Разозлись

— Ты неправильно это делаешь, — хихикала Аня, проводя пушистым одуванчиком по лицу девушки и заставляя ту смешно жмуриться. — Тебе нужно дуть, а не втягивать! — Прости, малышка, я в детстве увлекалась сигаретами, а не наркотиками, — отмахнулась она и легко поменяла их с Аней местами, вжимая хрупкое тело в траву. — Ты ничего не перепутала? — усмехнулась Аня и с любовью убрала щекочущую прядь своей девушки за ухо. — Мы практически в центре Москвы. — Я вроде как в курсе, — мурлыкнули ей на ухо, вызвав табун мурашек. Горячие губы опустились на шею, а зубы легко царапнули кожу. — Боишься, что все признают в тебе олимпийскую чемпионку Анну Щербакову? — Ага, очень уж мы с ней похожи. Пахло скошенной травой и свежестью: ветер тянул сладкий запах сирени и лёгкую прохладу, охлаждая разгорячённую, поцелованную солнцем кожу, и наоборот уносил маленькие пушистые парашютики упавшего рядом одуванчика. Солнце слепило, заставляло жмуриться, и только красивое влюблённое лицо напротив преграждало бесконечную синеву неба и яркий тёплый свет. Удивительно, но несмотря на шум в Парке Горького совсем не было людей. Или Ане так только казалось? — Ну что, пойдём тебя кормить? — девушка зажмурила один глаз и хитро улыбнулась. — Пока не хочу, — Аня прижала её к себе и втянула любимый запах, обхватывая спину и вырисовывая пальцами узоры на тонкой белой ткани. — Давай так ещё полежим? — Разрешаю так ещё полежать, — фыркнули в шутку, оставив невесомый поцелуй на виске. — Ох, ну спасибо вам за позволение. — Обращайся ко мне на «вы» почаще, мне это нравится, — со смехом ответила девушка и начала отбиваться, а Аня смеялась, перехватывая её руки. В груди разливалось сладкое и вязкое, как мёд, чувство. Чувство радости, спокойствия и счастья рядом с этим человеком. Уверенности, что она в безопасности и что всё у них будет хорошо. Парой часами позже они вполне ожидаемо завалились на диван. И всё-таки её девушка признала, что она почти алкоголик. Других причин для объяснения того, почему у неё уже была открыта бутылка вина, она найти не смогла. Разве что только в качестве эликсира храбрости: по телеку крутили какое-то идиотское шоу, пока та пыталась придумать им ужин. Доставка — это, конечно, очень хорошо, но сегодня хотелось сделать что-то своими руками. Порадовать, побаловать, возможно даже удивить. К сожалению, удивить вышло сожжёным печеньем, которое посыпалось в готовую лазанью на нижней полке духовки. Тогда и раздалась первая шутка, что если оценивать по шкале холостяков, которым неведомо знать, как выглядит вкусная домашняя еда, задача была выполнена блестяще и ужин даже вышел иммерсивным. Доставку в итоге всё равно заказали, а сама Аня, отдав дань Италии как теме вечера, долго жаловалась, что в Москве слишком хороший кофе. Что иногда хотелось просто жжёной чёрной робусты из римского бара в маленькой кружке с парусником. — Хочешь осенью поедем? — мягко сгребли её в охапку со спины и положили её голову к себе на плечо. — Попьёшь свой кофе, на юге отдохнём. — А как же наши планы? — Да какие наши планы, если моя девушка уже минут десять рассказывает, какой в Москве кофе не такой, да ещё и слишком хороший! — засмеялись над ухом. — Но если ты прямо сейчас хочешь, я могу сама тебе его приготовить, поверь, мы ещё с римлянами посоревнуемся, кто жёстче сварит! — У тебя кофе скорее убежит, — усмехнулась Аня и потянулась за поцелуем. — Скорее сгорит и прилипнет, — исправили её и накрыли губы. Пальцы утонули в тёмных волосах, аккуратно притягивая ближе, а взгляд — в глазах напротив. — Веришь в перерождения и Буддизм? — Вообще-то ты уже неоднократно спрашивала. Сейчас будет долгая речь про пользу обществу или доказательства существования высших форм жизни? — Ага. Про то и другое, и такая же долгая, как твоё «‎бу-бу-бу»‎. На середине фразы