Выше ожидаемого

На следующий день Ной просыпается уже измотанным. Между бедрами отвратительно и липко, а под ним вообще мокрое и холодное пятно, потому что, блядь, надо не лениться идти в душ или хотя бы — хотя бы! — бросать чистящие чары, даже если не очень соображаешь и не вполне способен ходить. Стоять. Думать. Ной страдальчески вздыхает, пытается из этого пятна выползти, но первая же попытка порождает неожиданное движение в очень странном месте. Он задыхается и прикусывает губу, цепляясь за одеяло, медленно приподнимает голову, когда внутри становится спокойней, и смотрит на себя самого. На живот, подчеркнутый черным кружевом, припухшую грудь с каплями молока на ней и вот это вот все вообще. «Ну ты и конченный», — немного хочет сказать Ной самому себе, но не говорит, потому что то ощущение, внутри, возвращается снова, и он видит, как живот вздрагивает и шевелится. Едва-едва, но, типа, он это чувствует. Видит. Знает. Ебаные, блядь, личинки! Ной кусает губы, неуверенно касается живота пальцами, обводит вокруг пупка и кладет ладонь сбоку, куда одна из тварей толкается сильнее. Они живые. Блядь. Блядь! Он жмурится и сглатывает, роняет голову обратно на подушку, вжимается в нее затылком даже, стараясь не думать и не задумываться, но продолжая осторожно трогать самого себя. Живот, конечно же. Наполненный и переполненный — главное, не акцентировать «чем» — живот. Ух. Блядь! Ной жалко стонет, приподнимается, придерживая его, чуть сжимает, надеясь, что эти твари успокоятся, но они буйствуют лишь сильнее, и от этого дрожат ноги, от этого внутри очень тепло и странно. Почти как вчера, когда на узле, только лучше. Невероятно полно — и очень пусто одновременно. Как вчера… Ной покусывает губу, прикрывает глаза и потирает живот снизу. Ебаная адская тварь. Мать Великая, внутри него куча — куча! — детенышей ебаной адской твари, почему от этого так хорошо? Почему он, ну… до сих пор хочет? Почему думает о вчерашнем вечере, а не о том, какая это мерзость? — Ты конченный, — все-таки шепчет самому себе Ной и заставляет себя встать. Ладно, возможно, не сразу. Возможно, первые минут пять он продолжает ощупывать и поглаживать живот, а твари внутри извиваются и толкаются навстречу его рукам, порождая слабые судороги, от которых в заднице очень пусто, от которых дергается член. Он ищет в себе страх все эти минуты, ищет отвращение, но ничего кроме нарастающего возбуждения просто нет. Только оно, этот чертов живот, который размером с настоящую беременность на последних месяцах, его ощутимая тяжесть, бесконечное движение внутри и желание повторить вчерашний вечер. Ной стонет снова и медленно поднимается, помогая себе руками, очень остро чувствуя, насколько полный. Растирает поясницу и идет в душ, где все становится еще хуже. Потому что блядские личинки двигаются активнее от бьющей по животу воды. Ной пытается не обращать внимания, но это, блядь, невозможно. Невозможно. Он стонет, чуть выгибаясь, гладит живот, накрывает его ладонями и просто стоит так, тихо всхлипывая, уговаривая себя не повторять. Блядь, он правда так родит. Блядь, он не хочет без Джесса. Не личинок. Не в этот раз. Из груди течет, Ной тщательно разминает ее, постанывая и кусая губы, вымывает из себя остатки спермы и смазки (пальцами, и это очень хорошо, пальцы лучше, чем ничего, а он такой чертовски пустой), потом моется весь, вытирается насухо, натягивает халат и идет кормить свой зоопарк и себя самого. Ной очень хочет запереться в спальне снова вместо этого. Ной не делает. Ной делает кофе. Делает тосты себе и насыпает самый лучший, проверенный и дорогой корм Персику (вместо которого тот предпочитает тост, конечно