Выше ожидаемого

Наутро Ной просыпается один, и это, конечно, ожидаемо, и в кухне, конечно, букет ирисов и ужин с тортом под заклятьями, чтоб не испортились, и Персик с лианами явно накормлены, наглажены и довольны, и даже кофе стоит под отдельными чарами на столике у кровати, потому что Джесс любит и заботится, но все равно. Все равно обидно до слез. Ной плачет над этой блядской чашкой, отпивая по глотку, когда не задыхается от рыданий, плачет снова, оказавшись на кухне и увидев все остальное, плачет даже в ванной, потому что на зеркале чарами выведено: «Я тебя люблю, принцесса». — Ты мудак, — хрипло шепчет Ной этому зеркалу, говоря совсем не с ним и даже не со своим отражением. Говоря с тем, кого здесь нет. Кого даже в городе уже нет. Блядь. Ной жмурится, сглатывает, лезет в душ и только там соображает, что, ну. По бедрам не течет. Вообще не течет, и крови нет, и даже на простынях не было ничего, хотя их скорее всего почистил Джесс, но, но! Повезло, думает Ной, счастливо смеется, моется полностью, еще немного плачет, потому что надпись, конечно же, все еще на месте (и он не собирается ее убирать), но берет себя в руки, собирается, тискает ебаный зверинец и едет на работу. Ною есть, чем заняться. Ною очень есть, чем заняться, и он собирается заниматься этим «чем» ближайшую вечность или — по крайней мере — пока не вернется Джесс. Блядь. Поле он доводит до ума окончательно раньше, чем наступает обед, долго листает схемы, вгрызаясь в остоебенившие сэндвичи, но даже так не может найти, что еще улучшить. Заклятие, в общем-то, совершенно. Заклятие применяют уже, и — Ной уверен — будут применять еще чаще, когда секретариат академии справится с обновлением патента, а воякам станут доступны все обновления, которые они с Карлой и Шайном осилили придумать и внести. Ной, блядь, почти простил ему «принцессу» за эту работу. Простил бы точно, если б тот смог еще предложить что полезное для детектора, но с ним профессор только развел руками и покачал головой. Типа, не его профиль. Типа, с таким вообще-то к теоретикам ходят. Ной не стал говорить ему, что уже ходил. Ной вздыхает, засовывает остатки сэндвича в рот, запивает большим глотком кофе, перекладывает все чистовые схемы по полю в лоток для финальных версий, а черновики и прочее рабочее говно в коробку, на которой выжигает, собственно: «поле» — и левитирует ее, неподъемную, на самый верх стеллажа. Минус один проект. Вау. Вау, лениво думает Ной и откидывается на спинку кресла, потирая чуть ноющий — то ли после месячных, то ли после вчера в целом — живот, и хуле дальше? Оглядывается по сторонам, но в лаборатории ни души, а стены совершенно не торопятся что-то ему предлагать. Они вообще, ну, молчат. Они каменные, им положено. Он тихо фыркает над царящей в голове чушью, подтягивает к себе папку с тентаклями, потом кривится и откладывает ее в сторону. Детектор, блядский детектор. Может, Джесс прав. Может, стоит забыть о нем еще на время или правда уболтать Шайна познакомить с кем из Князей Ада. Чем черт не шутит, может, они запнулись на разном в своих изысканиях. Может, что-то получится. Давай, говорит себе Ной, они, блядь, не кусаются, эти ебаные Князья. Железная леди, вон, тоже знает парочку. Можно попросить и ее, думает Ной, даже не глядя на телефон. Можно спросить совета у Эллен, которая теоретик, между прочим. Много чего можно. Ной не делает. Ной со вздохом кладет тентаклевую папку на место, берет со стола другую, открывает и опять пялится в тот самый лист. Где сверху схема, а снизу — девственная чистота, которую он так и не сумел нарушить. Все еще кажется верным. Каждая черта, каждая