в неё полетела подушка, а пространство стало озаряться не только лампами, но и звонким девичьим смехом. Повалив девушку на кровать, Аня оседлала её бёдра и перехватила руки, заводя их ей за голову. Она смотрела на черты лица и не могла вынести того, что происходило с её сердцем — ей было слишком нежно, слишком сладко, слишком разрушающе от переполнявших её чувств. Она мягко поцеловала её, ощущая размеренное дыхание и стук сердца под собой. Казалось, сама душа улетала куда-то вверх, когда эта девушка находилась рядом: она таяла от прикосновений, от этого тёплого взгляда, от тех чувств, что испытывала, и того, как правильно себя ощущала. — Ты такая красивая, — немного хрипло протянула Аня, наблюдая за подрагивающими ресницами. — Я хотела выдать шутку, что твои комплименты стали поверхностными и оценивающими, это порочит светлое будущее женского сообщества! — ухмыльнулись ей и облизнули губы, дразня, а Аня и знала, что нет в этих словах и капли обиды — только игривое желание раззадорить. — Нет чтобы петь оды моей доброте! — Доброте? — рассмеялась Аня. — Когда-нибудь ты закроешь наконец свой рот и прекратишь направо и налево вставлять свои ценные комментарии, а пока я тебя покусаю! — Ай! — со смехом воскликнули под ней и взрогнули, стоило зубам коснуться кожи. — Пощади! Я ведь хотела сказать, как мне приятно получать комплиенты от такой... Ай!

* * *

На вопрос, какой самый ужасный день недели, все обычно отвечают кратко — понедельник. Первый день, когда заканчивался отдых и оставалось задержать дыхание перед продолжительным заплывом на дистанцию в виде работы, сдачи проектов, учёбы и тренировок. По понедельникам офисные сотрудники мчались на работу, вливая в себя кофе и пролетая светофоры на красный, а спортсмены готовились к очередному марафону из каждодневных тренировок в преддверии важного старта. Что уж говорить о тренерах? Они, казалось, совмещали в себе обе этих стези, умудряясь ответить всем в чатах на особенно долгих перекрёстках и зайти в зал первее всех. И, к сожалению, оказаться примерно везде вне имеющихся тренировочных процессов тоже. Так вот если бы Ане было нужно назвать самый идиотский день день недели, она бы назвала сегодняшний. Но вопреки всем предрассудкам, сегодня была среда. Тутберидзе заняла соседнее от Глейхенгауза место, не удостоив того вниманием. Она сегодня прекрасно выглядела. Обычно в середине недели люди уставшие, без укладки и должного ухода, который они позволяют себе в начале, но Этери была другой, каждый раз словно после салона и хорошего сна. Вряд ли это было каждый раз связано с планами на вечер, но эта мысль всё же не избежала своего места в ряде размышлений. — Всем добрый день, — ледяным тоном произнесла она. А Аня душила в себе мучительный стон, хотя в чём был смысл теперь убиваться? Происходящее было более чем ожидаемым! Она сама сюда пришла, никто против её воли сюда не волок. Она вздохнула и прикрыла глаза. Нет, ну серьёзно? Может всему штабу сюда завалиться? Все захотели дружно послушать её дело о домогательствах? — Здравствуйте, Этери Георгиевна. Тутберидзе почти кинула телефон на стол, а после, облокотившись на него, сложила руки перед собой. — Ань, я ещё не встревожена ситуацией, но обеспокоена твоей просьбой. Так понимаю, вы ещё не начали, давайте всё обсудим и дальше уже будем принимать решение. — Оно вроде уже принято, мы с Даниилом Марковичем решили ситуацию. Тутберидзе прикрыла глаза, словно только что получила моральную пощёчину, и вскинула тонкую бровь: — Да что вы говорите. Что произошло? — безапелляционно повторила она и нахмурилась, уперев тяжёлый взгляд прямо на Аню. А Аня еле удержалась от закатывания глаз. Не надо было так раздувать, спихнула бы на болезнь, да и дел с концом! Расхлёбывай теперь, как хочешь. — Моя вина, Этери Георгиевна. У