же, но, ладно, Ной знал, и готовил их с учетом этого маленького проглота). Напитывает магией лианы и очень жалко смеется, когда Принцесса оплетает плечи, почти неощутимо поглаживая хвостом по ноющей груди, а Малышка сворачивается на животе, между полами халата. Малышка, думает Ной, ни разу не видела его беременным. Это странная мысль. Смешная — и он смеется снова, но уже куда менее жалко, поглаживая ее и живот разом. Заливает в себя первую кружку кофе, зажимает в зубах тост и тянется за телефоном, потому что, ну, уже почти обед, а он все еще нигде не появлялся. Ой, да кому он, блин, нафиг нужен, в субботу-то? Недовольно бурча себе под нос, Ной открывает единственное новое сообщение и чуть не давится тем, что успел откусить, но не успел проглотить. Потому что это Джесс. Потому что это видео, и Джесс дрочит на нем, тяжело дыша и шепча что-то бессвязное, почти неразличимое, а Ной хочет в спальню уже отчаянно. Он откашливается, все-таки дожевывает тост, потом запускает ролик по второму кругу и — в этот раз — смеется, как конь. Короче, неразличимое, потому что очень шумно. И звук — Ной узнает звук. Очень сложно перепутать с чем-то едущий поезд, а еще камера дергается в какой-то момент, и он видит не только член Джесса, его живот и руку, но и кусок стены с очень характерной табличкой. Джесс, в общем, дрочил в туалете поезда, а Ною от этого невероятно смешно, невероятно стыдно, крайне мило и невозможно горячо одновременно. Блядь, Ной любит его. Ной так, так, так его любит. «Доброе утро, озабоченный мудак, — ласково пишет Ной, все еще подхихикивая. — Для записи: я опять не собирался дрочить». «А придется», — отвечает Джесс буквально секундой спустя и добавляет смеющийся смайлик. «Я тебя люблю, — приходит, пока Ной, улыбаясь, допивает свой кофе. — И тебе доброе утро. Как ты?» «Как глубоко беременный извращенец, — очень честно набирает Ной. Гладит Малышку, треплет между крыльев лезущего на колени Персика. — Они шевелятся. Личинки, — добавляет он, морщась. — Это пиздец». «Десять из десяти?» — бесстыдно спрашивает в ответ Джесс с еще одним смеющимся смайликом. «Десять из десяти, — подтверждает Ной уныло, добавляет смайлик плачущий, фотографирует себя вместе с завтраком, зоопарком, каплей белого на соске рядом с хвостом Принцессы и заметным под Малышкой животом. — Ушел дрочить, вернусь нескоро». Ной — человек слова. Ной отправляет это, вздыхает, сгружает с себя лиан и идет. Дрочить, конечно же. Личинки извиваются, все внутри дрожит, а он, как идиот, сам ищет свой обычный резиновый хуй, вместо того чтобы призвать его магией, в бесплодных попытках потянуть время. Это, ну… странно. В смысле, так сходить с ума от живота, от живого внутри — это странно, ощущается неправильным и стыдным, почти как было тогда, в самом начале, ну, может, чуть полегче. Ной знает, что Джесс не против, знает, что он не один такой, знает, что даже вот в этом варианте, где не с инъектором, а с тварью — это все равно не редкость. Но он знает все это умом, а вот заставить себя в это поверить — намного, намного сложнее. Член он, конечно же, все равно достает, хоть щеки и горят, а во рту пересыхает от нервов. Отчасти, потому что Джесс знает и не возражал, отчасти, потому что хочет, но в большей степени, потому что Ною просто интересно, как он будет ощущаться сейчас. Типа, ну. Он пробовал во всех остальных случаях, да? Да, да, говорит себе Ной, нашел, блядь, чем гордиться! Говорит — и краснеет. Говорит — и смазывает этот член, наполняет его фальшивой спермой, крепит к изголовью и, постанывая от непривычного теперь веса, забирается на кровать, разворачивается к нему спиной, встает на четвереньки и