точка, каждый блок рисунка. Где ошибка, думает Ной, зажав нижнюю губу зубами и бездумно ее кусая, где… — Что, опять красная зона на подобиях? — он вздрагивает, поворачивает голову, закатывает глаза и улыбается стоящей в дверях Карле. — Не, не угадала? — Не тентакли, — Ной вздыхает и машет папкой. — Некое говно. — Твой детектор? — она подходит ближе, присаживается рядом с чашкой, на угол стола. — Роджерс хвалил, я слышала. — Ему вставило обоснование, — Ной кривится и опять вздыхает. — Как измеритель фона тоже, но… — он вздыхает снова. — Не работает, я проверял. — Где ты нашел прорыв, ебанутый? — цедит Карла с огнем в глазах, а он смеется и машет на нее папкой снова, хватая со стола недопитый кофе. — Блядь, серьезно! — Раздавал боевикам, — честно сознается Ной и улыбается, когда она натурально выдыхает. — Там пара групп попадала, ну, ты помнишь. — Я помню, — она кивает. — И что, нихуя? — Если верить детектору, фон никогда не был спокойнее и ровнее. Если верить боевикам, сошел с ума и пошел по пизде. Я верю боевикам. — Слушай, то, что идеально замеряет фон на полигонах, не может просто… — Ага, — кивает Ной, не позволяя ей договорить. — Я, типа, в курсе. Я даже проверил, может, матрицу пережгло, но, нет. С ней все отлично. Я даже поставил ровно ту хуйню, которая не словила прорыв, на полигон, и она там охуенно отработала, как тебе такое? — Это чушь, — медленно говорит Карла, и он смеется. Потому что, да. Это полная и охуенная чушь. Проблема в том, что так оно и есть. — Хочешь теорию в духе безумного ученого? — спрашивает Ной, Карла кивает. — Мы придурки. Типа, все. Вот все те долбоебы, которые бесконечно трут, обсуждая механику прорывов и их предотвращения или хотя бы предсказания, поголовно придурки, потому что мы не правы в самой основе, и прорыв — это не колебания магического фона, не всплеск источника. Это что-то еще. — Тебе на теормаг, — Ной закатывает глаза и вздыхает, но Карла вздыхает тоже. — Тебе правда на теормаг, — повторяет она с еще одним вздохом. — Я даже не могу тут поржать и объяснить тебе, почему ты не прав. Типа, ну, звучит логично. — Это меня и пугает, — говорит Ной, обменивается с ней улыбками, соглашается на кофе и возвращается к своей чертовой схеме. Возможно, думает Ной парой часов спустя, когда даже от второй кружки кофе остаются одни воспоминания, надо действительно к теоретикам. Потому что, ну. Карла права. Бредовая теория звучит логично, слишком логично для хуйни, на которую он реально вдохновился десятком старых сериалов и фильмов, где добро зверски убивает зло в конце. Типа, бля, оно оттуда. В зависимости от сценаристов, правда, прорывы бывали чем угодно: от происков Князей Ада — до кары Богини, от зарождения новых источников — до отката от всех чар мира. Блядь, ну это не может быть правдой. Нет. — Я к Роджерсу, — сообщает Ной в воздух, берет папку, рюкзак и валит, а Карла так погружена в свои бумаги, что даже не кивает в ответ, кажется, совершенно не замечая его ухода. Профессора Роджерса он не застает. Даже не так: не просто не застает, оказывается, тот в отпуске на ближайший блядский месяц, и секретарь пытается отправить Ноя к замдекана, а он отнекивается, отбивается и просто просит внести встречу с ним в план. Ну, когда Роджерс вернется. Тут уже отбивается секретарь, типа, расписание профессора и так перегружено, но Ной настаивает, апеллируя к профессору Сану, секретарь угрожает ректором и… сливается, когда Ной кротко кивает. В общем, Ной попадает в расписание. Не в первый день после выхода Роджерса из отпуска, конечно, но и не в следующий год. Самое отвратное — гипотетическая встреча приходится