Иллюзия окружения

      Путь до его кабинета казался бесконечным.       Эту встречу она ждала и одновременно боялась. Каждый день на протяжении шести месяцев, засыпая, лейтенант Мендель размышляла о своих товарищах, об их судьбах, надеждах. И о нем.       В голове вертелось событие пятилетней давности. Момент, когда Смит застал Карин за собиранием вещей. Их последний разговор. Те слова, которые были сказаны и не сказаны, мысли, которые остались мыслями, и чувства, которые так и остались глубоко в сердце. Навсегда.       «Эрвин был прав», — думала она.       А понял ли он истинную причину перевода Карин?

***

      Смит всегда симпатизировал ей. Ещё с того самого дня посвящения в солдаты. Получилось так, что эти двое стояли рядом.       — Кто ты такая?! — перед невысокой девочкой появился двухметровый инструктор.       — Карин Мендель, прибыла из-за Стены Сины.       — Сины, говоришь… папаша заставил или думаешь найти себе здесь женишка?!       Она продолжала молчать, смотря прямо перед собой, будто совсем не боясь, в то время как других трясло только при виде инструктора.       — Отвечай, отродье!       — Что бы я сейчас ни сказала, Вы все равно будете настаивать на своем и поливать меня грязью, — с невозмутимым видом ответила Карин, поднимая взгляд на инструктора, — так зачем утруждаться?       — Да, тебе не нужно утруждаться. Папаша все сделает за тебя. Пятый ряд, кругом! — выплеснул тот.       Когда инструктор дошел до восьмого ряда, обстановка на первых стала расслабленнее. Все уже не стояли «как на расстрел», однако осадочек после «посвящения» остался.       Карин рассматривала всех и вся, начиная от места, где находились кадеты, и заканчивая соседом — блондином с голубыми глазами. Парень был довольно красив, несмотря на переходный возраст. Ухоженные волосы, выглаженная рубашка, отсутствие неприятного запаха пота выделяли его среди остальных мальчишек. Но не внешность заинтересовала Карин, а то ,почему же инструктор был довольно мягок с ним.       Баронесса предположила, что, возможно, его отец — крупная шишка, и всех заранее предупредили, чей это сынок и что будет, если ему что-то не понравится. Тем более, раз он ухожен; навряд ли бы простой деревенский мальчуган стал гладить рубашку и чуть ли не одеколоном пользоваться ради одного лишь посвящения в солдаты.       Ещё одно подтверждение этой теории было в имени кадета — Эрвин. Имя красивое и довольно редкое. На одну деревню или небольшой городок, как правило, приходилось десять Бобов, пять Кевинов и восемь Джо. К слову, имена, которые почти не используют дворяне.       Однако Карин, поразмыслив, отказалась от идеи, что юноша аристократ: он держался не так, как это делал бы представитель высших сословий. В нём не было чего-то такого, что есть у всей знати. Особенно у тех, за кого просят родители.       Мендель ещё раз посмотрела на кадета. У Эрвина напряжены скулы, губы сомкнуты в одну тонкую линию, а взор устремлен прямо перед собой. Этого парня что-то отличало от остальных новобранцев. Даже от Карин. У него был какой-то внутренний стержень. Его взгляд говорил: «Я знаю, чего хочу, и также знаю, что точно этого добьюсь. Во что бы то ни стало»       «Чудак».       Хотя Карин понимала, что здесь не то посвящение, которое должно быть, и, может быть, ей просто показалось. Инструкторы в любом случае сдерживаются, ведь многие дети вполне могут быть из-за стен Сина, Роза, иметь отцов торговцев или офицеров, если не феодалов. А с такими шутки плохи.       Сейчас, чтобы поступить в кадетское, нужно сдать тест и нормативы. Опираясь на результаты, детей распределяли по корпусам. Южный и северный корпуса считались более сильными и попасть в них было труднее: там уделяли особое внимание разрабатыванию стратегий, математике, грамматике. Поэтому кадеты, попавшие потом в Военную полицию, считались лучшими из лучших. И практически все высшие офицеры оканчивали корпус либо на юге, либо на севере, а полицейские из остальных корпусов служили в пригородах по типу Стохесса и занимались «черновой» работой. То же самое было и в Гарнизоне. Поэтому попасть в «сильные» корпуса было равно обеспечить себе хорошее будущее, даже если не попадаешь в Военную полицию. Однако когда о том же думают остальные четыреста человек, шанс, что именно ты попадешь в эти корпуса, падает с пятидесяти до десяти.       Образования за стеной Мария практически не было. Только в городах по типу Шиганшины были школы, в которых обучали истории, географии, стратегии, а деревни же довольствовались базовыми знаниями арифметики и грамматики. За стеной Роза дела обстояли лучше. Однако все равно большая часть ребят шла по стопам родителей, не мечтая о карьерной лестнице. Поэтому многие ученые, музыканты, актеры, изобретатели имели влиятельных родителей. Солдаты к группе этих «влиятельных» профессий не относились, потому что из кадетских корпусов в последнее время скорее сложно вылететь, нежели наоборот. Только в южном и северном корпусах относились по всей строгости, однако они и были меньше. За один год туда поступало около восьмидесяти человек, а в западный и восточный — около ста тридцати. Во-первых, за таким количеством физически сложно уследить, а во-вторых, инструкторы тоже люди и понимали, что для некоторых служба — единственный способ выжить, поэтому и закрывали глаза на все выходки детей. В самом корпусе кадетов тоже распределяли на взводы, к которым прикреплялся инструктор-руководитель, иначе — командир взвода. Первый взвод набирал более смышленых, поэтому в него и попали Эрвин, Карин и другие.