меня, видимо, подростковый бунт. — На третьем десятке? — Ну, в спорте девочки часто развиваются позже. — Ментально ты развилась ещё в пятнадцать, — устало отмахнулась Тутберидзе. — Ещё раз спрашиваю, иначе начну предполагать самое худшее вслух. «Как близко вы окажетесь», — хмыкал внутренний голос, но здравый смысл говорил остановить это безумие. — Про бунт я вам не врала. Я много нервничаю последнее время: у меня не получаются элементы, я срываю простейшие прыжки, я объективно не готова к старту. — И что ты предлагаешь? Снять тебя с соревнований? — Нет! — взволнованно воскликнула она. — Предлагаю работать дальше и забыть эту ситуацию. Это было временное помутнение на фоне общего упадка, правда. А на Тр… Александру Вячеславовну я злилась только потому, что злилась на саму себя. Я прошу прощения у вас за своё поведение. — Больше ничего из ряда вон не происходило? Почему ты злилась? — недоверчиво прищурилась Тутберидзе. — Нет, я просто закатила истерику, когда она дала чуть более серьёзное ОФП, — легко солгала Аня и уставилась в пол, рассматривая носки кроссовок и приобретая самый кроткий из своих обличий. — Не передо мной извиняйся, а перед Александрой Вячеславовной. Зубы сами скрипнули, прошивая треском черепную коробку. Чего? Она вскинула голову и встретилась с карими глазами напротив. — Она получила выговор ни за что, просто за твою вольность. Аня, это непозволительное поведение в моём штабе, ты высказывала недовольство в общем чате и очень некрасиво поступила по отношению к нашему тренеру в присутствии остальных. Это репутация, не только её, но и штаба. Ты не просто спортсмен, ты олимпийская чемпионка, твоё слово имеет вес. Ты представь, как она себя чувствовала. Аня выдохнула через нос и растянула губы в лёгкой улыбке. Вот же… Бедняга. Как она себя чувствовала, ей было с высокой колокольни! Никто не думал спросить о том, каково было самой Ане. — Александра Вячеславовна, — честное слово, имя это она уже почти выплёвывала, но фраза прозвучала осторожно, как надо, с предельно виноватым лицом, — не любит цветы. Обязательно отправлю ей открытку с извинениями. Рвано постучали в дверь. «Подождёшь» — Нет, сейчас. В твоих интересах сделать это достойно. Не узнаю тебя, — проигнорировала Тутберидзе гостя. — Я тебе ещё не говорила и мне жаль сообщать об этом при таких обстоятельствах, но мы возьмёмся за твои программы уже с новыми силами. Возможно, тебе уже не подходит наше преподавание и нужен новый взгляд на привычные вещи. — В смысле? — помрачнела Аня. — Возможно, стоит рассмотреть тебя в новом амплуа, старые могли приесться, как зрителям и судьям, так и тебе самой, — пояснил Глейхенгауз и откинулся назад, перекладывая папку с документами на край стола. Это что ещё за новость? Её в парное катание что ли переводят? Переводят в другую группу, отказываются от неё? Видимо, вся гамма чувств отразилась на лице, потому что Тутберидзе усмехнулась, поправляя светлую прядь за ухо: — Не волнуйся, у нас прибавление. В дверь постучали ещё раз, более настойчиво и нетерпеливо. — Хореограф-постановщик. Она бальница, ставила некоторым парам и девочкам программы, мы решили, что хорошая идея добавить твоему катанию новой крови. Дверь не спрашивая разрешения открыли — та распахнулась, практически удавясь о стену. Ага. Новой крови и зрелищ, если ТШТ этого гостя не размажет от такой вольности. Аня в недоумении нахмурилась, кому понадобилось так ломиться в закрытые двери, а после не сдержала эмоции при себе: глаза сами собой расширились, а брови улетели вверх, стоило ей обернуться в сторону той самой пресловутой двери. Потому что вошла не Саша. — Здравствуйте, — звонко раздался смутно знакомый голос. Голос, который она слышала на видео в соцсетях и который эхом отдавался в голове, стоило ей прокрутить воспоминания со сборов. Губы сами