на последнюю неделю перед закрывающей сессией, но, ладно, Ной переживет. Ной многословно благодарит секретаря, улыбаясь во все зубы, секретарь, не более искренне улыбаясь, мило отвечает и прощается, и еще нет даже семи, а Ной уже свободен. Возвращаться в лабораторию не хочется совершенно. Ной берет кофе с собой, машет паре знакомых студентов и тащится к метро, потому что лучше домой пораньше, чем опять сидеть и втыкать в эту херню без малейших признаков прогресса. Выбирает себе сериал по дороге, подъедает оставленный Джессом ужин, выгуливает Персика и заваливается вместе с ним на диван с сериалом и тортом, правда, без вина, но пить одному не хочется вообще. «На работе?» — приходит от Джесса, когда Ной где-то на середине третьей серии, а Персик — мордой в его, Ноя, тарелке. Ной фыркает, отпихивает довольно облизывающегося дракончика, левитирует тарелку в раковину, подтягивает к себе телефон и отвечает: «Неа», — даже не поставив сериал на паузу. Там, ну. Охуенно внезапная сцена, где героиня идет на вечеринку, где, конечно же, встретит героя и, конечно же, даст ему по лицу за что-нибудь. Ной еще не знает, за что. Ной не уверен, что хочет знать. Да, пофиг. Время убивает — и ладно. «Устал?» — пишет Джесс. «Да звони уже», — набирает Ной в ответ, добавляет смеющийся смайлик и тыкает в экран планшета, чтобы тот заткнулся. «Не могу, — внезапно отвечает Джесс с плачущим смайликом в конце. — Я на совещании». — О! — говорит Ной. «Прислать тебе член?» — пишет ему Ной и хохочет, когда Джесс отвечает еще одним плачущим смайликом. «Много членов? Я могу наколдовать для количества!» — предлагает Ной и хохочет еще громче, когда в ответ прилетают три смайлика, закатывающих глаза. «Задницу? Персика? — Ной хихикает и переворачивается на живот, обнимая подушку. — Задницу Персика?» «Всегда мечтал», — пишет Джесс. Ной пожимает плечами, наводит камеру, снимает жопу играющего с хвостом Принцессы дракончика и отправляет, а потом ржет, потому что хвост самого Персика на фото оказывается задран, а Джесс отвечает: «Бля!» — и кучей смайликов ржущих. «Ты сам просил, — набирает Ной, но отправляет только вместе с фото улыбающегося себя и подушки. Подушки в кадре, конечно же больше, Ной, в конце концов, в ней лежит. — Нормально доехал?» Первым от Джесса приходит смайлик с глазами сердечками, и Ной улыбается снова. Потом: «Ага». Потом: «Я реально не хотел уезжать». — Я знаю, — бормочет Ной в подушку и жмурится, потому что опять хочется плакать. «Ты изгадил нам зеркало, — отправляет ему Ной вместо всей возможной слезливой и жалкой чуши. — Я не собираюсь с этим разбираться. Сам снимай, как вернешься». «Я тоже тебя люблю, принцесса, — пишет Джесс, и, ну, он понял все правильно. — Как твой живот?» «Как новенький, — честно отвечает Ной, для верности перекатившись на спину и пару раз ткнув в этот живот пальцем. — Спасибо, что убрался». «Забей, — Джесс добавляет еще один смайлик с глазами сердечками и просто улыбающийся, а Ной улыбается, как дурак, на это глядя. — Для записи и чтобы ты не психовал: крови почти не было». Это успокаивает. В смысле, Ной реально выдыхает, потому что есть вещи, которые реально смущают до сих пор. К которым он, блядь, не готов морально. Измазать Джесса и простыни кровью из определенных мест, наверное, одна из таких вещей. Типа, блядь, он мужчина. Реально не в меню, реально. Ну… Ной кусает губы, идет в туалет и быстро проверяет прокладку, приклеенную сегодня, которая девственно чиста, и выдыхает снова. Очень хочется сказать: «Повезло», — только он не везучий. Совсем. Совсем! Ной не собирается сам себя проклинать. «Там может быть немного, я