Выше ожидаемого

Ко вторнику у Ноя пиздоблядски ноет спина, болят ноги, тянет в животе, кружится голова, а еще он так и не может перестать думать о ребенке, что добавляет на торт ебучую вишенку, которую он уже совершенно не в силах прожевать. Идти на работу — последнее, чего ему хочется, но Джесс все еще где-то в своих ебенях, по суперважным и суперсекретным делам (что означает: еще и без связи), никакого нормального оправдания для звонка в деканат придумать не получается, поэтому Ной жалобно стонет, умывается, одевается и едет в сраную академию. К первой блядской паре в охуенно переполненном поезде, что не добавляет хорошего настроения. Никогда не добавляет, но если все болит — в особенности. Влетает, в общем-то, ни в чем не повинным студентам. Ной добрую половину пары разбирает самые неудачные из эссе — не называя авторов, но те в высшей степени характерно краснеют и пытаются сползти под столы — приводя примеры, цитируя источники по памяти и набрасывая на доске правильные, а не «это убожество» схемы. Это отвлекает, короче. Ной даже немного смиряется с действительностью к концу первых двух академических часов (которые, к сожалению, не последние), опускается в кресло, машет рукой покидающим аудиторию студентам и с тихим стоном откидывается на спинку, украдкой потирая снизу прикрытый иллюзией живот. Там тянет так, как будто осталась не неделя. Он вообще такой большой и переполненный, словно взорвется нахер, если не родит в ближайшие дни. Ной фыркает, вздыхает, ерзает на сидении, осторожно массируя живот по бокам, а потом убирает руки на стол и магией распахивает дверь, в которую кто-то стучит. Карла врывается вихрем, подозрительно оглядывает аудиторию и самого Ноя, а тот невинно смотрит в ответ. Очень и очень невинно, ведь все выглядит совершенно прилично, Ной постарался. — Ты вторую неделю не появляешься в лаборатории! — заявляет Карла и обвиняюще тыкает в сторону Ноя пальцем, пристраивась на одном из столов в первом ряду. Не «за», а именно «на», и Ной улыбается, смиренно кивая. — Колись, скотина, что случилось? — Занят, — скромно говорит Ной. — Очень много дел. — Ты пиздишь, — Карла смотрит еще подозрительнее. — Майк, кстати, вернулся. — Здорово! — восклицает Ной с избыточно-наигранным воодушевлением. — Надо будет собраться, да? Выпьем, поговорим… — Ты, блядь, этого не сделал, — недоверчиво бормочет Карла и спрыгивает со стола. — Синклер, серьезно… — Морган, — привычно поправляет Ной и перехватывает ее руку раньше, чем та дотягивается до прикрытого иллюзией живота. — Я зайду после пары? — Ты, блядь, серьезно… — Карла вздыхает, встряхивает головой. — Только, блядь, попробуй не зайти! — угрожающе бросает она и убегает с той же скоростью, что и появилась. Ной, ну. Не провожает ее взглядом. Ной сосредоточенно просматривает материалы к следующей лекции, стараясь больше не трогать живот, потому что иначе точно коснется его во время пар — и вся иллюзия пойдет по пизде. Ной читает четвертому курсу, не отвлекаясь уже ни на что, потом быстро заглатывает чашку кофе с четвертинкой сэндвича, сдает промежуточные баллы секретарю декана, даже не закатывая глаза на его выразительный взгляд, и бежит к лаборатории. Ну, быстро идет к лаборатории. Ну, ладно, тащится к лаборатории так быстро, как может, стараясь игнорировать толчки внутри. — Я пришел, — возвещает он, осторожно просунув голову в приоткрытую дверь. — Бить будешь? — Не, — Карла фыркает и машет рукой. — Заходи, давай. Мы, возможно, тоже нашли решение, просто с нюансами. — В высшей степени заинтригован, — с достоинством говорит Ной и вносит себя в лабораторию. Решение у них, конечно, говно, но чего-то такого Ной и ожидал, а еще оба не трогают живот, что Ной исключительно ценит. В общем, Карла предлагает базироваться на целительских чарах — естественно, блядь, предлагает, она же целитель! — и производить условное псевдо-зачатие внутри, а потом корректировать скорость развития, роста и родов теми же чарами с добавками в виде зелий Майка. Ной… не согласен. — Во-первых, — говорит им обоим Ной после той же лекции про «игрушки и ожидания», которую читал Джессу, — и ты первая должна была подумать об этом! — Карла закатывает глаза. — Это те же чары! А что, если кто-то кинет их на себя, а переспит не с тентаклями, а с мужиком? — Это… — она морщится. — Можно подправить рисунок. — Экспериментировать на ком будем? — Карла вздыхает и отводит глаза. — Соскучилась по судам? Или хочешь выплачивать алименты каждому случайному… — Я поняла, — машет она рукой. — Ладно, говно идея. — Нет, блядь, слушай! — требует Ной и выбирает не обратить внимания на убегающего прочь Майка. — Второе. Ускоренное развитие и стимулированные роды — это, блядь, больно и гарантированно нежизнеспособный плод, если сжимать его в часы. Предлагаешь прилагать к тентаклям контейнер для биологических отходов или где? — Бля! — Карла стонет и откидывается на спинку кресла. — Ладно, я дура. Твой вариант? — она выразительно смотрит на несуществующий для нее живот, Ной мужественно даже не сглатывает. — Или ничего? — Я попиздел со своим целителем, — честно говорит Ной, чуть морщится и трет поясницу, что иллюзию не нарушает, но в крайней степени приятно. — Короче, смотри. Спиздить механизм имплантации можно, например, у адского махаона или гидры, просто по слепкам. Там, если я правильно понял, можно зельями или заклинаниями добиться аналогичных расслабляющих и обезболивающих эффектов, нет? — Карла задумчиво мычит, но кивает. — Ну, вот. Наполняем смазкой. Это даст простанство. Творим иллюзию внутри, ставим порог ниже предела растяжения, повторяем со смазкой, повторяем с иллюзией. Можно количественно, можно с размером. Результат — будет индивидуален, потому что напряжение мышц можно проверять диагностом, и тентакли будут останавливаться сами, когда все. — Я бы предложила релаксанты… — она стучит по подбородку пальцем, покусывая губу. — Хотя, нет. Матка не закроется. — А нам надо? — неожиданно для самого себя говорит Ной, Карла непонимающе хмурится. — Я имею в виду, игрушка, да? Многие ли будут это долго носить? — Но кто-то захочет. — Да… — Ной вздыхает, барабанит пальцами по столу, проводит языком по зубам в задумчивости. — Хотя слушай, серьезные релаксанты не дадут начаться схваткам без дополнительной стимуляции. Сделать иллюзию плодного пузыря… это даже лучше, чем без нее, потому что тогда матку расширяет условно ровный и прилегающий объект, нет? — Да, — Карла быстро кивает. — И другой иллюзией стянуть матку снаружи. — Или внутри, — Ной пожимает плечами. — Надо пробовать, но выглядит стройно. Типа, да, без доп плюшек — это минуты или часы максимум до родов, но нам что-то такое и нужно, нет? Опять же, меньше размер плода — меньше сопротивление организма — дольше носить. — Сможешь сделать его растущим? — Я попробую, — обещает он и улыбается. — Посчитай приблизительную матрицу, а? Я посмотрю завтра, у меня еще три пары, и я смертельно хочу домой после. — Ага, — Карла улыбается тоже, неуверенно смотрит на прикрытый иллюзией живот, а потом Ною в глаза. — Ты все-таки… ну… — Не задавай вопросы, на которые не хочешь знать ответ, — пафосно возвещает Ной, смеется вместе с ней и уходит. Это все настолько неожиданно продуктивно, что хуже этот день стать уже просто не может, а лучше — только если все-таки приедет Джесс. Ной буквально уверен в этом, и на крыльях этой уверенности — этого счастья! — читает две из трех пар, очень даже живенько прохаживаясь перед доской и не особенно придираясь к незамутненному знаниями студенчеству. Они… очень дети. Это забавное ощущение на самом деле, забавная мысль, учитывая, что