собой растянулись в истеричной улыбке и она прыснула в кулак, стараясь не залиться в истерике. Как реагировать на подобное — мозг идей не подкинул. — Простите, долго не могла войти, видимо, не слышала вашего приглашения, — елейно протянула блондинка, собирая руки в замок и проходя к тренерскому столу. Спортивный костюм подчёркивал стройное тело, а взгляд сам цеплялся за мягкие черты красивого лица. — Вы звали меня, да и я хотела уточнить пару деталей. Казалось, Тутберидзе и сама напряглась от такой вольности, но виду не подала, кивая в её сторону. — Да, хотела вас познакомить с Аней лично. Вам предстоит поставить обе программы на сезон, прошлые совершенно не подходят. — Простите, а что… — Аня хихикнула. Пятерня сама запустилась в волосы, чуть сжимая их у корней. А что, блять, происходит? — хотела она закончить вопрос, но тогда это было бы совсем из ряда вон. — Алёна Сергеевна Косторная, — пояснила блондинка и протянула руку, и она ответила на рукопожатие, стараясь игнорировать внутренний прилив, который грозился перерасти в бурю. Это что, та самая Алёна Косторная? Нет, погодите, в таком случае вечеринка грозилась пройти без её главного виновника. Ещё кое-кого не хватало. Вновь раздался короткий стук в дверь. — Добр… — послышалось со спины, но оборвалось на полуслове, стоило им с Алёной разорвать руки. Во-от. Вот теперь всё как надо, с удовлетворением усмехнулась она и закинула голову, разглядывая потолок. На этот раз её не подвело ощущение — закон подлости всегда работал вовремя. «Если ты есть, то ты определённо крут!» Алёна так же резко захлопнула рот, как и ворвалась, оценив весь масштаб трагедии. Тутберидзе всё так же неторопливо развернулась, смерив Сашу взглядом, требующим объяснений столь быстрой перемены настроения. Все понимали, что объясняться всё же придётся, в противном случае их ждала публичная порка. Конечно, ничего подобного ещё ни разу не было, но каждый раз Аня не рисковала проверить, а какой бы она была, если бы всё же дошло до этого. Несмотря на приподнятое настроение, по загривку побежали мурашки, хотя сквозняк не ощущался вовсе, а в носу закололо от свежести озона, стоило Саше войти в помещение — та стояла позади, но Аня ощущала её присутствие каждой клеточкой тела. — Проходи, Саш, — сделала приглашающий жест Тутберидзе, а у Ани чуть искры из глаз не полетели. Она, Глейхенгауз, Тутберидзе, Саша и её бывшая стояли в одном, мать его, кабинете. И Боже, как же это было хорошо, походя на самый смешной анекдот в запасе шуток отца. И ей было бы стыдно в любой другой ситуации испытывать эти чувства, но нет, ей было не жаль. В её картине мира это называлось мгновенной кармой! Она глянула на блондинку, которая застыла, выдав смесь ужаса и истерики: красивое лицо вытянулось, а эмоциональный фон сменился с шутовского на что-то между желанием запищать и провалиться сквозь землю. Ох, Аня очень её понимала! Взгляд на Сашу, мол, какого чёрта? Та переводила взгляд с Ани на Алёну, даже приоткрыла рот, но вовремя поняла, что комментарии будут излишни. На деле никто просто не понимал, что должен сделать и, более того, что можно было сделать. Начатый цирк решила закончить сама Этери Георгиевна: — Аня, познакомлю вас с Алёной Сергеевной чуть позже. Алёна, хореографический зал в вашем распоряжении, — мягко послала Тутберидзе нового тренера, и та, чуть окосев и натянув глупую усмешку, почти выбежала, обогнув Сашу, словно та была призраком. Взгляд задел красные волосы и сжатые кулаки. Она не собиралась осторожничать. Казалось, позвоночник онемел. Холод пролился, начиная с шеи и меньше, чем за секунду, дополз до кончиков пальцев на ногах. На неё прежде злились, на неё кричали, в неё даже кидали чехлами от коньков, но и в те моменты в ней не просыпалась такая липкая обида и ледяная неприязнь, как сейчас. Причём