читал, — набирает он Джессу, добавляет смущенный смайлик и отправляет. — Но я, типа, рад, — еще один смущенный смайлик. — Ты еще на совещании?» «Это надолго, — приходит парой минут спустя. — Не жди меня, ложись». «Ага», — отвечает Ной. Потом улыбается, пишет: «Я тебя люблю», — отправляет, откладывает телефон, подтаскивает к себе Персика и включает сериал снова. Тупой и предсказуемый, конечно, но сойдет. Что угодно сойдет, чтобы заснуть. Ной реально засыпает (под него и на диване), Ной просыпается, едет на работу, работает эту работу, исследует исследования, доедает остатки приготовленного Джессом ужина и повторяет все снова, и так много, много дней подряд. Ну, ладно, не очень много, потому что быстро наступают выходные, но, в целом, даже в них из последовательности выкидывается только пара пунктов. В смысле, никакой работы, и ужин уже, конечно, не Джесса, а просто купленный в магазине, в отделе готовой еды, но этот тот же диван, тот же Персик и тот же сериал, в котором отвратительно много сезонов (и Ной это любит). Следующая неделя движется по тому же накатанному сценарию, единственное отступление (которое Ной любит тоже): у него очень, очень много лекций. Поэтому он не сидит в лаборатории, втыкая в схему, уже отпечатавшуюся в глазах, он читает студентам, отвечает на вопросы, разбирает тесты и эссе и составляет их же, когда выдается свободная минутка под сэндвичи и кофе, изредка позволяя себе еще и кекс. Очень изредка, потому что, ну. Последствия блядского махаона все еще на животе, так сказать. В двадцать семь, обреченно думает Ной, переодеваясь дома перед зеркалом, нельзя просто родить и недели через три радоваться вернувшемуся прессу. Тыкает себя в предательскую складку, вздыхает и натягивает футболку, прикрывая все ей. Ладно, да. Меньше сладкого и спортзал, когда найдется время. Или, думает Ной и фыркает, подтягивая к себе Малышку и кружку с чаем разом, просто делать уже ребенка — и все потом. Джесс, наверное, простит ему пару лишних килограмм в процессе, нет? Да, думает Ной, да. «Я толстый», — пишет он Джессу, добавляет кучу плачущих смайликов даже, но тот, видимо, в Аду (фигурально или буквально), и не отвечает. Не звонит. Не пишет сам. Ной очень, очень, очень по нему скучает. Отступление посильнее, чем обилие лекций, случается где-то в четверг или в пятницу, и Ной от него слегка зависает, хлопая глазами, а потом хохочет, проморгавшись, потому что: блядский Джесс. В смысле, надпись на зеркале горит и переливается разными цветами и, походу, из-за нее Ною кажется розоватой вода в ванной, и он целую минуту паникует, пока цвет надписи не меняется опять, не становится синим, а вода не становится, ну. Нормальной. Ной все равно проверяет, конечно же, и, ладно, на пальцах есть немного блядской смазки, когда он засовывает их в себя, но — Ной трет их между собой и приглядывается — вроде никакой крови. Пиздец. Он реально так ебанется. Ной, конечно же, читает про это, лежа в постели, на форумах обещают, что выделения прекратятся (в смысле, вернутся к нормальному «изредка»), сроки, правда, называют разные. Мать Великая, блядь! Как он вообще до этого дошел? Персик лезет под одеяло, Ной убирает телефон и обнимает его, притягивая к себе, вздыхает, медленно поглаживая между крыльев. Ладно, да. Он хочет ребенка. Наверное, можно немного пострадать ради этой великой цели, Ной только не понимает, насколько «немного», не понимает временных рамок этого «немного», не понимает ничего. Ноя это бесит. Пиздец как бесит. «А есть опции, как у женщин? — пишет он целителю Радду, а Персик лижет в щеку и пытается выбить телефон из рук, потому что