The Wall

ТРИ ГОДА НАЗАД

ДЕНЬ КАТАСТРОФЫ

Западное побережье острова Ёнджондо-Ёнъюдо 

Международный аэропорт Инчхон, 21:46

Когда человеком овладевает панический страх, он отдаётся воле животных инстинктов, усыпляющих всё рациональное. Ранее мне никогда не доводилось видеть, как люди, сбившиеся в огромную толпу подобно сотне обезумевших буйволов, устремляются в противоположную сторону, гонимые ужасом перед нависшей угрозой смерти. В этом было нечто абсолютно противоестественное — что я никак не могла осознать и принять. Возможно, проблема действительно крылась в том, что вся моя сознательная жизнь протекала в границах кампуса колледжа, где строгие правила военной субординации не позволяли вести мало-мальски свободный образ жизни, присущий другим сверстникам. Я готовила себя к упорной работе в следственных органах или разведке, погрузившись в мир теоретической и практической науки, где вечерним посиделкам с бутылочкой соджу не было отведено особого места. Однако столкнувшись с подлинным хаосом лицом к лицу, не видя потенциального врага и одновременно приходя к обезоруживающему выводу, что всемогущая рука государства бессильна в условиях мирового коллапса, былая уверенность в собственных силах моментально ускользнула из под ног. Вместо того, чтобы стоять наряду с теми, кто защищал гражданских, я угрюмо волокла ноги, будучи оцеплённой целой колонной телохранителей, пытавшихся пробиться к одному из выходов, предназначенных для клиентов бизнес-класса.  В коридорах аэропорта творилась такая страшная сумятица, что наряду с многочисленными иностранцами и военными повсюду шныряли назойливые репортёры, с криками пытавшиеся пробиться через конвой охраны.  Отец долгие годы оберегал нашу семью от всякого рода публичности, не позволяя журналистам нажиться на беспочвенных слухах и воспользоваться моим лицом как главной эмблемой с целью провокации, гордо распечатываемой на первой странице второсортных газетёнок. Он очень хорошо понимал, что подобный исход может значительно пошатнуть моё психическое здоровье или и вовсе сломать ещё не начавшуюся жизнь, поэтому до последнего держал в тайне какие-либо подробности личной жизни. И тем не менее его усилия дали значительную трещину, когда мир наконец узнал о «Прионе». — Госпожа Кан! Госпожа Кан! Правда ли, что инфекция была разработана искусственным путём на деньги правительственного фонда? Американская сторона отказалась давать комментарии!.. — Госпожа Кан, вы работали на фармацевтическую компанию «ɅIↃE»? Разве она не является дочерним предприятием преступного конгломерата?  — Каковы результаты геномоделирования? Неужели действительно существует способ создавать разумных существ по собственному подобию? Мамина ладонь тут же нашла мой локоть и сомкнулась в стальной хватке, стремительно уводя в самую глубь прохода. Щурясь от бесконечных вспышек фотокамер, я окончательно ушла в себя, желая сбежать, сгинуть навеки, но удушливая атмосфера нескончаемой суеты огромным грозовым облаком сгустилась прямо над головой, заставляя возвращаться в рушившуюся на глазах реальность вновь и вновь.  Панорамные окна обнажали чёрное холодное небо и острые огни нескольких самолётов, мрачно дожидавшихся своих пассажиров. Вся страна содрогнулась в опасении об отмене авиарейсов, поэтому Инчхон тёмной неприступной глыбой стоял в вязком тумане, испуская стенания десятков тысяч людей, застрявших на чужеродной границе. Те, кому доставало финансовых средств и влияния, уносились прямиком к трапам частных лайнеров, прибывших накануне, в то время как другие воздушные судна, по кругу облетавшие масштабную территорию авиаплощади, вспарывали оглушительный вой рёвом работающих турбин, будучи не в состоянии получить разрешение о посадке. Средь всех этих головокружительных оттенков стройный силуэт мамы продолжал упорно двигаться вперёд, и в кротком наставлении не оборачиваться она приняла помощь мистера Аллена, выскользнувшего из тесного круга телохранителей. Он деликатно поддел мою кисть, складывая её в изгибе собственной руки, и я взволнованно заозиралась по сторонам в попытках возобновить быстрый темп шага, когда сотрудники аэропорта в сопровождении нескольких военных выступили навстречу, убирая красные ограничительные ленты. — You shouldn’t worry that much, young lady. As soon as we understand what is going on here, you will come back. The top priority is you being safe, get it? — с осторожной и в то же время обнадёживающей улыбкой обратился он, поправляя шумевший наушник в ухе.  — I don’t want to fly to Hong Kong all alone when there are people killing each other every single day! Stop taking me for a stupid naïve idiot! You think I don’t understand that you all want to send me out? Better be honest, Mathias! What was that? Are we assaulted or something? — залепетала я, изо всех сил пытаясь унять внутреннюю агонию, охватившую всё естество с такой силой, что к векам неосознанно подступили горячие слёзы. — I know you got dismissed by my dad! Is it mom who brought you back? What happened? — Your mom doesn’t trust anyone anymore for a reason, Lucia. And you should do the same. The sequence of wrong decisions made by Mr. Kang has put you in a very weak position and now my primal responsibility is to protect your life. Despite our complicated relationships with your dad, I am here solely because of Heegeul. It’s her initiative and I would never betray her faith, — сдержанно отозвался мужчина, отрывая печально-задумчивый взгляд от моей уменьшившейся во сто крат фигуры. — I have become your bodyguard thanks to her. She was able to see the potential in me even after all these past mishaps... She literally saved my life and I know that the biggest treasure she has ever had is you. Saving you equates to saving her, my darling, so I will stand by your side. No matter what. При упоминании имени мамы его лицо смягчилось — стало нежнее и приятнее. Казалось, подобные чувственные проявления были совершенно не свойственны для такого крепкого матёрого наёмника, привыкшего к сухому формальному диалогу и к скромной корке хлеба, подаваемой с руки покровителя. Однако трудно даже представить, что его нынешнее положение было продиктовано вовсе не волей отца. И ещё тяжелее осознать всю ту степень рабской приверженности, которую он питал к моей матери. Неужели между ними было что-то, чего я никогда не замечала на протяжении всех этих лет? Или может, будучи вдали от дома, просто не догадывалась о давней шаткости супружеского союза, заключённого между родителями?  — Saving me from whom? — Young lady is the daughter of a very powerful man. Powerful people don’t have friends. Sometimes they may have allies that afterwards turn into enemies, — рассудительно заметил мистер Аллен, и мы стремительно покинули зону вылета, оказываясь прямиком под проливным дождём, отделившим нас от целого кортежа из нескольких автомобилей. Мужчина раскрыл зонт в тот самый момент, когда цепь телохранителей покорно разомкнулась и навстречу выступил папа в окружении нескольких помощников и личного секретаря Им Юджуна, очевидно, зачитывавшего сводку последних новостей. Черты его лица, съедаемые мороком подступающей ночи, утратили краски и застыли в угрожающем сосредоточении, порой производившем весьма пугающее впечатление. Он часто дефилировал в департаменте мимо подчинённых с подобной экспрессией, и я не смела критиковать его за это, ибо в подобной среде необходимо быть человеком стальной волевой руки. Однако сейчас я как никогда нуждалась именно в своём отце, а не в директоре службы внешней разведки, поэтому пролила несколько скупых слёз, жалобно падая маме на грудь. — Мне нельзя в Гонконг! Это абсурд! Я не проживу там и дня!.. — Это лишь временный эпизод, милая. Сейчас в Сеуле не слишком безопасно для возобновления стажировки, поэтому можешь расценивать эту поездку как небольшое путешествие, — с подрагивающими губами твердила она, ласково перебирая мои волосы.  — Пока ехали сюда, я несколько раз видела, как люди набрасываются друг на друга прямо на улицах! Что это? Неужели слухи о заражении оказались правдой? Значит, дело об обезумевших «амбулаторниках» не закрыли? — вспыхнула я, обращая гневливый взор в сторону папы, который с неудовлетворением отметил присутствие мистера Аллена, негласно подчёркивая одним лишь взглядом сугубо плебейское положение сотрудника. — Ты запихнул меня в какую-то дыру, чтобы теперь просто избавиться? Ты хотя бы в курсе, что я пережила за последние годы? Сколько себя помню: моя жизнь — вечный военный лагерь, находящийся под постоянным обстрелом! И всё только ради того, чтобы соответствовать твоему положению! Быть достойной дочерью великого Кан Гвансона — блестящего политического деятеля, гуманиста и филантропа, который в ответственный момент даже не в состоянии сказать правду! Для чего я тебе, скажи? Для удовлетворения персонального эго от осознания, что твоя дочь всегда была идеалом, машиной без чувств, которую научили убивать подобно тому, как когда-то научили тебя? Думаешь, унаследую твоё положение в будущем? Тоже буду воротить сотнями тысяч людских жизней и не испытывать чувства вины? Да будь я трижды проклята!.. Он порывисто обхватил меня за лопатки, терпко притягивая к себе, и я измученно задрожала в тёплых тесных объятиях. — Знаю, что ненавидишь меня, мой прекрасный майский ландыш, и готов нести этот крест до самого гроба. Ты ещё слишком юна, и существуют сотни вещей, над которыми невластен даже я, потому и объяснить их неимоверно трудно. Могу сказать только одно — колледж и работа были теми самыми рычагами, чтобы спрятать тебя, Луция. Спрятать от глаз тех, кому либеральная партия приходится злейшим врагом. Среди консерваторов «Сила народа» затесались жестокие радикалы, и то, с чем мы вынуждены иметь дело сейчас, один из их первых шагов по захвату власти. Я не хочу, чтобы вся эта грязная игра коснулась моей единственной прекрасной дочери, понимаешь? Ты — моё прямое продолжение, девочка. Моя кровь. Именно поэтому мой отцовский долг — отгородить тебя от всей этой мясорубки. Политика никогда не была правым делом. В ней беспощадно вязнут исключительно те люди, которые готовы всю жизнь провести в борьбе за свои интересы и интересы страны. Эта борьба завязана на бесконечном цикле убийств, интриге и создании более совершенного оружия. Она никого не жалеет: ни стариков, ни младенцев. Я никогда не хотел, чтобы ты стала частью чего-то подобного, поэтому всегда держал на расстоянии. И сейчас хочу, чтобы ты навсегда запомнила: никогда не верь людям, твердящим о бессмертии и новой форме жизни. Это манипуляция.  — Я не хочу улетать… У меня ведь никого там нет… Я больше не могу быть одинока! — лепетала я, судорожно глотая слёзы, когда мамина рука нашла мой локоть, плавно оттягивая в сторону одного из автомобилей. — По прибытии в отель обязательно свяжись с господином Ли Минхёком! Он единственный, кому можно доверять. Вы всегда прекрасно ладили друг с другом, и в случае необходимости он направит к тебе своего племянника. В это самое мгновение вдали на территории одного из терминалов прогремел взрыв. Аспидно-серые языки пламени взмыли в небо, побуждая телохранителей сформировать прочную цепь вокруг всего кортежа и обнажить дула пистолетов. Новая волна криков захлестнула уши, и я не сразу осознала, как Юджун по приказу отца увлёк меня на заднее сиденье внедорожника, следом хватаясь за руль.  Поддавшись вперёд и прижавшись ладонями к холодному стеклу, исполосованному сетью прозрачных агатовых капель, я взвыла в неуёмном стремлении вырваться из салона, когда родительские лица с обнадёживающими улыбками выросли прямо напротив. То вспыхивая, то угасая, они продолжали рассыпаться в сотне рваных фраз о скором визите, в то время как сердце отыгрывало мучительные аккорды при виде того, как мама захлёбывается этими несбыточными обещаниями, грозившими свести с ума на ровном месте. Уже тогда я предчувствовала, что эта разлука затянется на неопределённый срок. Однако никто не говорил, что она составит вечность. — Пожалуйста, я не могу остаться совсем одна! Выпусти меня! Я не могу быть одна! Папа!.. Чувство тотальной заброшенности и полного отчуждения охватили каждую клеточку тела, парализовали его, впоследствии плавно сменяясь на тихую злобу. Подобно яду она проникала всё глубже и глубже, завладевая внутренними органами и сознанием, проникнутым горьким исступлением. Что-то неправильное и противоестественное было в этом ощущении — что-то, что заставило, с первого взгляда, покорно замереть и поддаться воле судьбы. Однако на самом деле в этом смирении не было ни доли принятия. Чем мягче было сердце, тем больше оно проникалось состраданием к людям, тягой протянуть руку помощи в ответственный момент, искоренить несправедливость. Тем больше оно болело. И чем отчаяннее я стремилась в ряды блюстителей закона, тем стремительнее осознавала, насколько они сами, в сущности, бесправны, раз не способны оказать сопротивление перед нависшей угрозой. Разочарованность в хрупкости собственного призвания сгустилась горькой вязкой субстанцией на корне языка, прежде чем я угрюмо подняла взгляд, замечая, как кабина частного джета опустела: свет частично погас, турбины пришли в работу, подрагивая в монотонном гуле, а на смену людям отца пришло несколько незнакомых военных, рассредоточившихся вдоль кожаных сидений салона. Они были вооружены автоматами и ручными гранатами, из-за чего в сердце взыграл странный укол тревоги: с чего бы папе отсылать следом за мной целый наряд? — К какому корпусу вы прикреплены? Покажите удостоверения, — не в силах скрыть враждебности просипела я, попутно расстёгивая ремень безопасности, когда в поле зрения оказалась фигура высокой стройной женщины средних лет, облачённой в классический белый костюм, какой обычно носили многие высокопоставленные дамы, вхожие в среду государственных чиновников. Узкий шёлковый пиджак, застёгивавшийся на одну единственную пуговицу, прекрасно подчёркивал благообразность её утончённых рук, в то время как юбка чуть ниже колена идеально струилась вдоль округлых бёдер. Методично убранные назад угольные волосы, проглядывавшие через ткань искусно скроенной шляпы в тон, играли на контрасте с аккуратно подведёнными карандашом алыми губами, дрогнувшими в каком-то таинственном предвкушении при виде моего абсолютно сбитого с толку лица. Ряд морщин, застывших в уголках стеклянных глаз, наводили на мысль, что незнакомка давно перешагнула этап зрелого возраста, потому и умело прятала первые отголоски старости за роскошной одеждой и грамотно наложенным макияжем. Однако что-то в её холодной красоте выглядело неживым, практически противоестественным, что инстинктивно отталкивало и в то же время подкупало.  Грациозно опустившись в кресло, она не скрывала собственного любопытства, рассматривая меня с пытливой неосторожностью и необъяснимым восхищением, будто жаждала урвать мгновение остаться наедине крайне долгий срок.  Пока где-то на фоне раздавалась волна животных криков, а пальцы судорожно сжимали края кожаных подлокотников, женщина оставалась парадоксально спокойной. — Кто вы вообще такая? Какое право имеете вторгаться на частную территорию? Юджун!.. Я хотела было подняться, но двое наёмников тут же сдержали меня за плечи, рывком усаживая обратно в кресло. — Слухи о том, что у Кан Гвансона чрезвычайно красивая дочь, оказались правдой. А как умна, порядочна и образованна… Но так несчастна, — протянула она, наблюдая практически с трагической жалостью. — С таким невероятным генофондом хочет сослать в какие-то трущобы… Не стоит переживать, Луция. Меня зовут Раон. Я старая подруга твоего папы. — Что-то не припоминаю у него таких подруг. Он всегда был страшным карьеристом и предпочитал блондинок. Вряд ли у него нашлось бы время на такую, как вы, — съязвила я, на что женщина с азартом ухмыльнулась, закидывая ногу на ногу. — Без малейшего понятия, ради чего явились, но заранее говорю — это бесполезно. Только за то, что вы нелегально ворвались на частный самолёт, вам перережут глотки. Даже суд не потребуется, так что лучше подумайте хорошенько, с кем разговариваете и к кому прикасаетесь.  — Сразу видно: его кровь и кровь Каталины взяла вверх. Хигёль даже здесь оказалась не у дел. Откровенно говоря, я верила, что Гвансон с годами поумнеет, перестанет валять дурака и по-честному исполнит свою часть договора, но, очевидно, богатство имеет свойство стирать память.  — О каком ещё договоре идёт речь? — рявкнула я, сердито сбрасывая одну из рук солдата, когда в салон насильно втолкнули сбежавшего пилота, одними лишь губами давшего понять, что кортеж оказался захвачен, а все телохранители были убиты. — Не люблю выполнять за других их же работу, но поскольку теперь нам придётся крепко подружиться, я готова искренне посвятить тебя в детали, если настроишься выслушать. Ты ведь умная девочка и прекрасно понимаешь, что оказывать сопротивление сейчас крайне неуместно?  — Госпожа, у нас нет времени для дискуссий. На авиаплощади небезопасно. Заражённые вот-вот прорвутся. Необходимо срочно вылетать, — вмешался сержант, недовольно сузив веки, и женщина лёгким мановением кисти тут же отослала его в противоположную кабину, сосредотачиваясь исключительно на мне. — Куда мы направляемся? — испуганно сорвалось с уст. — Туда, куда согласно нашей с Гвансоном сделке он собственноручно должен был доставить тебя ещё после наступления совершеннолетия. Сроки немного затянулись, но ничего — обстоятельства на нашей стороне, и мы вполне наверстаем упущенное, — с радостной улыбкой заключила она, игриво хлопнув в ладоши и пригубив немного шампанского, принесённого услужливой рукой одного из подчинённых. В ту злополучную ночь на высоте семь тысяч метров, когда на земле проливалась кровь и сотни тысяч людей теряли разум перед невиданным ранее заболеванием, госпожа Раон в красках вела своё беззаботное повествование.   — Во взрослой жизни твоего отца долгое время тяготила ущербность собственного положения: невозможность подняться выше должности майора, завести полноценную семью, поскольку Хигёль на протяжении долгих лет не могла подарить ему желанного ребёнка… Я хотела помочь, ведь мы плотно работали вместе, держались друг подле друга. Он знал, что я состояла при департаменте биоинженерии, вращалась в медицинских кругах, и на определённом этапе обратился в мольбе связать его с докторами, чтобы обсудить альтернативные пути зачатия. В то время наша команда вела плотное сотрудничество с крупной транснациональной корпорацией, возглавлявшей успешные проекты в области геномоделирования и работавшая над вспомогательными репродуктивными технологиями. По заказу правительства мы также выстраивали отдельные кампусы для малообеспеченных людей, которым требовалась серьёзная психологическая помощь. Одной из наших давних клиенток была девушка латиноамериканского происхождения по имени Каталина, обладавшая прекрасными медицинскими показателями и согласившаяся выносить тебя. В тот же год благодаря курсу лечения и ряду альтернативных услуг появились другие метисы, чья матрица ДНК значительно отличалась, влияя на поведенческие характеристики новорождённых, их темпы развития, интеллект. Они росли намного быстрее, обладали силой, превышавшей силу среднестатистических детей, демонстрировали резистентность к большому количеству заболеваний, которые склонны поражать молодой организм на самых ранних стадиях. Эти дети были идеальным биологическим материалом. Твои родители прекрасно знали, что вот-вот примут в семью уникального ребёнка — не только результат кропотливой работы учёных, но и собственность государства, которую после определённого промежутка времени необходимо вернуть для продолжения исследований. Гвансон посчитал, что он здесь самый умный и сумеет всех обхитрить, поэтому запрятал тебя в полицейском колледже среди одних мужчин, но мы всегда находим своих детей и возвращаем их домой. Сейчас перед нашей компанией встала задача создать вакцину от одного очень непростого заболевания, поэтому ты нужна этой стране как никогда, Луция. Ты ведь всегда хотела помогать другим, не так ли? Я растерянно замерла, роняя взгляд на собственные руки и теряясь в войлоке мрачных мыслей, когда госпожа ласково разместила одну из ладоней на моём плече. — Не переживай, я никому не дам тебя в обиду. Наоборот, все эти годы мне безумно хотелось познакомиться с тобой поближе, ведь как-никак — я тоже причастна к твоему рождению. Может, мы и не родственники, но мне больно видеть, как ты мучаешься среди простых смертных — оторванная, покинутая, одинокая. Тебе нет места в их мире, поэтому мой долг — унять эту боль. В нашей компании нет никаких ограничений: ты будешь полностью независима, найдёшь друзей среди таких же особенных детей… Они будут безумно рады встрече! — Д-Думаете?.. — Конечно! Они все очень славные! Многие обследования проводятся коллективно — вы будете держаться вместе и получше узнаете друг друга. К тому же, я всегда присутствую при процедурах. Если все медицинские заключения окажутся положительными, ты сможешь снова вернуться в семью. Её обескураживающая леденящая душу улыбка принялась таять вместе с чернильным хмурым небом, вторившим рокотанию вращающихся турбин. Тревожность, могильный холод и патетический страх неожиданно сменились на облачную пелену тепла, навеваемую работающим радиатором, стоявшим неподалёку от деревянного столика, за которым разместилось около шести вариантов, включая меня и несколько других девочек из соседнего жилого блока.  Перед глазами выросло чистое пространство общественной столовой, погружённое в канонаду шума голосов сотен молодых людей примерно одного возраста, сдержанно поглощавших свой завтрак. Их лица носили отпечаток отуманенности, механической безэмоциональности, полного равнодушия к происходящему, и относительно оживлённый диалог был единственным, что отличало их от сухих флегматичных силуэтов вооружённых сотрудников, расположившихся по всему периметру этажа.  Облачённые в серую униформу, у которой со стороны нагрудного кармана красовался крупный номерной знак, они хладнокровно принимали ограниченное количество пищи, прежде чем расположиться на чётко установленном месте, соответствовавшем вышитой цифре. Однако некоторые сиденья пустовали, и их количество увеличивалось с каждой прожитой неделей.  Хмуро оторвавшись от совершенно безвкусного риса, превратившегося в бесформенную субстанцию от постоянных манипуляций палочками, я не могла вслушиваться в назойливое бормотание соседок, неожиданно сталкиваясь взглядом с темноволосым метисом, сидевшим на противоположном ряду в нескольких метрах от нашего стола. Шим Джеюн. Пятый номер. Самый раздражающий субъект из всех и при этом любимец докторов, готовых простить ему каждую выходку. Ловкий, хитрый, с убийственной улыбкой и взрывным темпераментом, он оказался на территории испытательного лагеря одним из первых, сумев успешно пройти через начальный этап подготовки и очутиться в лиге избранных. В то время как отбор остальных проходит по большей части болезненно — травмы, переломы, ментальные потрясения становятся неотъемлемой составляющей рутины — он умудрялся каждый раз покидать тренировочную зону практически без увечий. Многие убеждены, что его высокие показатели физической силы обусловлены особенностью ДНК, передавшейся через отца-австралийца, однако за подлинность подобной информации никто не мог ручаться — правда о происхождении каждого метиса была строго засекречена.  