без какого-либо вмешательства в её личное пространство — просто от звука шагов, взгляда и дыхания другого человека. Настроение от таких перепадов катилось в тартарары. Трусова поравнялась плечом, полностью игнорируя её присутствие — её черты выхватывались на периферии зрения, словно та была хищником, представляющим опасность. Которого следовало держать в фокусе своего внимания и не отводить взгляд. — Саш, привет ещё раз. Аня, мы тебя внимательно слушаем. Стало резко не смешно, она просто не успела перестроиться на фоне всего происходящего. Руки сжались в кулаки от этого поучительного тона. Это что, Тутберидзе реально заставила её извиняться за своё поведение перед ней? За то, чего не совершала? За чужие ошибки? Абсурд. Ей снится какая-то хрень, оставалось только надеяться, что ещё немного, и морок спадёт. Как же унизительно. Уголок губ неверяще дёрнулся в ухмылке, и она, вдохнув побольше воздуха, не глядя тихо проронила: — Я прошу у вас прощения, Александра Вячеславовна. Это было недостойное и неподобающее поведение, и оно точно не стоило того, чтобы доводить до произошедшего. Мне жаль, что я выставила вас в таком свете. Смотреть на неё не было ни малейшего желания, оттого эмоция непонимания на хмуром лице осталась бы незамеченной, если б Саша сама не повернулась на неё. Заглядывать прямо в лицо в поисках ответов всё ещё не хотелось — было до ужаса обидно и стыдно — за себя, за свои слёзы и даже мысли, которые та будто читала, стоило ей заглянуть в зелёные глаза. Саша сейчас ощущалась обезличенной. Не было той злости, эмоций через край, да даже самой Саши, казалось, не было — она потерялась по пути в этот кабинет. Что её заставило замолчать и стоять кроткой овечкой? На ум приходил только один ответ — появление бывшей, из-за которой и возник этот сыр-бор. Ну или, что тоже тянуло на вескую причину, — перспектива увольнения и прочих проблем, скажи Аня правду. Интересно, что она сейчас чувствовала? Может, уже была готова рухнуть на колени в очередной истерике? Каково это — ловить паничку одним днём, а другим сталкиваться со своим ночным кошмаром воочию? Сколько ушло сил на то, чтобы не повторить сцену суточной давности прямо здесь и не упасть, сжимая собственные волосы? Пришлось тряхнуть головой, отгоняя от себя подобные мысли. Ей-то какая разница! Вопреки её предположениям, Саша продолжала держать себя на ногах. — За что ты извиняешься? — Аня вздрогнула от низкого голоса, но быстро взяла себя в руки, поджимая губы от злости. «За твоё поведение» Она прокрутила серебряный браслет вокруг запястья, морально решаясь обернуться. Придётся сказать что-то ещё. Решимости на то, чтобы просто повернуть голову, не потеряв своё естественное, расслабленное выражение лица, потребовалось настолько много, что она почти услышала скрип своих шейных позвонков. Аня всё же кинула короткий взгляд в сторону Саши: та стояла, полностью повернувшись к ней и смотрела с непонятной эмоцией в упор и не мигая. Волосы чуть растрепались из хвоста, а небольшая синева под глазами выдавала недостаток сна. Видимо, ей позвонили ещё ночью в попытках разобраться в произошедшем. Интересно, как она объяснила ситуацию, потому что правды не удалось услышать ни от Глейха, ни от Тутберидзе. Прикрыла свою задницу что ли? Столкновение со стеной выбило из лёгких воздух и она зажмурилась, не успев среагировать вовремя ни на одно из её движений. Сильная рука скользнула по лопаткам к волосам — стягивая их в пригоршню на затылке и оттягивая голову назад, контролируя и притягивая ближе, а вторая молниеносно легла поперёк спины, крепко удерживая руки в локтях. — Я уже озвучила пункты. И так сказала больше, чем планировала. — Аня. — За непослушание и сообщения в чате, порочащее ваше имя. — Тебе не за что извиняться, всё в порядке. Ты поступала, как считаешь