Ной не сильно старше. Все равно дети. Трогательные такие. Ной выпроваживает предпоследнюю группу списком литературы для самостоятельного изучения, опускается в кресло, но минуты через три встает снова, потому что, сидя, спина болит совсем невыносимо, а живот начинает неприятно тянуть. Это сложно с чем-то перепутать, даже когда последний раз был пару лет назад, и, ладно, статьи не врут: если ходить — действительно легче. Поэтому он ходит. Опирается на один из столов (убедившись, что дверь закрыта), прогибается и потирает живот, чуть постанывая, разминая напряженные мышцы. Это, ну… не то, как Ной предпочел бы рожать. Определенно не то. Хотя — он фыркает — ладно. Дочитать третьекурсникам еще успеет. Должен, должен успеть. Ной прерывисто выдыхает от тянущей боли, зарождающейся в основании спины и охватывающей его обручем, прижимает ладонь к животу снизу, слегка массируя, дожидается окончания схватки, выпрямляется и идет на свое место. Может, все же тренировочные. Может, повезет. «Не стонать», «не трогать живот» и «вообще никак не показывать, что больно». Это, блядь, набор очень сложных задач, и, наверное, Ной никогда еще не читал лекции так сухо и без лирических отступлений вообще. Можно сказать, третьекурсникам везет. В отличие от самого Ноя, потому что к концу пары вопроса «тренировочные или нет» больше не стоит. Он очень, очень, очень, охуительно уверен, что рожает, и не менее охуительно хочет домой, но лекцию приходится дочитать до конца, несмотря на судороги внутри и накатывающую волнами боль. Есть и плюсы: схватки становятся чаще и дольше, но странно мягче. В какой-то момент Ной даже осиливает снова начать улыбаться, вполне естественно машет студентам, медленно выдыхает, прислонившись к кафедре, собирается и тащит себя домой, потому что схватки в академии — это отстой, но вот реально здесь родить — будет еще хуже. Как говорил когда-то — по словам Джесса — целитель Радд, Ной, блядь, не настолько любит аудиторию. Самое сложное: не снимать иллюзию и продолжать не трогать живот даже когда он уже едет в метро. Ной садится в самый угол, забивается в него буквально и закрывает глаза, размеренно и глубоко дыша, чувствуя каждое сокращение внутри, тянущую боль, немного слишком напоминающую удовольствие. Интересно, это, типа, от всей безостановочной дрочки на выходных — или они просто доросли? Ной глупо улыбается, кончиками пальцев касается живота сбоку и медленно выдыхает, потому что там как раз все сводит, а матка — он чувствует — начинает поддаваться, раскрываясь. Махаоны, вспоминает он, запечатывают матку. Бля, думает Ной, бля. Как это работает? С родами, в смысле. Он не читал, не читал, не читал, он бесконечно откладывал, занимался какой-то хуйней и — вот. Он же, ну, сможет их родить, да? Оно же не помешает? — Бля, — бормочет Ной и дышит еще медленнее и ровнее, уговаривая себя успокоиться и сжимая ноги, потому что тяжесть внутри очень давит, а на схватках давит еще сильнее. Ох, блядь, мысленно повторяет он, чуть кривится, прикрыв глаза, с трудом встает и заставляет себя выйти из вагона. Его станция. Блядь, это его станция, но Ной едва соображает, куда идет. Боль стягивает низ живота частыми-частыми судорогами, нарастает, потом отпускает на мгновение, а потом возвращается опять. Это… немного отличается от того, к чему он привык. От чего он отвык, поправляет себя Ной и останавливается у одной из колонн продышаться. Давление внутри — пиздец. От него реально темнеет в глазах и кружится голова, Ной с трудом ковыляет до скамейки, снимая иллюзию на ходу, потому что больше не может не трогать, садится и медленно, осторожно массирует живот руками, слабо улыбаясь прохожим и кое-как умудрившись достаточно связно отказаться от помощи. Милая девушка уходит, вроде бы поверив, что у него все в