***

      — Привет, можно я с тобой сяду? — к Карин подошла девочка в круглых затертых очках. — Просто все остальные места заняты, — нервно протараторила она, заметив оценивающий взгляд Мендель.       — Да, конечно.       — Спасибо. Я Ханджи.       — Карин Мендель. Приятно познакомиться, — курсантки пожали руки. Инструктор, сидевший все это время за столом, заметил, что в классе стало тихо, и встал.       — Думаю, можно начинать. Я инструктор Берг, командир вашего взвода на эти три года обучения и преподаватель по математике. Очень рад видеть вас всех в наших рядах. Сейчас мы разберем правила пребывания здесь.       Началась муторная лекция о запретах на территории корпуса, комендантском часу и прочей, мягко говоря, ненужной ерунде. Карин заскучала.       С парты, за которой она сидела, был виден весь класс. Но, на удивление Карин, здесь не находилось никого знакомого ей. Видимо, они все попали в другие группы, если вообще в этом году кто-то поступал в кадетский корпус. Хотя… вон за третьей партой сидел Филипп Бёрнс, сынок одного из капитанов Военной полиции. Карин его узнала по густой темной шевелюре. Лично они не были знакомы, но она видела его пару раз на балах. А на последних партах третьего ряда сидела компания из трех мальчишек. Одного из них Карин тут же узнала. Это тот самый блондин с построения.       — Тебе понравился что ли кто-то? Ты так на них так пристально смотришь.       — Что? Нет, просто засмотрелась.       Вдруг в классе стало тихо. Карин повернулась в сторону инструктора и увидела невозмутимый взгляд, направленный на нее. Учитель сделал жест рукой, призывая встать непослушную курсантку.       — Ну же, представьтесь.       — Карин Мендель.       — Вот видите, взвод, человек, — он указал на нерадивую ученицу, — совсем не слушал. И даже не знает, как следует представляться кадету. Мисс, главнокомандующему Закклаю Вы так же представитесь? Ох, и не обрадуется же он, — с сарказмом, явно принижая первокурсницу, протянул инструктор. В классе тут же послышались смешки.       — Курсантка Карин Мендель, сэр. И да, когда я в последний раз видела главнокомандующего Закклая, а именно — на приеме в честь его назначения на эту должность, то представилась ему как «баронесса Мендель». Наверное, и в следующий раз сделаю так же, — смешки сменились на удивление и перешептывания. Да уж, тут аристократией и не пахнет…       На самом деле сказать эту фразу получилось не так, как хотелось изначально. Не успела Карин пробыть здесь и пары часов, как уже с кем-то не заладились отношения. Она и сама понимала, что получилось довольно грубо, но исправить ничего не могла, даже если бы захотела. На это была лишь одна причина: Карин с самого начала настраивала себя против кадетского корпуса. Просто так получилось. Её раздражал факт того, что судьба заставила ее быть в таких обстоятельствах. Вот она и стала с самого начала относиться ко всем не так, как делала бы это, если бы хотела попасть сюда. Нет, конечно, грубить с ничего Мендель бы не стала, не так ее воспитывали, однако ответить раздраженным тоном вполне могла. А там уже слово за слово — и вполне себе неплохой конфликт.       Однако почему-то именно в тот момент — момент, когда она первый раз в жизни смогла ответить учителю, — Карин почувствовала себя в безопасности…       Она ожидала все, что угодно: что инструктор ее выставит за шкирку из класса, накричит, исключит в конце концов — но он лишь рассмеялся.       — Что ж, баронесса Мендель, можете присаживаться. А язык-то у вас подвешен будь здоров! Так, на чем мы остановились? Ах да, старосты и вице-сержанты…       До конца классного часа Карин сидела молча. Хорошо, что все обошлось. Дядя бы точно обрадовался такой новости. Про родителей и говорить нечего. Хотя мама сейчас занята младшей сестрой, а папа… В детстве Карин казалось, что если она станет великой ученой и изобретет лекарство от всех болезней, то он устало на нее посмотрит и потом опять уткнется в газету, как было каждый раз, когда она показывала ему табель оценок с одними пятерками.       «Интересно, а они вообще заметили, что меня нет дома?»       — А Вас, баронесса, я попрошу остаться, — вежливо произнес инструктор, когда все вышли из класса. Ханджи остановилась, но Карин взглядом дала понять, мол, подожди на улице, сама справлюсь.       — Вы что-то хотели обсудить? — курсантка закрыла дверь и расслабленно подошла к командиру взвода — как будто к своему другу.       — И такое поведение одобряют?       — Простите, сэр?       — Я видел Вашу анкету и тестирование. Весьма впечатлен. Пансион имени Гильберта явно не теряет хватку, — у Карин сузились зрачки, а сердце начало в бешеном темпе стучать. — Не смотрите на меня, курсантка Мендель, таким взглядом! Я Вас есть не собираюсь.       — Все нормально. Вы задержали меня, чтобы поговорить о моем бывшем месте обучения? Я правильно поняла?       — А Вы куда-то спешите? — он достал из стопки бумаг ее личное дело.       Да, побыстрее сбежать в уборную и там хорошенько проплакаться.       — К нам нечасто поступают ребята из подобных заведений, поэтому редко встретишь такие результаты теста. Особенно последняя задачка. Она ведь повышенной сложности, олимпиадная. Наверное, Вам наша программа покажется очень легкой.       — Не могу знать.       — Что ж, тогда я предлагаю Вам сделку. Вы следуете нашим правилам и уставу, а я Вас не напрягаю по учебе. Смысл, если Вы и так все изучали в прошлой школе?       — А если я откажусь?       Инструктор, поправив очки, перевел взгляд на Карин.       — В любом случае придется вести себя подобающе, иначе будет отдан приказ о Вашем отчислении. Навряд ли родители обрадуются этому. — После небольшой паузы он продолжил: — Вы же не деревенская девчонка, понятия не имеющая, что такое дисциплина.       — Если я согласна, я могу идти?       Как только дверь закрылась, инструктор Берг позволил себе откинуться на спинку стула, тяжело выдыхая.       За двадцать с лишнем лет работы в южном кадетском корпусе инструктор научился работать с подобными экземплярами — детьми голубых кровей. Он даже начал классифицировать их, разделяя по группам. Со временем Берг выделил два сюжета, по которым такие детишки становились кадетами.       Первый — и один из самых распространенных — это когда в период пубертата дитё пытается доказать родителям, что оно уже взрослое. А что может быть ещё показателем взрослости, как не вступление в ряды солдат? По их мнению — видимо, ничего. Такие курсанты делились на ещё две подгруппы: те, у кого было хоть малейшее желание поступить, и те, кто поступал ради нашивки на куртке и гордого звания «солдат». Если первые ещё адекватно проходили адаптацию (все же к общим душевым привыкли не все), то вторые вели себя как малые дети — постоянно пытались кого-то принизить, отпуская шутейки и вставляя сарказм туда, где он неуместен, а инструкторов вообще ни во что не ставили. Обычно к концу октября их или исключали, или приезжали обеспокоенные маменька с папенькой и забирали домой.       Вторая группа — это дети, которых заставили поступить родители. Здесь тоже выделялись две подгруппы: те, кто учился, но нехотя, и те, кто всеми силами пытался вылететь со свистом. Если первые просто постоянно ходили с кислой миной и нередко срывались, то вторые устраивали театр одного актера. Правда, в конечном итоге большинство из них спустя несколько месяцев привыкали и уже не хотели возвращаться домой. Однако бывали и исключения. В памяти инструктора Берга сохранился случай, когда привезли хлюпика, еле как отжимавшегося и плакавшего по ночам в подушку. А при виде телосложения мальчишки создавалось ощущение, что малейший ветер запросто сдует. Так, юноша три месяца ходил и упрашивал инструкторов исключить его, ведь он хочет заниматься биологией. Как итог — сейчас он талантливый ученый.       Однако некоторых инструктор Берг наоборот не хотел отпускать. Наверное, просто у него была хорошая чуйка. Как только он видел курсанта, то мог определить, чего от него ждать и как лучше с ним общаться. Ведь всем, кто учился в кадетском училище, было от двенадцати до восемнадцати, а с подростками нужно аккуратнее — к каждому нужен свой подход. И если внутреннее чутье подсказывало, что человеку нужен кадетский как лекарство, инструктор Берг делал все возможное, дабы курсант его окончил.       Поговорив с Карин Мендель, он тоже сделал выводы. И шестое чувство твердило, что ей нужно кадетское училище.