Наши иррациональные отношения взяли своё начало с коллективной работы на объекте «Восток», где пришлось столкнуться с заражёнными лицом к лицу и попытаться отыскать обратный путь к базе. На тот период времени я была лишь глупым несмышлёным солдатом, впервые пережившим ужас от выпущенной в живое существо пули, и Джеюн оказался единственным, кто помог пережить невыносимую боль. Нас учили нести смерть без всякой скорби, и если бы не его методичные наставления, я бы давно лишилась рассудка, сгинув в чёрном войлоке печали вместе с падальщиками.  По прибытии в компанию наш контакт должен был прерваться, что, впрочем, происходило со всеми участниками практического испытания или визуально-звуковой симуляции. Однако на смену одиночеству, медленному умопомешательству пришли регулярные тайные встречи, во время которых мы подобно двум далёким путникам пытались найти общий язык и войти в тихую гавань, ставшую опорным пунктом для зреющего чувства сопротивления. Рассказы о прошлом, о том, кем были до попадания в корпорацию, приобретали привкус трудно скрываемого наслаждения, сладкой ностальгии и отдушины, от которой приятно ныло сердце.  Углубляясь в детали жизней друг друга, мы будто заново узнавали самих себя — учились взаимопониманию, искренности, терпению, человечности, рылись в твёрдом граните собственных сердец, открывая удивительную близость интересов. Что-то увлекательное прослеживалось во всём этом процессе: я прекрасно знала, что могу болтать при нём всякий вздор, который ни за что не озвучила бы при родителях или бывших одногруппниках, и при этом не испытывать ни малейшего чувства стеснения. Джеюн многое подхватывал с полуслова, и забавные нотки его акцента ещё больше обостряли этот странный эмпирический голод, который мы неосознанно обрушивали друг на друга.  Была ли всему виной поразительная совместимость характеров, тоска или просто инстинктивное стремление оказаться принятым хоть кем-то, трудно сказать, но общество взбалмошного непоседливого иностранца под пятым номером заронило в душу крохотное семя надежды, которое впоследствии обернулось для нас обоих непозволительной связью, нарушавшей не только внутренний устав компании, но и главный запрет на общение между метисами разных полов.  — Корея, приём!.. — раздался тихий шёпот из коридора, и я медленно нажала на металлическую рукоять, приоткрывая дверь служебного помещения лишь на несколько сантиметров — вполне достаточно, чтобы крохотный луч света от электрической лампы нашёл юношу в темноте. Через несколько мгновений его высокая фигура оказалась внутри небольшого пространства санитарного кабинета, бросая узкую тень на белую мебель и несколько вёдер, покоившихся в углу. — Приём, Австралия, — смущённо поприветствовала я, складывая ладони за спиной и припадая лопатками к деревянной панели.   Джеюн бесшумно повернул внутренний замок, с трудом беря под контроль очаровательную чеширскую ухмылку, обезоруживавшую всякий раз, когда пыталась снова и снова дать себе честное обещание не поддаваться на его провокации и не соглашаться на опасную встречу.  Густые угольные локоны пребывали в небольшом беспорядке от спешки, напоминая пушистое облако, из под которого выглядывали два тёплых миндальных глаза. Я должна была давно привыкнуть к их колдовской привлекательности, но этого не происходило — он постоянно заставал врасплох крохотными деталями внешности, находившими спонтанный отклик в неровно гремящем сердце. — Что за глупые переглядывания в столовой? Ты же знаешь: если кто-то заметит, нам сразу светит изолятор! — Тебя не было два дня. Я испугался, что что-то могло произойти, — взволнованно откликнулся он, моментально меняясь в лице и делая робкий шаг навстречу. — Опять пряталась? — Соён и Харин-онни не вернулись с последнего задания. Их кровати пустуют, и теперь я осталась в комнате совершенно одна. У меня очень плохое предчувствие, Джеюн-а. Думаю, их больше нет, — сбивчиво пролепетала я, взволнованно роняя голову. — Вдруг нас тоже заберут? Шим мягко подцепил подбородок, задержав пальцы лишь на мгновение, и скользнул изгибом фаланга вдоль челюсти.  Возможно, в его представлении подобная форма дружеской ласки должна была хоть немного утешить, однако я ещё больше расстроилась: то ли от того, что он осторожничал, то ли от того, что на данном этапе мне не нужна была правда — я жаждала исключительно лжи глаза в глаза и его прикосновений. И хотя спонтанный порыв фантазий давно пересекал грань дружеского, мне нравилось заставлять его нервничать, изводить беспочвенным хладнокровием и твердить об опасности, поджидавшей на каждом углу.  Казалось, словно подобным поведением блестяще удавалось проверять на прочность грань нашего общего благоразумия, но все мои бесчестные мотивы рикошетом обрушивались на сердце, вынуждая признать одну простую вещь: желание броситься ему в руки было продиктовано той наивысшей степенью доверия, которую ни разу не испытывала ни к одному человеку за всю свою недолгую жизнь. — Пусть так. Даже если снова окажемся выброшенными в лес, угодим в ловушку к падальщикам или очутимся в самом центре вымершей столицы, мы найдём выход, Луци. К тому же все знают, что ты любимица у руководства. Думаешь, не вижу, что они хотят тебя для себя? Не вижу, как исчезают остальные, и не терзаюсь опасением, что ты можешь стать следующей? Да меня душит это! Обгладывает до самых костей! Но лучше я буду держаться ближе и знать, что ты в порядке, нежели чем позволять сомнениям рвать себя на части!.. — Каким сомнениям, Джеюн? Нужно было прекратить эти идиотские вылазки ещё в самом начале, но ты заявил, что они пойдут нам обоим на пользу, хотя за подобные вещи другим ни раз сносили головы! Госпожа Раон заметила, что я стала более рассеянной во время сессий симуляции и что симптомы тоски снова стали возвращаться. Раньше они преследовали, когда вспоминала о родителях, а теперь мне тревожно, когда думаю о тебе… Умоляю, давай остановимся? Меня правда пугает то, что испытываю. — Хочешь сказать, меня это не пугает? Но знаешь, что пугает ещё больше? Страх не увидеть тебя снова, — упрямо выпалил он, сжимая пальцы в дрогнувший кулак, прежде чем судорожно расправить их и простреть к самому основанию затылка, где стало жарче от терпкости нежного прикосновения. — Но этот страх невозможно сравнить с мыслью о том, что по какой-то причине-… я привязался. И мне нравится это. Нравится быть привязанным-… к тебе. Вне всяких раздумий мы оба были виноваты в сложившейся ситуации, но я испытывала просто необъятное волнение, застряв в узком промежутке трудно подавляемых чувств. То, о чём он так смело заявлял вслух, было противозаконным, бередило старую ноющую рану, чьи швы едва прижились внутри тела после данного себе обещания выжить в границах испытательного лагеря. Выживание в данном случае приравнивалось к полной автономности: никаких знакомств, никаких эмоций, никаких привычек. И движение по этой мрачной чёрной тропе, устланной костями и гнившим саваном, не предполагало вмешательства кого-то извне — кого-то, кто посмел бы нарушить это течение столь безапелляционными фразами.  — Ты не ведаешь, о чём говоришь. Если кто-нибудь услышит-… — Что? Намекаешь на то, что сошёл с ума? Что лучше превратиться в безжалостного монстра и действовать по указке ублюдков, которым якобы обязан своим рождением? Чем мы тогда отличаемся от тварей, поглощающих плоть мёртвых соотечественников? Чем мы лучше их, Луци? — вопрошал Шим, и груз его жаркого дыхания тяжёлой печатью ложился на перегородку носа. — Они говорят, мы больше не должны видеть сны. Но всякий раз, когда возвращаюсь в камеру общежития и закрываю глаза, я вижу тебя. И это невозможно контролировать. А я и не буду. Не позволю им забрать тебя ещё и из собственной памяти. Я мягко сложила ладони на его тёплой шее, мучительно обводя взглядом номерной знак, прежде чем аккуратно очертить указательным пальцем контур выразительной ложбинки между ключицами, выглядывавшей из под полурастёгнутого воротника серой униформы.  