порядке, проблема в том, что в это не верит сам Ной. Схватка приходится на шум подъезжающего поезда, Ной сдавленно стонет сквозь сжатые зубы, обхватывает живот руками и стонет уже жалобно, потому что чувствует, как в заднице становится очень — болезненно — полно. Ну, вот и ответ. Не помешает. Оно не помешает, а он — идиот, потому что мог бы дойти до дома за это время, а теперь — Ной прочувствованно шипит что-то матерное и украдкой колдует очищающие непрерывным потоком, слегка тужась, — идти все равно придется, но с куда как большими сложностями. Он остается сидеть и просто дышит, поглаживая живот на следующей схватке, реально ощущая медленное, болезненное растяжение внутри, поднимается сразу, как отпускает, и тащится к выходу. Короче, это пиздец. Это очень пиздец, потому что Ною хорошо. От этой боли, от того, как упираются, извиваясь, в раскрывающуюся матку блядские личинки в бесконечном стремлении, вниз, наружу, от слабых судорог внутри, с которыми она раскрывается. Просто идти — реально сложно, потому что надо держать ноги, блядь, вместе и переставлять одну за другой, когда хочется забиться уже куда угодно, раздвинуть их и начать тужиться. Рано, говорит себе Ной, рано. Говорит, кусает губы и продолжает шагать вперед. У его тела, как оказывается, есть свое мнение. Ною реально приходится уцепиться за ебаный фонарный столб на светофоре и зажать рот рукой не потому, что тошнит (хотя об этом, наверное, и думают стоящие рядом люди), а потому что он очень чувствует, как первая, блядь, выскальзывает наружу. Очень медленно, буквально по миллиметру (Ной не тужится, Ной просто дышит), но выскальзывает, а сокращения матки ее подталкивают, и оставшиеся минуты до подъезда — это просто пиздец. Просто. Пиздец. Ной чувствует, как она опускается ниже, скользя по оставшейся внутри слизи, надавливая на стенки хуже, чем ебаная лиана, и это, блядь, сложно — быть хуже, чем ебаная лиана. Эта адская хрень — не гладкая. Ной очень жалеет, что не посмотрел картинки заранее. Ной очень жалеет, что нахер вышел с утра из дома. Ной еще сильнее жалеет, что не сдох во младенчестве. Ной чуть раздвигает ноги и тужится, привалившись к стене лифта, потому что больше не может, и доползает до дома реально чувствуя, как маленькая тварь бьется на самом выходе изнутри. Ключом в замок он попадает дохуя не с первого раза, но справляется, да. Вваливается в квартиру, глухо стонет, захлопнув дверь, роняет на пол рюкзак и, обхватив живот руками и всхлипывая, ковыляет в спальню, где просто падает на кровать, выгибается и снова стонет. Внутри все стягивает безжалостными судорогами, а вторая личинка — блядь, не думай об этом, кричит себе Ной, — давит на первую сверху и толкает ее наружу с удвоенной силой. Ной раздевается, то и дело просто замирая, задыхаясь, хватаясь за живот. Заползает на кровать поглубже, думает позвонить Джессу, но даже не краснеет от этой мысли, только разводит ноги и бессильно закрывает глаза. Это, блядь, невозможно. Просто ждать и дышать — невозможно, но он все равно дышит и медленно массирует живот, терпеливо ожидая следующей схватки. Которой, ну… приходится очень недолго ждать. Ной тужится со сдавленным стоном, сжимая живот руками, и чувствует, как первая выскальзывает наружу из него, а третья, блядь, из матки, пусть и не полностью. Он слабо стонет снова, обнимая живот ладонями, поглаживает и потирает, стараясь не трогать член, но все равно его задевая. Потому что внутри двигается и трется. Потому что у Ноя, конечно же, стоит, вернее лежит на этом содрогающемся изгибе, которого он никак не может перестать касаться. Новая схватка заставляет его задохнуться, потому что она сильная совсем, она стягивает матку в узел, и Ной тужится, Ной очень старается, но судорога отпускает раньше, чем блядская личинка выходит, и