***

      Прошло уже около семи минут, а соседка по парте все еще не вышла из главного учебного здания.       У Ханджи часто бывали неловкие моменты, когда она делала что-то «не вовремя». Сегодня этот длинный список пополнился еще на один пункт.       Зое нервно переминалась с ноги на ногу, складывая руки на груди. Как же неудобно получилось… И вот что дернуло ее задать этот злосчастный вопрос Карин? А главное — такое не в первый раз. Где бы Ханджи ни была и сколько бы лет ей ни было, всегда найдется момент для неловкой ситуации, за которую, вспоминая перед сном следующие лет пять, она будет краснеть до состояния спелого помидора.       «А что теперь будет, если эту девочку исключат? А если поступить в кадетское училище было мечтой всей ее жизни? Получается, что я ей испортила жизнь…» — Ханджи нервно постукивала стопой о пол и грызла ногти от стресса.       Этот казус мог сравняться с ее главным трофеем в конкурсе «Неловкие моменты» — когда Ханджи зашла в кабинет после уроков за забытой тетрадкой и застала целующихся преподавателей. Бррр…       — Ох, Карин, прости меня, пожалуйста! Я не хотела! Тебе ведь влетело из-за меня! — Ханджи чуть ли не набросилась на Карин с извинениями, когда та пришла. Карин отшатнулась и, переступив через себя, улыбнулась.       — Да ладно тебе, подумаешь, задержали, чтобы отчитать за поведение. Велика проблема! — девушки направились к корпусам, где им предстояло жить в течение трех лет. — Вот если бы назначили розги — было бы за что извиняться, но, к счастью, такие наказания в кадетских отменили еще лет десять назад. Поэтому все нормально, не переживай.       — Да, хорошо, — соседка с облегчением вздохнула и еще раз с искренней улыбкой посмотрела на Карин. Они дошли до расположения молча, и, только уже заходя внутрь, Ханджи воодушевленно спросила: — А может займем соседние койки?!       — Ладно, — неуверенно и не сразу произнесла Карин. Она не совсем понимала, почему эта девчонка прицепилась как банный лист именно к ней. Но в глубине души думала, что все-таки приятели и друзья нужны. Особенно при таких обстоятельствах.       — Отлично!