правильным, это моя ошибка, — спокойно прокомментировала Саша её слова. Саша стояла в опасной близости от её лица — она могла рассмотреть каждый шрам и отметину на красивом породистом лице. Впервые Аня чувствовала себя настолько униженно и возбуждённо одновременно — и от этого самой становилось противно: реакции и желания тела были примитивны и понятны в отличие от вечных терзаний разума и сердца. Взгляд Саши вспарывал пространство между ними подобно тому, как раскаты грома — черноту неба, и хлестали своим металлом по открытым участкам тела. — Не играйте в благородство, вам не идёт, — не выдержав скривилась она, и воздух разрезал хлопок от удара ладони по столу. Наверное, зря она это сказала, но иначе она не могла: её затошнило. Даниил Маркович устало потёр висок, а Тутберидзе сжала челюсть — видимо, чтобы не выдать лишнего. — Аня! Она бы подпрыгнула от неожиданности, если бы не вязкая и злая горечь, растекающаяся по телу. Она многое воспринимала близко к сердцу, многое терпела, со многим мирилась и держала в себе, но в этот раз всё впервые стало невыносимо сложным. Чувства закручивались по спирали, впивались иглами в нервные клетки глубже, оттого и реакции становились ярче. Что с ней? Перестройка организма? Отголоски потрясения? Что? Хочешь — хоть прям сейчас уходи, хочешь — оставайся и подставляйся под оплеухи. Делай, что хочешь — всё возможно. Просто прекрасно. Интересно, за такое вмешательство в чужую жизнь уже приготовлены бонусы в Аду? — Извините, — на выдохе сказала она и сложила на груди руки. И видно было, что Сашу свербило сказать что-то ещё, и возможно даже что-то сформировалось на кончике языка, но она не дала себе волю это озвучить. Так и зависла со слегка приоткрытым ртом, закусив край губы. Словно в защитном механизме, её обычно улыбчивое лицо снова исказилось куда более уверенным и спокойным выражением, а во взгляд вернулись все те черти, каждому из которых Аня однажды хотела дать имя. Этой девушки было слишком много за последние сутки. Не хотелось здесь находиться. Не хотелось отбиваться. Не хотелось прятать свои слабые места, в которые непременно будут бить. Когда её дом стал клеткой? Когда они сменили лёд? Когда она встретила Сашу? Когда стала падать через каждый третий прыжок? Или когда тренеры, знающие её годами, защищали человека, который так с ней поступил? — Довольно, — раздражённо отрезала Тутберидзе. — Аня, я услышала тебя относительно твоей подготовки и будь уверена, мы её пересмотрим. Тебе не хватает ОФП, которого ты сейчас противишься, поэтому будешь дополнительно заниматься с Александрой Вячеславовной. И на шоу тоже, — отчеканила она. — К постановке программ приступите на днях, Алёна Сергеевна будет в следующий раз, уйдёте на хореографию. Наверное, смех — лучшее лекарство, некая анестезия от жизни, когда всё вокруг полыхает и катится куда-то в ад. Открыть вино, позвать подружек и обсуждать приятные воспоминания их юности, понимая, что соскучились по времени, когда вообще ничего не беспокоило, а выходные всегда были забиты тренировками и друзьями. План на вечер был составлен. Аня оглядела пространство так, словно там было хоть одно подтверждение того, что у неё есть дела, но нет. Нет у неё никаких дел, но определённо появятся. Она молча кивнула и, не дожидаясь разрешения, вышла из тренерской, давя приступ неконтролируемого истеричного смеха. Она не знала, что чувствовала. Что-то между желанием расхохотаться, как от самой нелепой ситуации, в которой можно было оказаться, до сокрушений о своей судьбе. Хотелось закрыть лицо руками и убежать орать в лес, потому что не могла себя вспомнить ни в одной подобной истории. Обычно, жизнь начинала играть новыми красками, стоило закончить спортивную карьеру, но и здесь её ждало разочарование: сбежать от этой участи даже в спорте не получилось.