она, блядь, просто застревает в заднице на самом широком месте, извивается и пульсирует, как чертов искусственный член из самых дорогих. Надо научить тентакли так же, отстраненно думает Ной и тужится снова на следующей схватке, надо сделать их такими же ребристыми. Это, блядь, не роды. Это пиздец. Они застревают так постоянно, а Ноя от этого трясет, у Ноя закатываются глаза и дергается член, а все внутри сжимается, и это похоже на схватки между схватками, и это больно, но так, так, так, блядь, приятно. Ной стонет и вскрикивает, жалея, что в субботу это была не мазь, и молока уже нет. Ной тужится и выталкивает потомство блядской твари из себя, с каждой вышедшей личинкой ощущая, как становится меньше и мягче живот под пальцами. Ной всхлипывает и содрогается на последних, когда тело, блядь, решает, что с него хватит, и волна наслаждения накрывает с головой, сметая все остальное. Накрывает до такой степени, что, кажется, он немного отрубается, но приходит в себя, когда одна из тварей скользит по бедру, содрогается снова — уже не от оргазма, а от отвращения — и сметает их всех волной магии в непрозрачный куб. Ной… не хочет смотреть. Ной перекатывается на живот, устало выдыхает и закрывает глаза, все еще чувствуя, как внутри все пульсирует и дрожит. Ебать. Вау. Ебать. Он слабо смеется, подтягивает под себя одеяло и обнимает его вместо подушки или Джесса, магией нащупывая Персика под дверью, которую он невесть когда успел закрыть, Принцессу, которая на кухне, и Малышку в ванной. Никто из них не видел. Ной хрипло фыркает снова, потому что — серьезно, блядь? Смеется, прижав край одеяла к лицу, опускает ладонь на вздутый и растянутый еще живот и тихо стонет. Ладно, да, он скучал. Даже если теперь еще месяц ничего нахер нельзя (и это если целитель Радд хотя бы через месяц даст добро), даже если это опять ебучая катастрофа с чуть ли не родами на паре, даже если он понятия не имеет, куда деть этих… новорожденных, блядь! Ной все равно скучал, и Ною все равно хорошо, но единственное, что он осиливает сделать перед тем, как заснуть — это тупо натянуть на себя половину одеяла. Остальное, ну. Не сегодня. Надо признать, что «не сегодня» наступает слишком скоро. Ной страдальчески стонет, проснувшись, за окном еще темно, а будильник даже не начинал звонить, но он все равно отдирает себя от кровати, заливает комнату чистящими, отмывается в душе и повторяет чистящие еще раз на всякий случай. И все это — очень медленно, потому что внутри все саднит и ноет. Соблазн сказаться больным велик, как никогда, Ной справляется с ним парой задумчивых взглядов на черный куб в изножье кровати. Типа, ну. Очень много денег. Уничтожать как-то… хм. Хм, думает Ной, хм. Думает — и идет искать варианты. В первой тройке (вау, их еще и больше трех!): зельеварские магазины (нет, спасибо, Ной не хочет, чтобы над ним из-за прилавка ржал какой-нибудь торчок), питомник редких тварей и — Ной хлопает глазами и перечитывает еще раз для верности — виварий академии. Типа, принимают адских тварей. Начисляют даже — Ной хлопает глазами снова — дополнительные баллы и стипендию за этих тварей доставку самым продуктивным из доставляющих. Ной вдруг очень хочет увидеть рейтинг. Ною что-то подсказывает: в топе не боевики. Да, ладно, блядь! Правда что ли? Ной читает еще и еще, и по всему выходит, что правда. Пиздануться. Он нервно ржет, косится на куб еще разок и ползет на кухню поить себя кофе и кормить дракона, одновременно прикидывая в голове расписание на день, которое отвратно сочетается с его состоянием, но не отменяемо и не изменяемо тоже. Увы, увы. Ной тяжко вздыхает, поглаживая льнущего к коленям Персика, чмокает лианы по очереди и вместе, звонит в клинику, чтобы уточнить, что целитель Радд уже пришел, и идет собираться, конечно же, потому что, да. Не