натурально подползает. Это… интересное ощущение. Живот тяжело покачивается, личинки двигаются и толкаются, грудь ноет, но это хорошо. Это очень хорошо. Ной приоткрывает рот, опускает голову и трется задницей о резиновую головку, размазывая по себе смазку, чуть надавливая и отступая. Так — еще лучше. Он неглубоко толкается, задыхаясь и поддерживая живот одной рукой, снимается и повторяет, пока внутри не становится мокро и свободно, пока его тело не решает поддаться своему безумному владельцу. Ной очень тяжело дышит к этому моменту. Ной толком даже не может прогнуться, потому что спина округляется сама, в паху ебаный пожар, а в животе сжимается и пульсирует, и это не личинки, нет. Он просто хочет. Ной надевается на член до основания и низко стонет, покачиваясь и дрожа. Подсовывает под грудь подушку, ежится от того, как ткань проходится по соскам и медленно массирует живот, продолжая едва покачиваться, но очень остро ощущая твердость в себе, то, как этот чертов член его растягивает, как давит везде, где надо. Двигаться Ной начинает тоже медленно и осторожно: отступает, оставляя внутри только головку, насаживается обратно, задыхаясь, когда задницу раскрывает более толстая часть ствола. Это легко. Так легко, потому что вчера там был узел, потому что Ной все еще раскрыт после него, потому что он, как любит Джесс, растянутый и мокрый, и очень, очень, как говорит тот же Джесс, жадный. Поэтому Ной шумно выдыхает, потирая живот, где извиваются твари, поэтому толкается глубже и чаще, а твердая головка подталкивает переполненную матку изнутри, и личинки там совершенно сходят с ума. Это ощущение — что-то настолько живое внутри — возбуждает пиздец. Он извращенец. Ладно, блядь, как будто это новость! Ной знает, что любит все варианты: от вещественной иллюзии — до хреновых литров смазки в себе, от скромной лианы — до двух немаленьких драконов, но вот эти… Оно как-то по-другому. Может, более тяжелое, может, он просто отвык. Ной стонет и прижимается задницей к фальшивым яйцам, содрогается и стонет снова, вжимаясь в них сильнее, насаживаясь так, что головка упирается и трется о вход в матку, а соски от этого ноют, а тепло собирается в комок внизу живота. Напряжение нарастает с каждым движением, в какой-то момент Ной уже не может даже стонать, только хнычет, задыхаясь, продолжая двигаться, угловато и неуклюже, пока оно не прорывается. Ной кричит, кончая, запрокидывает голову и жмурится, покачивает бедрами, добирая, продлевая невозможно приятные судороги внутри, пока ощущения не становятся слишком сильными, почти невыносимыми. Тогда он замирает. Дрожа и сжимаясь, лежа на подушке грудью, успокаивающе поглаживая себя по животу. Ной не сразу справляется с тем, чтобы стащить себя с члена, еще более не сразу — чтобы все почистить и нормально лечь, но тепло и чистое, концентрированное наслаждение все равно продолжают разбегаться по телу мурашками и сладкой дрожью. Он потирает живот уже двумя руками, беспокойные личинки извиваются и толкаются ладоням навстречу, и от этого тоже хорошо. Еще более, если это вообще возможно. — Ты конченный, — снова шепчет себе Ной, но только чувствует, как теплеют щеки. Вообще не помогает. Вообще. Наверное, еще полчаса — или чуть больше — он просто лежит, поглаживая живот круговыми движениями, ощущая отголоски тех сладких судорог. Почти дремлет и глупо улыбается, потому что хорошо. Тепло и приятно, очень уютно. Ной натягивает на себя одеяло, заворачивается в него — и становится еще лучше. Магией убирает член со смазкой на место, ей же распахивает дверь, прекрасно зная, что через минуту под одеялом материализуется любопытный и взволнованный дракончик. Ной