Персика бесит, когда Ной отвлекается от такой важной вещи, как любить его, прекрасного. — В смысле просто в больнице, за один раз и с гарантией?» «Да, мистер Морган, — отвечает тот, раньше, чем Ной успевает отложить телефон снова. — То же заклинание, ближе к третьей неделе приходите вместе с мужем». Вау, заторможенно думает Ной. Вау. «Лучше приведите его заранее, — приходит еще минутой спустя, пока Ной тупо пялится на экран. — Там тоже есть подготовка и ее можно провести до самого процесса. Еще вопросы?» «Нет, — дрожащими пальцами набирает Ной. — Спасибо». И отправляет. И сглатывает. И откладывает телефон, ложится на спину, кладет довольно урчащего Персика себе на грудь и долго смотрит в потолок, совершенно этого потолка не видя. Типа. Вау. Что скажет Джесс, если он предложит ему — так? Типа, ну. Они хотели. Делать. Да трахаться, как кролики, пытаясь сделать этого ребенка, они хотели. Блядь. Ной жалко фыркает и облизывает губы, Джесс, блядь, даже согласился на этих сраных лесных хозяев, чтобы ему было спокойнее. Было не так страшно. Что скажет Джесс, если он… блядь. Ты настолько хочешь ребенка, спрашивает себя Ной, или просто, блядь, не можешь остановиться? Спрашивает — и сам себе же молчит. Не может ответить. — Как ты решилась? — спрашивает он уже у Эллен на выходных, а Персик носится между деревьев, преследуя какую-то несчастную белку. — Ну, на ребенка. — Пойдем-ка чаю попьем, — после паузы говорит ему Эллен вместо ответа и как-то очень понимающе заглядывает в глаза. — Или лучше кофе? — Чай я тоже люблю, — в который уже раз за эти годы бубнит Ной, зовет Персика и ведет их обоих в ближайшее кафе, где есть чай, который Эллен предпочитает, поэтому это кафе нифига не ближайшее на самом деле, но Ноя устраивает. В конце концов, пока они идут, можно говорить о студентах, исследованиях, Персике и чем угодно еще. Не о ребенке. — Тебе просто любопытно? — спрашивает Эллен, когда чай уже заказан, принесен, разлит и лениво остывает в небольших пиалах. — Или вы подумываете обеспечить нас внуком? Вопрос совершенно бесстыдный. В ее стиле. А Ной — в своем стиле — отвечает: — А… — и очень долго больше не говорит ничего. Очень-очень долго, и Эллен очень-очень терпеливо ждет, пока он соберется с силами, даже не прикладываясь к своей пиале. — Второе, — очень честно и очень тихо говорит Ной после долгой паузы. — Это… типа, не обсуждай это с Джессом, ладно? Я не говорил ему, что тебе скажу. Я просто… — Не буду, — Эллен берет его за руку и успокаивающе гладит большим пальцем по тыльной стороне ладони. — Сомневаешься? — Страшно, — охуеть как честно шепчет ей Ной и прикрывает глаза. — Типа, блядь. Даже обратно не засунуть, да? — она смеется. — Но, типа… Я не знаю, это… очень хочется. Типа, это будет его ребенок. Наш, — поправляется Ной, сглатывает и смеется. — Я вроде как хочу посмотреть, каким он вырастет. Хочу увидеть, как он будет доебывать Джесса, и как Джесс будет счастлив, и даже как он будет доебывать меня и… — Вот так, — перебивает его Эллен, — я и решилась. — А… — слабо говорит Ной полностью в своем стиле и смеется снова, хрипло и влажно, потому что из глаз течет, и, блядь, он совершенно не контролирует это. Совершенно. — Вы все еще слишком молоды для внуков? — невинно спрашивает он, успокоившись и изведя половину салфеток в процессе, а Эллен только фыркает и сама вытирает последнюю слезинку с его щеки. — Переживем, Ной. Джесс вообще будет счастлива до жопы, — заговорщицким шепотом сообщает она и подмигивает. — Для детей начали делать столько милых вещей, знаешь ли, а меня все не тянет на второго, — Ной смеется. — Я, понимаешь ли, опасаюсь, что