отменяемо. Не изменяемо. Взял себя в руки и пошел, так сказать. В общем, Ной берет и идет, куда деваться. Уменьшает куб парой заклинаний, чтобы влез в рюкзак, неизящно прикрывает его свежепостиранным халатом, который собирается опять кинуть в лаборатории и забыть до следующего звонка Джесса, когда он на работе (и на работе только он, без Карлы за столом напротив), допихивает сбоку бумаги с расчетами по всем проектам сразу, целует зоопарк еще раз и, смеясь, выползает из своей норки в жестокий внешний мир. Пояс брюк впивается в живот совершенно отвратно, но надо просто пережить, да. Ной, конечно же, ноет и ворчит, хотя это более чем терпимо. В смысле, с животом куда неприятнее местами, рожать больнее и вот это все. Он все равно ноет, потому что может ныть, выскуливает у ассистентки целителя чашку кофе и употребляет ее, пока тот самый целитель в лице Генриха Радда его осматривает. Это, типа, наглость, но впереди три лекции и несколько часов в лаборатории, поэтому Ною не стыдно. Целитель Радд исключительно довольно улыбается в конце, радует Ноя целыми тремя заклинаниями, которые где-то к концу недели сделают из него почти нормального и здорового человека, расстраивает тем, что традиционно запрещает на месяц все (кроме дрочки со второй недели, потому что целитель Радд договороспособен и умеет делать поблажки постоянным клиентам), а потом указывает на диван, куда Ной торопливо переползает и всячески принимает подобающую позу. В смысле, изображает внимание и почтение всем собой, настолько активно, что целитель даже смеется и машет на него рукой. Ной улыбается и расслабляется, смеясь тоже. — По традиции, мистер Морган, — целитель Радд улыбается шире и смотрит на него совсем не зло. — Две недели без экспериментов и даже мыслей о других беременностях. — В смысле трахаться мне через две недели нельзя, а беременеть можно? — возмущенно вопит Ной, и тот смеется снова. — Нельзя, мистер Морган, — он строго качает головой. — Я надеюсь, ваши исследования немного подождут. — Ага, — обещает Ной от всей души, действительно в это веря. — Я хотел спросить еще, ну… — он неуверенно прикусывает нижнюю губу, дергает плечом, и это отдается в животе, и Ной морщится, его потирая, потому что заклинания работают, а мышцы болят. — Про ребенка? — понимающе уточняет целитель Радд сам и где-то параллельно с кивком Ноя кладет ему на живот руку, обдавая еще какими-то, чуть ослабляющими боль чарами. — Ну, не раньше, чем через месяц, опять же, — он мягко улыбается. — Показать вам заклинание, мистер Морган? Э? А так можно было? Ной растерянно хлопает глазами, облизывает губы и нервно кивает снова, а потом пялится на матрицу, которая, ну, очень сложная и очень простая одновременно. Сходу пытается повторить (потому что он уже использовал ее части в их безумных попытках научить тентакли делать детей), но ничего, конечно же, не получается, магия пульсирует и расползается в стороны, а целитель Радд смеется и показывает, где он ошибся. Ной воодушевляется — но со второго раза не получается тоже. Не получается даже с третьего, четвертого, и, в общем-то, к моменту, когда схема воплощается почти без косяков, Ной свято уверен, что не получится вообще. Ну, ошибся, бывает. Ной смотрит на нее гордо, целитель Радд улыбается и подсвечивает блоки, которые за длительность действия, среду и всякую прочую, нихрена не понятную даже с учетом кучи прочитанных справочников хрень. — Не менее трех недель, — строго говорит он. — Не более пяти. Принцип работы примерно как у женского организма, вы понимаете логику? — У меня же не будет месячных? — уточняет Ной подозрительно, а целитель улыбается и разводит руками. — В смысле, блядь?! — Мистер Морган, — он вздыхает и снова высвечивает в сотворенной Ноем схеме несколько блоков, — это работает, как женский цикл, только