* * *

Верёвка натянулась, и Аня рефлекторно подалась вперёд, прикрыв глаза в ожидании поцелуя, но вместо него почувствовала укус. Стон сам сорвался с губ, когда во рту расплылся металлический привкус, а мурашки табуном побежали вдоль позвоночника, провоцируя дрожь в пальцах. Сердце тревожно застучало, ускорив ритм и среагировав на действия девушки напротив. Аня смотрела в темнеющие глаза, чувствовала жжение не только в нижней губе, но и во всех отметинах на нежном теле, но пошевелиться не могла — её словно пригвоздило к месту. Возбуждение магмой растеклось внизу живота, а колени обессиленно тряслись, отнимая всякое желание сопротивляться. — Я хочу тебя, — голос вышел таким низким, до мурашек по коже. — Хочу наш чёртов дом с мансардной крышей, кучу собак, приставку, твои коньки, тебя с утра с чашкой кофе на веранде. Каждый день, — верёвка натянулась сильнее, врезавшись в кожу на шее, — навсегда. Аня прикрыла глаза и вязко сглотнула, не в силах ответить. Да и что здесь можно было добавить, будучи в таком состоянии? Хотелось легко кольнуть, раззадорить, но только из возбуждения. На всё остальное Аня уже давно была согласна. Девушка напротив пронзительно смотрела, сгорая от желания забрать себе своё, и злилась. — Упрямая, — тронула губу большим пальцем, чуть надавила, приоткрывая. Не успевшая свернуться кровь отпечаталась на коже, и Аня взяла палец в рот, медленно посасывая и заглядывая в глаза. «Невыносимая» осело полынью на языке, но осталось неозвученным. На то, чтобы податься назад, ушла вся её храбрость, и она зажмурилась, ожидая, что петля на её шее затянется плотнее, но её отпустили мгновенно, позволяя отодвинуться. — Люблю, — шепнули на ухо и втянули мочку в рот. Её почти бережно уложили на кровать, и ноги, чуть дрожа, безвольно развелись в стороны. Сами. Картинка так сильно плыла, что воздуха становилось недостаточно в её попытках собрать образы воедино. Прикосновения ко внутренней части бедра такие невесомые, что она практически не чувствовала их. Лишь покалывание сродни статическому электричеству прошило кожу и подняло волоски, притягивая раскалённое тело рядом. Касания обжигали кожу, а верёвка душила и душила, лишая кислорода и удерживая на месте. Она была готова плавиться под этими руками. Отдать всю себя, растаять, лишь бы это сладостное мгновение не заканчивалось. Один палец быстро сменился двумя, но темп остался прежним — медленным, почти ленивым. Пальцы мягко ласкали стенки, плавно обводили клитор, размазывая смазку, и иногда сгибались внутри, вызывая очередной свист сквозь зубы. — Что такое? — раздалось над ухом, и верёвка сильнее врезалась в кожу. — Сильнее, — тихо попросила Аня и прикрыла глаза, закусив губу. — Пожалуйста. Повторять не пришлось — пальцы задвигались размереннее, входя глубже, а амплитуда движения растянулась. Под веками рассыпались звёзды и стало настолько жарко и влажно, что рот открылся сам в попытке сделать больше глотков воздуха.