***

      Наверное, это был первый и единственный раз, когда Карин начала скучать по пансиону. Потому что она не представляла себе жизнь в таких условиях ближайшие три года! Весь масштаб катастрофы Мендель осознала не сразу. Первый звоночек дал о себе знать, когда они с Ханджи только подходили к женской казарме, а в голове уже возник вопрос: «Как сюда поместится столько комнат?» Даже при условии, что в каждой бы жило по три девушки, все равно корпус слишком маленький. Как оказалось, инженеры все продумали, ведь в комнатах живет по двенадцать человек. Сказать, что Карин была в шоке, — не сказать ничего. В ее пансионе у каждого человека была отдельная жилплощадь с собственным санузлом. Конечно, Мендель понимала, что за это родители платили немалую сумму, и искренне готовила себя к тому, что придется жить с кем-то еще… но не вдесятером же! Второй шок за день она получила, когда увидела туалеты. На улице. Нет, ну нужно же было додуматься, что здесь навряд ли будет канализация, как в столице! Но для человека, всю жизнь прожившего в королевских условиях, это слишком жестоко. И наконец коронный-похоронный удар оказался нанесен, когда Карин увидела общие душевые. Здесь пришлось приложить все усилия, дабы не заскулить от такой несправедливости.       — Тук-тук, ну что, уже освоились? — на пороге комнаты появились старшие ребята. Третьекурсницы. Новички только закончили раскладывать вещи, поэтому многие после такого насыщенного дня предпочитали полежать и отдохнуть.       — А что разлеглись? Не учили, что при виде старших нужно вставать? — девушка с короткими рыжими волосами облокотилась о шкафчик с вещами, дожидаясь, пока все встанут.       — Нам ваш взводный сказал, что пора пришивать эмблемки, поэтому бегом все в основной класс, — сообщила первая курсантка. Создавалось ощущение, что она среди них главная.       — Что за эмблемы? — спросила одна девочка. Старшекурсницы переглянулись и захихикали, будто у них спросили, сколько будет дважды два.       — Эти, — одна из них указала на свой карман с нашивкой кадетского корпуса, — это давняя традиция, что-то вроде передачи опыта от старших младшим и всякое такое. Поэтому шевелитесь, встречаемся через пять минут в классе, — курсантки ушли, а первокурсницы начали перешептываться.       В аудитории, когда туда зашли последние три девочки, в том числе Ханджи и Карин, уже был собран весь взвод. На каждом столе лежали по две небольших нашивки со скрещенными мечами и нитки с иголкой. «Старики» — так себя называли старшекурсники — сидели в начале класса: кто-то на преподавательском столе, кто-то на тумбочке, кто-то притащил специально стул. Всего их шесть ребят: трое мальчиков и трое девочек. Кадеты прошли на свои места, и старшекурсник, сидевший на месте учителя, начал говорить:       — Теперь уже все в сборе, можем начинать. Что ж, я Брендли Райан — вице-сержант первого взвода третьего курса. Для вас, малолеток, один из самых уважаемых людей здесь.       Пока продолжался разговор, Ханджи уже успела все пришить и помогала другим вставить нитку в узенькое ушко иголки. Карин тоже заканчивала работу, правда, получилось несколько хуже, чем у соседки. Однако о чем говорить, если за свои тринадцать лет баронесса ни разу ничем таким не занималась: все это делали слуги.       — А здесь сложно учиться?       — Скорее, сложно не учиться, — ответил мальчик, сидящий на тумбочке у доски, — здесь есть самоподготовка, так что домашних заданий не избежать. А что касается плохих оценок: незакрытая двойка в журнале — и сиди в казарме, пока не исправишь.       — В смысле?       — Ну и тормозы же в этом году, — чуть ли не простонав, продолжил тот же кадет, — увалы вам просто закроют и все. Будете тут куковать в наряде в выходные. У нас так на курсе одного парня месяц в город из-за оценок не пускали, — послышались оханья-аханья.       — Ну-ну, это ещё цветочки, — девочка, стоявшая у окна, повернулась к первокурсникам. — Ягодки — это соблюдать уставы и сдавать нормативы. Особенно экзамены по полетам на УПМ. Если не сдадите — бай-бай, кадетское, привет, маменька и папенька. И не вздумайте расслабляться, потому что выгоняют и с третьего курса. Были у нас тут такие случаи…       — А учителя? Хорошо преподают? — Карин узнала его по голосу. Мальчик-блондин с построения, все так же сидевший в компании друзей на последней парте третьего ряда.       — Учителя у вас были в школе. Здесь это инструкторы. Если мозги есть — не пропадешь. К каждому здесь можно найти подход. Главное — не перестараться.       — И почему ты так криво пришил-то? — один из старшекурсников, тот, у которого был шрам на щеке, прошелся по рядам, проверяя работу, и остановился около третьей парты соседнего ряда. Там сидел Филипп.       — Пришил — и на том спасибо.       Новобранцы немного опешили от такого громкого заявления. Ведь старшекурсники для них уже стали авторитетом, на который нужно равняться. Старик молча с улыбкой взял со стола ножницы и распорол все швы. Бёрнс и слова сказать не смог, только сидел с раскрытым от удивления ртом.       — Скажи спасибо, что это сделал я, а не инструктор. Для тех, кто все еще не понял, — здесь нет ваших мам, которые будут за вами слюнки подтирать. Теперь стирать, зашивать, убирать и отчасти готовить вы будете сами, своими ручками. Поэтому советую побыстрее научиться делать это все, иначе будете до конца обучения «стоять на тумбочке» за грязную и рваную форму.