с магией, а не естественным путем. Оно создаст в вас яйцеклетку, эндометрий и все необходимое для зачатия и беременности. Подвесит спящие чары, которые потом обеспечат этой беременности течение и развитие, потому что, мистер Морган, как вам известно, у вас нет полноценной женской репродуктивной системы, не так ли? — Ну, допустим, — осторожно говорит Ной. — Итак, допустим, — на полградуса язвительнее повторяет за ним целитель Радд, а Ной ухмыляется, потому что он крутой старик, на самом деле. — Допустим, вы вот сейчас наложили это на себя, а вам нельзя заниматься сексом и зачатия не произошло. Куда должны деться эндометрий и яйцеклетка? — Волшебным образом испариться, — с очень каменным лицом говорит Ной, целитель искренне хохочет. — Ну, бля! — скулит Ной и жалобно на него смотрит. — Типа, реально, месячные? — Меньше и быстрее, — тот улыбается, похлопывает по плечу. — Мать Великая, да накладывайте уже, хоть поймете, как это происходит. — Ага, — тупо откликается Ной и позволяет чарам упасть на себя. Это, ну. Неощутимо. Даже не так, как с его иллюзией. Ной не чувствует вообще ничего: ни как они впитываются, ни какой-нибудь щекотки внутри. Ничего. Ха. Вау. Он неуверенно и недоверчиво касается живота кончиками пальцев, растерянно смотрит на целителя Радда, а тот смотрит в ответ все с той же всепонимающей улыбкой. — Это… — говорит Ной. — Я типа… ну… — он сглатывает и прижимает к животу ладонь, снова глядя только на нее, видя только ее. — Это я как бы могу… — Забеременеть? — большая и морщинистая ладонь ложится сверху и чуть сжимает пальцы. — Да и нет одновременно. Во-первых, вам нельзя, мистер Морган. — Я помню, — скулит Ной. — Я в смысле… — Во-вторых, забеременеть вы объективно можете около нескольких дней в течение всего этого месяца. В-третьих, я думаю, вы читали про шансы, да? — Неуклонно стремятся к нулю, — бормочет Ной себе под нос. — Но в целом, мистер Морган, — невозмутимо продолжает целитель Радд, будто Ной ничего не говорил, — да, вы можете. Ной смотрит на него, сглатывает и тупо хлопает глазами, прижимая ладонь к животу сильнее. — Я… — Четыре недели действия заклинания, примерно, — тот поднимает схему уже сам и подсвечивает нужный блок, — где-то через неделю менструация. С учетом стресса для организма, где-то через три-четыре недели после нее можно повторять заклинание, но я обычно рекомендую подождать пару месяцев. — Короче, — говорит Ной подозрительно, — вы мне его показали, только чтобы я в следующем месяце не пошел делать ребенка? Целитель Радд смеется, но не говорит «нет», что само по себе обо многом говорит. Ной прощается с ним в высшей степени обиженным и немного ударенным по голове, потому что, ну. Заклинание. Заклинание на нем, и если бы им с Джессом было можно, если бы… ух. Ладно, думает Ной, выдыхая, ладно. Ебучие месячные, а потом через три-четыре недели после них. Если он не передумает. Если они оба не передумают. Если Джесс вернется. Очень-очень-очень много «если». Потомство адской твари он реально сдает в виварий первым делом, когда добирается до академии, и старичок-смотритель умиляется, а Ной старательно не смотрит в куб и не менее старательно смотрит на стену с рейтингом, едва сдерживая хохот. Боевики даже не в конце десятки, их там нахуй нет. В топе — Ной мысленно ржет еще громче — целители из тех, кто пользует беременных зельеваров. У Ноя больше нет вопросов, чем те расплачиваются. Еще в топе сами торчки. И, блядь, никого больше! Никого! Ной маскирует прорывающийся смех кашлем, косится на смотрителя, а тот натурально обнимается с блядской гусеницей с огромными голубыми глазами. Ной перестает кашлять. Ной смотрит на нее, сглатывает, а она смотрит на Ноя — и моргает. «Папа», — почти слышит Ной. В общем, Ной никогда еще не бежал на собственную лекцию так быстро.