не против. Ной этого хочет. Ной до самого вечера просто обнимается с Персиком и лианами, изредка выползая в туалет или за чаем, а потом так и засыпает, потому что это очень ленивый и очень хороший день. Даже просыпается в воскресенье таким же счастливым и довольным жизнью, потягивается, придерживая живот и потирая снизу, где немного ноет, открывает глаза и очень сильно краснеет. Ну… в общем, грудь ощущалась мокрой, но теплой, не только из-за молока. То есть, отчасти из-за него, конечно, но в основном потому, что Персик это молоко слизывает. То есть, это, конечно же, не молоко, это ебаная почти вода по составу (поэтому Ной так и негодует, не могли даже нормально сделать, изобретатели хреновы!), но в этом нет ничего страшного, и Персику, конечно, можно, и просто… Просто это пиздец как смущает. Ной отчаянно краснеет, тихо скулит и гладит дракончика по мордочке, почесывает под подбородком, а тот урчит и жмется ближе, недовольно дергая крыльями, оборачивая живот всем собой. Персик теплый, почти горячий. Ной обнимает его и продолжает гладить, чуть покачивая, целует в мокрый от молока нос и смеется, когда Персик лижет в нос в ответ. Блядь, он милый. Ной смотрит на него иногда и реально не понимает, как тот мог его раздражать? Как? Что если это повторится, вдруг думает Ной, ну, с ребенком? Думает, вздрагивает, жмурится и встряхивает головой. Звучит ужасно, даже в мыслях. А еще — звучит так, как будто он уже все решил. А Ной — нет. Ной нихрена не решил. Ною очень, очень и очень страшно даже думать об этом последовательно дольше десяти минут, и это, наверное… наверное… … наверное, от того, что это уже не просто фантазии, думает Ной, жалко всхлипывает и жмется к мордочке Персика лбом. Типа, не только «а вот я схожу к целителю, и мы натрахаем ребенка, а потом я швырну положительным тестом Джессу в лицо». Больше как, ну. Бля. Ной жмурится, обнимает дракончика крепче, а тот успокаивающе урчит и лижет в щеку. Типа, все изменилось, ладно? Похуй на тест. Похуй на «натрахать». Ной краснеет сильнее от этой мысли, отпускает дракошу, заставляет себя встать и идет в душ. Если повезет, Джесс сегодня приедет, и это будет еще один день, когда они обо всем этом не поговорят. Сука, традиция. «Поймать тебя на слове, принцесса?» — вспоминает Ной, вздыхает и закрывает глаза, подставляя лицо под прохладные струи. Это не значит, что он забывает обо всем, нет. Он ни о чем не забывает, но откладывает на попозже, и оно получается, потому что Ной — ебаный мастер в избегании проблем и сложных, ответственных решений. Он пьет чай с тостами (половина из которых достается возбужденно крякающему дракончику), одевается, гладит весь зверинец и идет, блядь, к целителю Радду. Заключения, осмотр — вот это вот все. Ебучая взрослость и ответственный подход. Ной немного ненавидит невозможность просто проваляться дома еще день, но ладно, ладно. Блядские тентакли реально сделали их с Джессом бессовестно богатыми (и печально известными). Ради такого можно и потерпеть. Осмотр настолько охуенно скучный, что Ной почти засыпает и очень активно не понимает, чего так боялся раньше. Ну, в смысле, для старческого склероза еще рановато, и он неплохо помнит, как это было тогда, с Виком, в самом начале. Когда он переживал, вибрировал, буквально холодел от ужаса и вот это все. Теперь — нет. Теперь он реально дремлет, пока целитель Радд с осторожностью делает все-все-все, сонно кивает или мотает головой на какие-то из вопросов, а потом сползает с кресла, одевается и тащится до диванчика, куда можно упасть, пока те самые заключения пишутся. Главное Ной уже услышал, и, блядь, если он осилит повторить по слепку — оно