще, принцесса? Блядь, думает Ной. Думает и медленно моргает, а Джесс расстегивает ремень, расстегивает ширинку, и, да, у него стоит. Ной скулит, прикусив губу, сжимается на его пальцах. Пиздец. Мать Великая. Пиздец. — Нельзя, — выдавливает Ной вместо «да», но Джесс только смеется. — Можно, принцесса, — шепчет он на ухо, нависнув над Ноем, двигая пальцами резче и грубее. — Эти твари затыкают матку, ты знал? Все можно, Ной, — повторяет Джесс хрипло и отчаянно, а потом толкается внутрь уже не пальцами, не дожидаясь ответа. Ной, ну. Не возражает. Ной стонет и помогает ему, обнимает ногами и насаживается сам, немного сходя с ума от веса живота, от наполненности, по которой так скучал, а еще от самих движений, таких медленных, таких тягучих. Джесс целует его, настойчиво и медленно тоже, скользит по губам языком, раздвигая, трахает рот так же, как трахает по-настоящему. — Глубже, — выдыхает Ной. Глаза Джесса темнеют. Он низко стонет, но делает, входит глубже и трется там, где все ноет и горит, а Ной всхлипывает и дрожит, потому что, блядь, это так хорошо. Неуклюже подается навстречу и цепляется за Джесса, кусая губы, пока тот трахает его, плавными, но глубокими толчками, целует сам, когда тот замирает, и глушит в этом поцелуе и стон Джесса, и собственный крик. Джесс кончает. В него. Сейчас. И одна мысль об этом — о том, с чем именно мешается сперма Джесса, о том, что сейчас у Ноя внутри, о том, где они и как — сводит Ноя с ума окончательно.