у меня опять отберут спорткар… — О, да! — Ной картинно содрогается, Эллен улыбается шире. — Еще и заячьи уши. — Хвост, — говорит она. — Худшее — хвост! И Ной смеется. «В каком месте ты толстый, принцесса?» — приходит ближе к ночи, когда он ворочается под одеялом, проклиная весь выпитый чай со всем выпитым кофе в придачу, потому что не спится от слова совсем, сердце частит, а живот слегка дергает, и, да, это последствия заклинания, Ной читал, но от этого все равно не легче. Ной фыркает на сообщение, показывает телефону язык, спихивает с себя одеяло, задирает футболку и фотографирует совершенно недостаточно плоский живот (но в лучшем ракурсе, потому что для Джесса). Потом переснимает, потому что вышло ужасно. Потом переснимает снова, намекающе приспустив трусы, потому что он, конечно, толстый, и спазмы, конечно, есть, но трахаться все равно хочется. Все равно. Ной отправляет ему последнее фото вместе с плачущим смайликом, перекатывается на живот и подсовывает под грудь подушку. Прочитано. Печатает. Ура! Смайлик с глазами сердечками — это ожидаемо, короткое: «Где?» — тоже. Ной улыбается и гладит телефон сбоку. От одних сообщений сжимается все внутри. От одних сообщений хочется сходу во всем сознаться и — нельзя, нельзя! — попросить Джесса вернуться вот прямо сейчас. Желательно, волшебным образом, секунд через пять. Десять максимум. «Спешу напомнить, — пишет Джесс, — после драконов кто-то жаловался на отсутствующий пресс месяца два». Ной поджимает губы и скулит. «Хотя, там была еще Малышка, — Джесс добавляет ржущий смайлик. — Успокойся, короче. Отлично выглядишь». «Ты просто не видел это вживую», — набирает Ной и снова ставит ряд плачущих смайликов в конце. «Принцесса покажет?» — парирует Джесс. Ной смеется и утыкается в подушку носом. «Завтра на работу, — почти честно пишет он, не упоминая боль в животе, которая объективно не стоит упоминания, просто Ной не очень хочет при этом в себя что-то засовывать, а этим и закончится, если они созвонятся. — Завтра?» «Я в аду, — отвечает Джесс с плачущим смайликом тоже. — Не буквально, но пару дней без связи. Люблю тебя. Сладких снов». «И тебе», — тоскливо пишет Ной, весьма буквально проебавший только что шанс его увидеть, бьет себя по лбу раскрытой ладонью и убирает телефон под холодную и пустую подушку рядом. Наверное, ребенок поможет. Не в смысле, что Джесс вдруг вернется и перестанет уезжать (в это Ной на самом деле не верит), но, типа, будет не так одиноко, да? С лианами и драконом довольно глупо разговаривать. Очень, ну. Односторонне. Даже хотя они понимают. Даже хотя они реагируют. Они просто не Джесс. Ребенок, напоминает себе Ной, а потом встает и идет в ванную, Джессом тоже не будет. Ребенок тоже не ответит, первый год, первые несколько лет — как пойдет. Ребенок только добавит ему ответственности и нихера не даст взамен. Нихера. Не в начале. Возможно, никогда. Что если он родится не магом, думает Ной, не включая свет, опускаясь на многострадальный коврик и тупо глядя на зеркало, где, ну. «Я тебя люблю, принцесса». Светящееся и переливающееся разными цветами. Совершенно безвкусно. Невозможно прекрасно. Какая, блядь, разница, кем он родится, каким он родится? Какая, блядь, разница? Огромная, вдруг честно отвечает он себе, вздрагивает и растягивается на этом сраном коврике, прикрыв глаза. Сквозь веки пробиваются цвета и вспышки, последовательность повторяется и повторяется, красный, зеленый, желтый, синий, фиолетовый, серый, красный, зеленый, желтый, синий… Что, блядь, они будут с ним делать, если он родится не магом? Что… Ной засыпает прямо там, не додумав эту мысль до конца.