применимо. Ура! Ура, блядь, нахуй! — А зачем, — говорит Ной вместо «спасибо, до свидания», забирая свои модные бумажки с печатями, — везде говорят, что, ну, перед реальной беременностью надо… эм… — он вдруг понимает, что несет, и затыкается, но целитель Радд не орет. Только чуть вздергивает бровь. — Вынашивать плоды схожих размеров со схожими сроками? — ровно уточняет он. Ной кивает. — Основных причин две, мистер Морган: подготовить организм к беременности в целом, научить, так сказать, воспринимать блок с маткой, как нечто естественное. Не знаю, обращали ли вы внимание, но чем больше он используется, тем меньше неклассических побочных эффектов. Грубо говоря, — целитель тонко улыбается, — не буду ругать, но если бы вы настолько бездумно подходили к первой или второй беременности, как к этой — это скорее всего закончилось бы выкидышем. — Я думал… — Ной сглатывает. — Нет, — целитель Радд машет рукой и морщится, не давая ему закончить. — Я не имею в виду, что выкидыш сейчас невозможен или невозможны преждевременные роды, или не будет болей, токсикоза и тому подобного. Я лишь имею в виду, что ваш организм в целом более привык к матке, напряжению определенных мышц, скоплению магии в области малого таза, преобразованию веществ. Как следствие, он чуть менее агрессивно реагирует на какие-то нештатные ситуации. Так понятнее? — Вроде, — неуверенно блеет Ной. — А вторая? — Продемонстрировать всецело чего ждать, — очень честно говорит целитель Радд, улыбаясь. — Вы пробовали разных существ, мистер Морган, я думаю, вы согласитесь, что, например, между теми же лианами и малыми ложными драконами — пропасть? — Бля, да! — бормочет Ной и краснеет, но целитель только улыбается шире. — Вот именно для этого, — он неопределенно машет рукой. — Я имею в виду, человеческий ребенок, мистер Морган, это девять месяцев беременности. Ну, у мужчин чаще восемь с небольшим, но тем не менее. Это долго, тяжело и достаточно болезненно даже в процессе, но, — он машет рукой снова, — в отличие от существ, такую беременность, как правило, куда как более психологически тяжело прерывать. Вы понимаете, о чем я? — Ной быстро кивает, прикусив губу. — Да, мистер Морган. Именно поэтому мы рекомендуем предварять ее схожими состояниями, что позволяет мужчине оценить, насколько он готов. — То есть… — медленно говорит Ной, сглатывает, но продолжает. В этот раз продолжает. — Если бы я хотел. Ну… — он облизывает губы. «Скажи это», как любит Джесс, да. — Ребенка, — все-таки говорит Ной и опускает глаза. — Если бы я хотел ребенка, — повторяет он уже без пауз, но глядя лишь на собственные колени, — кого мне надо… ну… — Никого, — Ной вздрагивает, поднимает голову, а целитель Радд улыбается все так же и по-прежнему даже не повышает голос. — Поправьте меня, мистер Морган, если я ошибусь. Матка с вами уже около шести лет? — Ной кивает. Около того, да. — И вы достаточно активно, — целитель Радд улыбается шире и берет его за руку, — ей пользовались. Если вы не уверены насчет длительности, мистер Морган, я могу подобрать варианты, но от себя скажу, что две долгих беременности подряд психологически сложнее, чем одна. Это тонкий нюанс, обычно мы рекомендуем перерыв в год или два перед настоящей, но, — он осторожно сжимает ладонь, а Ной сглатывает снова, — у вас он и так был, если вы ничего от меня не скрывали. — Нет, я… — Ной вздыхает, кусает губы. — Нет. — Подумайте об этом, мистер Морган, — целитель Радд отпускает руку, собирает со стола пачку бумаг и протягивает их Ною. — В любом случае, никакой спешки, и это важное решение, которое требует времени. Но, нет. Вам не требуется дополнительная подготовка. — Я понял, — слабо