***

      Столовых на территории располагалось две. Одна — для первого курса, а другая — для второго и третьего. Это было большое помещение с самыми обычными, как в деревне, столами, потертыми лавочками и полом с гнилыми досками. После четырех лет в пансионе такой вид столовой казался Карин необычным и в какой-то степени отвратным. Ведь у них были резные столы, стулья из дорогого дерева, пол из дорогой плитки, люстры с хрусталем. Даже идти за пищей не требовалось: все уже было подано. Здесь же нужно топать на своих двоих за едой. Да и та тоже изысканностью не отличалась: рис с котлетой и чай.       Больше всего Карин пугало, что для некоторых такой ужин был шикарным. А для кого-то просто наличие ужина уже было праздником. Как например, для Ханджи.       — Откуда ты?       — Из Троста. А что? — ответила соседка с полным ртом еды.       — Просто… ты не обидишься, если я кое-что скажу?       Ханджи перестала есть и сильно напряглась, выпрямившись и состроив озадаченное лицо.       — Нет, говори.       — Просто… в южный корпус чаще всего попадают дети из обеспеченных семей. Ты на них не похожа. Как тебе удалось попасть сюда?       — А, если ты об этом, — она облегченно вздохнула, — да, моя семья небогатая. Я бы даже сказала, бедная. Мы проживали на самом юге Троста. Но все же ты права. Ходить в школу я не была лишена. Потом решила вдруг стать солдатом. И как-то так само получилось. А еще я сегодня слышала, как инструкторы обсуждают, что аристократии стало меньше в кадетских рядах.       — А ты, наверное, хочешь вступить в Военную полицию и вытащить семью из нищеты?       Ханджи как будто передернуло.       — Нет, у меня совсем другая цель, — она отвела взгляд, видимо, не хотела, чтобы кто-то знал о ее «цели».       — Привет, девчонки, — курсантки повернули головы и увидели трех парней: Карин их тут же узнала, на эту компанию она обратила внимание на уроке. И среди них был он. — Можно к вам присоединиться?       — Да, конечно.       Мальчик, единственный брюнет в компании, сел на одну лавку с Карин. Напротив же расположились двое блондинов, один из них был тот самый голубоглазый кадет. А вот парня рядом с ним Карин не знала. Русого цвета волосы, довольно высокий рост, деревенские черты лица. Он явно не аристократ.       — Давайте тогда знакомиться. Я Найл, это Эрвин и Мике.       — Я Ханджи, это Карин.       — Да, я помню. Смелая же ты.       — В каком смысле? — переспросила Мендель, скептически смотря на мальчугана.       — Ну, во-первых, — Найл повернулся к ней, — ты пререкалась с инструктором. А во-вторых, смотрела на нас во время классного часа. И даже сейчас не стесняешься.       Карин, пьющая чай, поперхнулась.       — Найл, не смущай девушку, — с укором проговорил Эрвин, пнув друга под столом.       — Эй! А что я такого сказал?       — Не обращай внимания, он просто придурок, — Эрвин еще раз неодобрительно посмотрел на Найла.       — Да нет, все нормально, — Карин повернулась к наглому курсанту и с насмешкой сказала: — Просто я спутала тебя со своим знакомым, тупоголовым индюком.       Все сидящие за столом залились смехом, один лишь Найл сидел с раскрытым ртом. Не думал он, что девчонка может так ответить.       Он шикнул на своих друзей: «Завалитесь» и повернулся к собеседнице.       — Не думал, что баронесса общается с тупоголовыми индюками. Не под стать, знаете ли.       — Согласна. Поэтому давай прекратим диалог, а то «не под стать».       На этом моменте все начали смеяться настолько сильно, что на них обратили внимание другие кадеты.       — Да ты совсем охреневшая что ли? — пацан побагровел от злости и теперь больше походил на помидор.       — Заметь, не я этот разговор затеяла, — Карин все так же продолжала спокойно попивать свой чай. — Твой дедушка бы этого не одобрил такого поведения. Может, мне стоит пожаловаться ему на такое поведение внука?       В ответ Найл лишь цокнул и уткнулся в тарелку с уже холодным рисом и котлетой.       — Дура тупая, — очень неразборчиво промямлил Найл Доук — внук капитана Военной полиции. Карин поняла, что это он, когда увидела имя в списке взвода после классного часа. А когда пригляделась лично, то заметила схожесть с дедом.       Найла жутко злило, что такая девчонка взяла и втоптала его в грязь перед пацанами. Подумаешь, шутейку отпустил, но это не значит, что нужно вот так поступать! А Эрвин и Мике все еще улыбаются. И даже разговаривают с ней. Предатели хреновы.       — Да, я решила эту задачу. Там нужно посчитать всё через правило умножения. Ты, кстати, довольно образован, в какой школе обучался? — спросила Карин.       — Сначала в Шиганшине, а последние четыре года — в гимназии за стеной Роза. Мы переехали специально ради нее, — Эрвин и Карин бурно обсуждали входной тест и кто где учился.       — Это которая около городка Бомдери? — удивленно воскликнула Ханджи. Эрвин кивнул. — Я туда тоже хотела поступать, но решила остаться в своей школе в Тросте.       — А почему отказалась?       — Да так, семейные обстоятельства.       — Ясно. Но школа в Тросте тоже неплохая. А ты, Карин, где обучалась?       — До девяти лет на дому, а потом в пансионе имени Гильберта.       — Слышал о нем, говорят, там все очень строго с дисциплиной.       Карин кивнула.       — Я тут один что ли из простой деревни? — с улыбкой произнес Мике, сидящий в компании баронессы, внука капитана Военной полиции, Эрвина, обучавшегося в гимназии, и просто умной Ханджи.       — Ничего. Школа — ещё не показатель знаний. Тем более раз ты прошел аж в первый взвод южного корпуса, значит, и сам отлично справляешься, — подбодрила товарища Мендель. Он лишь усмехнулся.       — Если бы.       — В каком смысле? — недоумевал Найл, сидевший до этого тише воды ниже травы.       — Ну… с какими-то заданиями мне помогли, что-то я наугад сделал…       — Ты очень удачлив, если наугад нарешал на сто баллов, — Эрвин похлопал товарища по плечу.       — Да уж, но ничего, это уже проблемы завтрашнего дня. Только ты об этом сильно не трепись, а то еще устроят проверку, — шепотом предупредила Карин.       Раздался звон колокола. Время отбоя.