Раньше никогда не приходилось задумываться, что скрывалось под ней, ведь все метисы были облачены в абсолютно одинаковую одежду, сшитую по правилам военного устава. В этом плане система полицейского колледжа тоже не демонстрировала особых отличий, поэтому соблазна предаться спонтанным фантазиям о том, как именно устроено мужское тело, не представлялось.  Рядом с Джеюном сознание работало в строго противоположном направлении. Рождённый в результате очередного генетического эксперимента от союза австралийца, завербованного корпорацией, и этнической кореянки, погибшей во время родов, он был скроен совершенно иначе, разительно отличаясь от других вариантов не только исключительными внешними данными, но и крепостью каждого сантиметра точёных плеч, груди и длинных ног. Благодаря нормостеническому телосложению его моментально определили в ряды первых потенциально успешных проектов, склонных уцелеть под конец испытательного срока, в то время как я долгое время продолжала плавать среди тощих астеников, потеряв былую форму на фоне глубокой депрессии.  Внешне мы были полной противоположностью друг друга, однако это нисколько не умаляло странного желания узнать, действительно ли он был настолько совершенен и неуязвим, как все говорят. — Я думала-… мы друзья, Австралия. — Ты смогла бы дружить с таким, как я? — Его голос упал на несколько октав ниже и взял небольшую паузу. — Потому что не думаю, что смогу дружить с такой, как ты, Корея. — И что ты сделаешь? — В зависимости от того, что ты захочешь. Чего ты хочешь? Утратив на мгновение какую-либо уверенность, я возвратила взгляду былую дерзость, расположив ладонь прямо на солнечном сплетении, под которым пролегал импульс той самой нерастраченной страсти, заставлявшей его столь неосторожно разбрасываться колкими репликами, от которых становилось непозволительно тесно в собственном теле. Похоже, не мне одной доставляла удовольствие манипуляция чувствами — со своей хитрой волчьей хваткой он усыплял всякую бдительность ещё стремительнее, забирая власть над ситуацией в свои руки.  — Хочу, как в твоих мыслях. Хочу знать, что мы делали в твоём сне. Должно быть, Джеюн не ожидал подобного ответа, задумчиво замерев на пару мгновений — на его большие выразительные глаза снизошла туманная пелена дурмана. — В моём сне-… я держал тебя за волосы. Вот так, — Его аристократически тонкие пальцы вдруг скользнули вдоль локонов, деликатно наматывая один за другим, пока не достигли самых корней, помещая затылок в чаше горячей ладони, от чего вдоль позвоночника внезапно сорвался лихорадочный холодок. — На тебе был тот самый узкий чёрный костюм с урока стрельбы, который так сильно ненавидишь и который мне всегда до безумия нравился, и перчатки для арбалета, под которыми постоянно прячешь обклеенные потёртыми пластырями пальцы. Они дрожали, слегка кровоточили, им было больно, и я целовал их, пока ты не обняла меня крепче, шепча, что боишься идти на осмотр к военным и к госпоже Раон. Тогда мы пообещали друг другу сбежать, как только окажемся на одном из объектов, и предварительно удалили отслеживающие чипы.  Словно в доказательство собственных слов он мягко провёл кончиком носа вдоль изгиба шеи, помечая тёплым касанием губ след от шрама, где покоилась крохотная микросхема. Металл замка, расположенный со спины, тихо зашумел, ослабляя натяжение эластичной ткани, и я ощутила, как прохлада мраморных стен достигла нижней части поясницы — там, где замок заканчивался и где его жаркая рука ласково блуждала вдоль рёбер, плавно выверяя каждый сантиметр. — После этого я снял этот проклятый костюм, сжал твою тонкую шею до первого хрипа, и ты тихо забилась, послушно распахивая свой сладкий рот в надежде получить награду… Даже здесь умудряешься устроить марафон, чтобы урвать похвалу. Только вот это не очередное состязание, Луци. Тут не с кем соревноваться, а говорить о том, насколько ты хороша, я готов вечно, — шептал он, намотав спутавшиеся пряди на кулак и проложив путь к уголку моих губ через серию медленных влажных укусов, спровоцировавших неконтролируемый стон, застывший где-то по середине горла и преобразовавшийся в шумный выдох. — Ты молила меня остаться, дрожала, твердила, что боишься, храбрилась, а потом покорно льнула навстречу, царапала спину, заставляя изнывать от желания попробовать тебя на вкус. Порой до сих пор кажется, что могу слышать твой голос… — Бессовестный негодяй, — с придыханием выпалила я, подталкивая юношу к терапевтическому стулу и тут же оказываясь на его коленях. Одному богу было известно, кого именно доктора истязали на этом самом стуле за несколько часов до того, как мы осмелились заявиться сюда, однако на данном этапе подобные размышления выглядели настолько глупыми и незначительными, что их скоропостижный финал оказался предопределён задолго до того, как Джеюн избавил меня от ненавистной униформы.  Он вкладывал в каждый поцелуй столько чуткости, понимания, силы, будто моя трагедия была его собственной и он алчно стремился восполнить зияющие пустоты отчаяния тем искренним и в то же время горьким порывом, в границах которого мы оба страшно вожделели друг друга. Этим голодом, этим спёртым дыханием, этой умерщвляющей рассудок лихорадкой он словно пытался наверстать все те годы, месяцы, дни, секунды, когда наши иссушенные души, не знавшие покоя, не имели возможности быть ближе друг к другу. И теперь в волне сладкого исступления я не испытывала страха перед будущим. Пока россыпь его поцелуев была жива на теле и я могла чувствовать, как глубокие преданные глаза жадно отслеживают изменение каждой эмоции, вспыхивавшей на лице, мне не казалось, будто этот мир вот-вот обратится в пепел. Наоборот — вокруг всё замирало, время благосклонно унимало ход и все беспокойства таяли на его красивых губах подобно сахарной вате.  В зоне роста волос скопилось несколько жемчужных капель пота, оформивших чарующие узоры из угольных локонов на аккуратном лбу — Шим хмурился, оставлял жалящие следы, моментально расцветавшие багровыми бутонами на чувствительной коже груди, тихо шипел в ответ на легкомысленные провокации и властно заключал бёдра в кольцо из рук, вынуждая терпеливо выпрашивать право на инициативу через беспрецедентные ухищрения в форме ласк, от которых в итоге сам поверженно ронял голову на подголовник, сдавленно хрипя: — Не останавливайся… У нас не было имён — только номера. Это позволяло наивно полагать, что на следующий день всё забудется: как его ладони уверенно сплетались с моими в прочное кольцо, поддерживая и направляя; как медленно двигался внутри, помогая найти комфортный темп и привыкнуть к опьяняющему чувству растяжения и наполненности; как нетерпеливо терзал губы, собирая кислород по маленьким крупицам, чтобы в конце концов сорвать очередной неприлично громкий стон и замереть с улыбкой неприкрытого наслаждения…  Завтра мы снова покинем тёмные камеры, продадим корпорации очередную долю уцелевшей человечности и прольём кровь теми же руками, что дарили невероятное количество нежности накануне. И мы не взглянем друг на друга, стоя в соседних рядах с автоматом наперевес, и не позволим себе очередной дерзкой вольности — хрупким напоминанием о ней будет служить только память и целая галактика пурпурных поцелуев на плечах и шее, надёжно скрытых под тканью серого костюма. И мы ни при каких условиях не вспомним о странном поведении, о странных обещаниях, словах привязанности и любви. Да и можно ли нечто подобное назвать любовью? Заслуживает ли необузданное желание не сойти с ума благодаря друг другу такого статуса? Может это просто жалкая попытка почувствовать хоть что-то после череды титанических провалов и гнусных разочарований?  