говорит Ной, в этот раз все-таки прощается, берет свои красивые заключения и уходит на совершенно ватных ногах. Совершенно ватный — весь, и извивающиеся внутри личинки в этот раз совершенно же ни при чем. Типа. Это. Ему можно, да? «Вау-ой-вау» — единственное, что бьется в голове, на разные голоса, с разными интонациями и разными степенями ужаса и восторга. Это вроде как… ну… мечта? Безумие? Мать Великая, что б он знал! Ладно, да. Пиздец. Это — просто пиздец. «Ты хочешь ребенка?» — пишет он Джессу, тупо усевшись за ближайший столик в ближайшем кафе, а потом кладет телефон на стол перед собой, обнимает ладонями чашку и застывает, глядя на экран, едва дыша. Это… в голове ни одной мысли. Вообще ни одной. Там все еще эти бессмысленные восклицания и озеро паники, из которого они, блядь, выпрыгивают, как дельфинчики. Ебанись. Черт. Бля! Бля, говорит себе Ной, закрывает глаза, отпускает чашку и упирается лбом в сложенные руки. Что он делает? Мать Великая, что он делает? Они же… он же… Телефон вибрирует, а Ной боится туда смотреть и не знает даже, какого именно ответа боится. Правильный, ну. Вообще есть? Ной жалобно и влажно выдыхает, тихо смеется, а люди вокруг, наверное, думают, что все из-за беременности, хорошо, если не думают, что он рожает, но, нет. Движения внутри он даже не замечает. Не сейчас. «Да, Ной, — черным по светло-голубому на экране. — Для записи, хренов ты любитель загоняться: я хочу. Ты?» «Я, типа, думаю об этом, — честно отправляет Ной и еще немного медитирует на экран, на фото Джесса в уголке, на смайлики в сообщениях выше. — Не хочу разговаривать, мы можем не разговаривать? — добавляет он спустя минуту. — Это очень страшно, типа», — сознается еще минутой спустя. «Писать нормально?» — понимающе спрашивает Джесс, и Ной снова влажно смеется, немного всхлипывает и вытирает глаза рукавом. Это, просто… он милый. Джесс очень милый, Ной очень-очень сильно его любит и иногда реально не понимает, как Джесс терпит его уже столько лет. Он же, ну. Ебаная катастрофа с таким количеством заебов, что просто пиздец. Просто пиздец. «Я был у целителя, — набирает Ной вместо ответа. — Я спросил. Мне, типа, можно». «Ты спросил», — пишет Джесс, и это единственное, что он пишет, единственное, что успевает прочитать Ной перед тем, как телефон звонит. — Ты спросил, — повторяет Джесс уже вслух, а потом смеется. — Извини, кажется, «не разговаривать» не получится. — Ага, — выдыхает Ной, тоже смеется, но очень слабо и неуверенно, дрожащими пальцами подтягивает чашку поближе. — Я спросил. Я просто… хочу? — неуверенно выговаривает он. Джесс молчит. Джесс только дышит в трубку и слушает. — Это… не про кинки, — бормочет Ной после первого глотка, не чувствуя даже вкуса кофе. — Я просто… типа, знай, ладно? Это не про кинки. Не потому что… не… — Не потому, что ты хочешь быть беременным, принцесса? — почти весело, но слишком тихо для веселья спрашивает Джесс. Ной кивает. Ной жалобно фыркает, делает еще пару маленьких глотков и издает что-то нетвердое, но плюс-минус обозначающее согласие в трубку. — Хочешь ребенка, Ной? — Да, — шепчет Ной, возвращает чашку на блюдце и закрывает освободившейся рукой лицо. — Это странно? — Нет, — очень спокойно говорит Джесс. Это… ну, облегчение. И это облегчение вырывается из Ноя шумным дрожащим выдохом с парой слезинок в придачу. — Я тебя люблю, ты знаешь? — Ной смеется, Джесс смеется тоже, он слышит. — Потерпишь немного, принцесса? Я разгребу этот ебаный бардак. Я хочу быть рядом, ладно? — Ага, — глупо улыбаясь, говорит Ной. — Я тоже тебя люблю, — почти на одном дыхании шепчет он и сбрасывает вызов. Ладно, да. Возможно, все не так уж страшно.