***

      Такой длинный коридор, казавшийся еще минуту назад Карин бесконечно длинным, вдруг сузился до единственной двери. И опять знакомое чувство страха. А главное — перед кем? Своим сокурсником, капитаном, а теперь и командором?       Воздух стал обжигающе холодным, хотя на улице было тепло. На руках, словно змеи, проступили вены. Кожа побледнела, а сердцебиение участилось. Поднялось давление. Бывший капитан Мендель, посадивший за решетку множество коррупционеров, за что на нее несколько раз покушались, помогавший командору Разведкорпуса со спонсорами, сейчас стояла у двери того самого разведчика и боялась. А чего бояться-то?

Будущего.

Прошлого.

Шаг. Вдох. Стук.

      — Входите.       Эрвин стоял у окна. Желтые лучи озаряли кабинет. Стеллажи, книги, диван были окутаны золотистой паутиной. На столе, где всегда у Смита бардак, сегодня чисто, только стопка отчетов и чернильница. Ничего лишнего. Сам же командор тоже соответствовал этому правилу. Высокий блондин, волосы которого в солнечных лучах казались еще светлее. На куртке Крылья свободы. Такие привычные и родные.       — Лейтенант Мендель по Вашему приказанию прибыла, — отдала честь.              Смит все это время стоял спиной к Карин. Он наблюдал за ней через отражение в стекле. Не поворачиваясь и всё так же смотря в окно, Эрвин произнес:              — Я же говорил: рано нам еще прощаться.