Но ответом на высокие вопросы становятся низкие поцелуи. Джеюн скользит языком вдоль небольшой ложбинки между рёбер, мягко проходится большим пальцем вдоль влажного клитора, из-за чего плавность движений нарушается — сменяется на череду быстрых глубоких толчков, от которых веки самопроизвольно закрываются, а тело инстинктивно тянется к твёрдым предплечьям, на которых проступило несколько крупных пульсирующих вен. Жалкая вера в мнимое равенство неожиданно уступает нарастающей волне экстаза, от которой хочется бессовестно скулить и содрогаться. И Шим уверенно манипулирует этим чувством: распаляет, сжимает, входит то нарочито резко, то позволяет самостоятельно опуститься намного медленнее. Однако ничего благоразумного из этого не получается. Наоборот — выходит требовательно, сладко, до неправдоподобия пошло под аккомпанемент спонтанных комплиментов, утробного рычания и громких хлопков от неминуемого столкновения с мокрой от пота и смазки кожей…  В тотальной тишине санитарного кабинета каждый отзвук пленительной агонии кажется непозволительно громким, практически оглушительным, резонируя с каждой клеточкой тела. И в этой обречённой борьбе метис продолжает наблюдать, томно тянет на себя, позволяя полностью лечь на крепкую тёплую грудь. Пальцы скользят вдоль металлических рукоятей и впоследствии сдаются, взволнованно теряясь средь колдовских локонов, щекочущих лоб и щеки.  — Взгляни, какая ты красивая… Теперь понимаешь, почему на тебя невозможно налюбоваться? — шепчет он, и от этого спонтанного обращения весь фокус зрения меняется, теряется в густом тумане жара, пока не останавливается на стеклянных дверцах лабораторного шкафа, в отражении которых подобно гипсовой гравюре изображены наши сплетённые воедино силуэты.  Тело извивается, послушно прогибается, вторит каждому его прикосновению, принимая консистенцию тёплого, плавкого воска, подстраивающегося под форму ладоней своего мастера. Они создают идеальную синергию температур, благодаря которой где-то в метре от выхода было уже невообразимо холодно, в то время как здесь — в этом крохотном пространстве тихого умопомешательства — каждый дюйм был проникнут невообразимым зноем. Он варварски лишал кислорода, взламывал все замки, унося следом боль, привычную муку и негаснущую скорбь. Если освобождение от собственного рока требовало подобной цены, я была готова забыться в Джеюне до конца жизни. Стать не больше, чем номер. Не больше, чем полый сосуд без всяких чувств с сетью чёрных трещин.  Но разоружающий скрип терапевтического стула и нарастающая внутри пульсация неудержимой волной уносили все домыслы, побуждая значительно снизить амплитуду фрикций. Шим был везде: на губах, на коже, в сердце, из-за чего жадные глотки кислорода не проникали дальше нёба — встречали сопротивление спазмировавших мышц горла, из последних сил сдерживавших весь тот раздирающий ураган чувств, подогревавший и без того саднящие от слёз веки. Как будто это могло помочь. Как будто это было в силах предотвратить осознание, что нечто подобное, чёрт возьми, действительно происходило со мной впервые. Ещё никогда не приходилось плакать от неожиданно скорых приступов оргазма и при этом умолять кого-то не останавливаться. Это казалось до безрассудства диким. Высшая степень аморальности и позора, стремительно трансформировавшаяся в заоблачное наслаждение. — Пообещай, что останемся вместе. Пообещай, что не бросишь меня, — вопрошал Джеюн, скрупулёзно выцеловывая узоры на пылающих мокрых щеках и через несколько громких мгновений упрямого молчания пережимая клитор между указательным и средним пальцем. — Пообещай мне, Луция.  — Да что же ты за н-негодяй за такой… Убийца… — сбивчиво летело с уст от внезапной утраты сладкого марева, практически приблизившего к желанной разрядке. — С-Садист несчастный… — От садистки слышу… — Обещаю… Я обещаю… — теряя общую нить мысли, зашептала я, явственно распознавая игру крепких мышц под ладонями и глотая его мелодичные стоны вместе с собственными слезами.

«Внимание! 

Варианты из блока A, D и F, успешно завершившие кампанию «Восток» и прошедшие через сессию сверхзвуковой симуляции — проследуйте на первый ярус в главный корпус для прохождения нового инструктажа!»

Внезапный гром настенных динамиков содрогнул застывшее пространство, и черты Джеюна начали меркнуть, рассыпаться, утрачивая былые краски и превращаясь в облако полупрозрачного тумана, как превратился захваченный сотрудниками корпорации самолёт. Более не было ни тепла, ни его ярких глаз — только всеобъемлющий морок, звавший куда-то на поверхность сквозь войлок туманных картин прошлого, стёртых чьей-то опытной рукой.

***

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Янджу, Кёнгидо

Лабораторно-техническая база «Тайпан»

Слепая зона, 06:01

Первые несколько мгновений после того, как веки распахнулись, были мучительными. Вязкие и режущие они препятствовали инстинктивной попытке понять, где именно нахожусь, пока над ухом монотонно не загудел монитор сердечного ритма. Неприятные звуки, томно вспарывавшие тотальную тишину, напоминали сугубо о смерти и об атмосфере закрытых клинических центров, где даже любому здоровому человеку ненароком может стать плохо. Удивительно, что всю свою сознательную жизнь я причисляла себя исключительно к этой касте, свято веря, что злой рок физической немощи способен настигнуть кого-угодно, но только не меня. Похоже, такое мышление развилось в результате влияния милитаристской среды полицейского колледжа, где даже вопрос об элементарном недомогании не стоял вплоть до выпуска. В подобные заведения допускались сильные не только духом, но и телом, поэтому убеждённость в собственную неуязвимость в скором времени стала моей плотью и кровью. Забавно, что при такой невероятной оценке сил и возможностей я теперь была прикована к больничной койке, с трудом находя силы, чтобы пошевелиться. Непомерный вес воспоминаний прошлого, ослепительными вспышками настигавший затуманенное сознание, настолько сильно давил на грудную клетку, что ухватиться за спасительную ниточку реальности становилось всё труднее и труднее. И тем не менее приятная прохлада ночи, просачивавшаяся через белую плотную штору, привнесла немного трезвости в болезненно реагировавший рассудок, вынуждая медленно сжаться от ощутимой ломоты в костях. Как бёдра, так и кисти оказались бережно перевязаны стерильными бинтами, препятствуя свободе движений. В первую секунду хотелось взвыть, сорвать с себя все эти тряпки, но впоследствии дыхание стабилизировалось, привнеся крохотную толику стабильности.  Среагировав на моё пробуждение, значительно подросший Аку, всё это время, как оказалось, лежавший прямо в ногах, суетливо подскочил на месте, принявшись отчаянно лизать плечи и лицо. Хотелось поднять руку и немедля приласкать это нежное чуткое существо, но тело по-прежнему помнило о всех тех ужасах, перенесённых в злачных катакомбах северных сектантов: о бывших пациентах «V-Resolutions», утративших человеческий облик, об удушливом запахе природного газа, об узком кровавом устье, через который пролегал путь на свободу, о жёлтых глазах Джейка…  Джейк.  Несомненно он знал обо всём с самого начала, как только попал в лагерь — как только произнёс моё имя, будучи под прицелом винтовок Рики и Чонвона на крыше торгового центра. Проблема, очевидно, крылась не только в том, что его мучают видения, но и в том, что спустя столько лет мы встретились снова в ещё более неподходящем месте — в лагере, основанном тайным кланом убийц. Должно быть, его одолели невероятные чувства, когда узнал в дикой девчонке, прижавшейся спиной к груди ещё более дикого предводителя, одного из вариантов корпорации и бывшую подругу. Необходимо обладать просто выдающейся выдержкой, чтобы при таких обстоятельствах разыгрывать из себя случайного незнакомца и не сдаться под натиском пыток Чхве. Узнай Ёнджун о нашей прямой принадлежности к вайсовцам, произошла бы страшная трагедия, и ещё неизвестно, чем бы всё обернулось: нашей совершенно бестолковой гибелью или смертью десятков наёмников «Тайпан».  — Всё плохо. Всё очень-очень плохо… — тревожно соскользнуло с уст, и я медленно поднялась с кровати, с трудом нащупывая ближайшую рукоять двери, за которой, к счастью, скрывалась туалетная комната. Тем не менее если бы я и Шим по-прежнему считались собственностью компании, на наш след давно вышли бы проправительственные военные. Похоже, Джеюн действительно заранее позаботился о том, чтобы избавиться от отслеживающих чипов в наших шеях и скрыть какие-либо улики — иначе меня бы просто-напросто постигла та же самая участь, как и того бедного подопытного, отловленного лагерниками для продолжения лабораторных исследований над «Прионом». Но если сгинувший «Джефф», попавший за Стену, был помечен, по словам Рики, нулём, а Джейк — цифрой пять, то тогда под каким номером числимся я и Сонхун?  Вне всяких раздумий он тоже являлся частью испытательного лагеря, и в силу тотальной потери воспоминаний исключительно о том промежутке времени я не сумела вовремя опознать его, как и он, впрочем, меня. Каким-то образом заражение способствует постепенному возвращению контроля над собственной памятью, ибо все те варианты, ставшие впоследствии ренегатами, несомненно владеют хрупкими осколками событий, предшествовавшими тому, с чем вынуждены иметь дело сейчас. Более того, каждый из них демонстрирует разный порог развития болезни: у Джеффа произошёл резкий откат к стадии падальщика, и инфекция полностью поглотила его; Пак сумел сохранить сознательность, но острый голод и жажда крови склонили его к невероятной жестокости; Матиас Аллен полностью мутировал, утратив человеческие черты. И только Шим из всей этой странной, ни на что не похожей цепи оставался наиболее резистентным к «Приону» — тот самый Сильный Имун, о котором упоминал Карлайл в письме к премьер-министру. Но был ли он единственным, кто обладал подобной устойчивостью или существовали другие существа, подобные ему? Ослаблено облокотившись на раковину, я взволнованно обвела взглядом собственное отражение в зеркале, невольно соприкасаясь кончиками пальцев с сухими длинными локонами, значительно посветлевшими с момента взрыва. Похожий оттенок был у Джейка, однако по незнанию всегда приходилось глупо ссылаться на предположение, что нестандартный цвет стал результатом чрезмерной солнечной активности, от которой невероятно трудно скрыться, регулярно проживая среди белых песков. Очевидно, этот домысел оказался не совсем правдивым.  Спутанные пряди сильно подчёркивали насыщенность бронзового загара и очертания стерильного пластыря, наклеенного сбоку в линии роста волос. Бесконечные скитания по пустыне наложили свой несмываемый отпечаток на внешность, иссушив тело до такой степени, что паутина тёмных вен стала отчётливее проступать не только в области рук, но и шеи. Ненавистно поправив постоянно сползавший рукав больничной рубашки, едва достигавшей до середины бедра, я плеснула в лицо холодной водой и попыталась размять плечи, когда в зеркале появился силуэт Пак Сонхуна.  Отрешённый и неподвижный, он стоял немного поодаль в самом углу небольшой комнатёнки, отведённой под базовые нужды, где тонкий оранжевый луч от керосиновой лампы не мог его настигнуть. Не посмев обернуться, я нервно сглотнула, посчитав, что это проделки чрезмерно встревоженного последними событиями разума, и снова омыла веки в отчаянных попытках прийти в себя.  Однако тёмная фигура не только не исчезла, а, как показалось, стала ещё чётче, реалистичнее, внушая шокирующий залп беспокойства. Бледное лицо юноши выглядело фарфоровым, неживым, лишённым всяких красок, а под застывшими стеклянными зрачками, взиравшими с необъятной тоской, пролегали ватно-серые круги, словно он не спал несколько суток. В глаза бросилась привычная униформа «Тайпан» — светло-серый военизированный комбинезон, который носили преимущественно все медики и в котором он сам когда-то предстал передо мной в первый день нашего знакомства. Тогда меня поразила его утончённость, практически поэтическое очарование, подарившее надежду на то, что действительно сумею выжить, в то время как сейчас небольшое пространство туалета охватил могильный холод, что совершенно противоречило каким-либо законам логики, ведь мы по-прежнему находились в пустыне.  — С-Сонхун?.. — Я не хочу уходить. Там так страшно… — будто не услышав призыва, пробормотал Пак. — Что теперь со мной станет? — Почему стоишь здесь? Разве не должен помогать господину Хавону? — нерешительно откликнулась я, с трудом приходя к выводу, что его здесь быть и не может — он бежал из пещер с остальными жертвами корпорации после того, как отравил собственной кровью. — Они нашли меня. Сказали, для третьего номера время закончилось. Испытание провалено. Нас всех утилизируют. Тебя тоже-… утилизируют, Лу-ци-я… Словно только что заметив моё присутствие, его губы внезапно растянулись в натянутой ухмылке — они дрожали, смеялись, выдвигали циничный приговор в немом залпе злорадства. Ему доставляло необыкновенное удовольствие наблюдать, как пальцы лихорадочно сжимаются в кулаки, а грудная клетка содрогается в тщетных попытках сохранить самообладание. — Значит, ты отмечен вайсовцами как третий. Джейка обнаружили за Стеной солдаты «Чаюин» с посланием, что он последний. Выходит, ренегатов, отправленных сюда, не так много. Всего пятеро, если не брать в расчёт нулевого. Пять самых сильных экземпляров, не так ли? Один вариант из списка отсутствует. Ты знаешь его? Кто он? — допытывалась я, когда Пак мрачно опустил голову, угрожающе взирая на меня исподлобья. — В лагере затесался предатель. Ты обязана установить его личность и уничтожить быстрее, чем он найдёт Пророка. Если Пророк попадёт в руки корпорации, все погибнут. Последний шанс на то, чтобы выбраться отсюда зависит только от него.  — Разве легенда о Пророке не выдумка кочевников из Тавра? Получается, «V-Resolutions» объявила на него охоту, воспользовавшись Сильными Имунами? Но почему именно он? Что такого особенного в простом смертном? — Его ДНК — ключ к пониманию «Приона», потому что он полностью резистентен к инфекции, а его кровь — и есть тот самый антитоксин. Он — самое сильное биологическое оружие и живая вакцина. Никто другой больше не властен над тем, чтобы сломить болезнь и положить начало Новой Расе существ, которые будут стоять на порядок выше обыкновенных людей. Больше всего на свете вайсовцы опасаются, что такие, как мы, вырвутся за пределы объекта, ассимилируются среди выживших и дадут потомство. Человек бессилен против Ренегата. Человек полон изъянов и крайне уязвлён. Ренегат совершенен. Никто больше не заслуживает доверия, кроме Пророка. Не позволь им сотворить с собой то же самое, что они сотворили со мной.  Сонхун сделал неуверенный шаг вперёд, останавливаясь прямо на границе тонкой оранжевой линии, источаемой слабым светом лампы. Однако этого оказалось достаточно, чтобы рассмотреть в нечёткой дымке, отбрасываемой подбородком, широкую рваную рану, тянувшуюся от положенного шрама, где обычно покоился чип, до ключицы. Грудная клетка оказалась практически полностью окроплена чёрной кровью, проникавшей через рукава к кончикам пальцев и оставлявшей смазанные следы на пожелтевшем кафеле. Я инстинктивно ухватилась за лезвие лежавших рядом ножниц в готовности отразить удар, когда он раздражённо повёл челюстью, реагируя на мои движения с нескрываемым презрением. — Тратишь время на гордыню, хотя все давно заслуживают узнать о тебе правду. Удивительно, что в таком мире вдруг стало постыдным быть дочуркой именитого политикана, да? Политикана, приложившего руку к этому кошмару! — Закрой свой грязный рот, иначе я прикончу тебя! — прорычала я, отпрянув от раковины и гневно смерив взглядом нахальную улыбку. — Прикончишь меня? Я — это ты, идиотка. Часики тикают. Ты погрязла в собственной лжи, Лу-ци-я… Не позволь вайсовцам довершить начатое. Не позволь мамаше Раон искромсать твоё сладкое личико. Она будет чрезвычайно зла на то, что её единственная любимица всадила ей нож прямо в спину… — Замолчи! — Лживая предательница.  — Замолчи! Замолчи! Замолчи! — яростно сорвалось с уст, и тень Сонхуна обрушилась прямо на меня, вынуждая отчаянно взмахнуть лезвием. Перед глазами всё померкло: гром от удара преобразовался в дождь из стекла, посыпавшегося на голову, в то время как тело рухнуло на керамическую плитку, подвергаясь волне неконтролируемой дрожи. Было больно — не столько физически, сколько там где-то глубоко внутри, где по-прежнему что-то невероятно пылкое, нежное, исполосованное множеством рубцов бесконечно рвалось наружу в желании согреться. Возможно, это была душа, чья величина муки казалась как никогда осязаемой, словно это один из тех важнейших органов, ютившихся по соседству с сердцем, отбивавшим лихорадочный ритм. Он был настолько оглушительным, что я не сразу распознала мощный толчок затрещавшей двери, чуть не слетевшей с петель, и канат из крепких рук, моментально нашедший дрожащие плечи. — Лу!.. Лу, посмотри на меня! — Я вяло запрокинула голову, сталкиваясь к медовой радужкой Чхве Ёнджуна, при томном свете керосиновой лампы приобретшей оттенок расплавленного золота. — Покажи свои красивые глазки, лисица. Вот, уже лучше… В проёме вырос взволнованный силуэт Пак Чонсона в сопровождении нескольких вооружённых солдат и белая мордашка Аку, источавшая неприкрытое замешательство. Волк продолжал назойливо вертеться меж ног, гавкая в упрямом набате и лаская мою ладонь холодным мокрым носом, что неосознанно подтолкнуло к мысли о его прямой причастности к толпе, сформировавшейся в маленьком пространстве туалетной комнаты. От одного лишь осознания, что этот смышлёный четвероногий зверь разбудил часть лагеря своим утробным воем, стало крайне неловко, но на смену хрупкой неловкости пришло воодушевление от появления предводителя. Его тёплый снисходительный взор служил высшей формой награды, и я неосознанно примкнула к нему всем телом, ревностно пряча лицо в изгибе тёплой шеи. Знакомый пудровый аромат густой карамели и чего-то ещё более терпкого — окутывающего, коньячно-пряного — стремительно завладел сознанием, посылая приятные импульсы вдоль позвоночника вслед за соприкосновением горячих пальцев к обнаженной коже бедра. Я рассеянно поднялась на ноги, едва ощущая твёрдость стопы при взгляде на разбитое полотно зеркала, на котором кровью оказался изображён уже знакомый незавершенный круг с крупной точкой посередине. Единственным отличием служило лишь то, что теперь его чёткость была нарушена из-за единицы, выведенной прямо поверх рисунка. Руки ныли от нанесённых лезвием ножниц увечий, и я испуганно отпрянула от Ёнджуна, чтобы ни в коем случае не испачкать его, когда потемневшие раны стали затягиваться прямо на глазах. — Ч-Что это?.. Я-… Я зар-ражена?.. При виде уже хорошо знакомого символа Чонсон напряжённо потянулся к рукояти пистолета. Следом за ним за оружие взялись и другие наёмники, но Чхве моментально пресёк какие-либо действия, строго обозначив: — Немедленно отправляйтесь обратно на пост. Позаботьтесь о том, чтобы в палату больше никто не заходил. Она закрыта абсолютно для всех. — Но это слишком рискованно, доранг!.. Оставаться с ней один на один — безумие! Она может вас задеть, — подал голос темноволосый охотник, и Пак тут же устремил на него испепеляющий взгляд, жестом руки приказывая покинуть перевязочный пункт. Чхве, зная о благоразумии своего близкого товарища, даже не отреагировал ни на одну из тревожных реплик подчинённого, продолжая крепко поддерживать меня под поясницу и деликатно избавляться от едких следов с помощью бумажных салфеток. Я обессиленно повисла у него на плечах в тот самый момент, когда солёные дорожки от слёз высохли и вокруг снова воцарилась всеобъемлющая тишина, нарушаемая исключительно механической точностью его манипуляций с металлическим краном.  — Не топчись по полу босыми ногами. Тут везде осколки, — произнёс он, и я виновато подняла глаза, подступившись практически к самому мысу его военных сапог, когда он ловко наклонился и подхватил меня под колени, свободно поднимая над землёй. — Почему пошла разгуливать совершенно одна? Кто разрешал вставать с постели? Возвращение лёгкой поучающей нотки привнесло необходимую долю успокоения, и я на мгновение прикрыла глаза в ожидании пылкой тирады относительно собственного невежества, фривольного безрассудства, непозволительной инфантильности, дабы раствориться в тонких гранях осознания, что он действительно находился рядом. Однако Ёнджун сохранял волнующую тишину. Мне так сильно хотелось, чтобы он сорвался на привычную виртуозную брань, описал в самых ярких красках, что я — «смесь женщины и дикобраза», «самая патологически невменяемая из всех», что от этого по-детски наивного желания продолжало сводить где-то под лопаткой, даже когда он бережно опустил меня на кровать.   — Ничего не скажешь? — с трудом отважившись, пробормотала я, и он плавно возвратил твёрдый взгляд на моё лицо, с жадностью цепляясь за каждое движение губ. — Даже не обругаешь? Не накажешь?.. — Пока нёс твоё тело вплоть до лабораторной базы, пережил сразу несколько стадий, начиная с шока и заканчивая принятием. На последней стадии поклялся вернуть тебя с небес исключительно ради того, чтобы прикончить самому, — саркастически ответил он, укрывая одеялом и распознавая тонкий намёк на улыбку, заигравший в уголках рта. — Веселишься? — Нет, просто подумала, что тебе придётся встать в очередь. Слишком много других претендентов, которые страстно жаждут увидеть мою погибель, — совсем тихо съязвила я, ловя неоднозначную реакцию предводителя, оказавшегося возле одной из штор, за которой скрывалось огромное панорамное окно, открывавшее вид на восточный берег лиловой пустыни, едва затронутой предрассветными лучами. Возможно, он и правда не догадывался, что когда-нибудь ему придётся воздеть клинок против меня. Когда-нибудь. Но не сейчас. Тонкая линия брезжила прямо на горизонте, прогоняя чернильную кутерьму, постепенно наполнявшуюся всеми оттенками фиолетового. Мягкая синева моментально проникла в палату, обрисовывая неправдоподобно красивый силуэт Чхве, застывший неподалёку от изголовья кровати, где уже удовлетворённо разместился Аку, сложив мягкие лапы прямо в чаше ладони.  Кажется, Ёнджун был единственным, на кого волк реагировал с относительным спокойствием, не демонстрируя неприкрытой враждебности. Порой казалось, словно этот мохнатый смельчак мог делиться всеми своими переживаниями только с ним. Было ли дело в сугубо мужской солидарности или в том, что юноша приложил и свою руку к его воспитанию, трудно сказать, но между ними сквозила осязаемая нить доверия, противоречившая всяким рациональным домыслам. Я знала одно: заслужить авторитет у такого дикого и в то же время мудрого животного было чрезвычайно тяжело, но даже в этом Чхве умудрился преуспеть.  Он заметил, что мои глаза скользят вдоль крепких плечей, значительно потемневших после ожогов, и улыбнулся, пододвигая небольшой деревянный стул по левую сторону от кровати. — Думаешь, позволю каким-то ублюдкам, которым когда-то насолила в жизни, прикасаться к тебе? Если предъявляют претензии лично, значит угрожают всему лагерю. Никто подобного вероломства терпеть не будет. К тому же, я спас тебе жизнь. Снова. Хотя бы представляешь, на сколько увеличился твой долг? Ревностно прикусив нижнюю губу, я обиженно взглянула на лукавого беса, наблюдая, как он расплылся в традиционной нахальной ухмылке. — Душегуб проклятый… Ты мне ещё чек на десять миллионов вон выстави, чтобы уж наверняка!.. — Десять миллионов маловато будет. Необходимо накинуть ещё все издержки и покрыть моральный ущерб… Возня с тобой требует слишком много сил. — Так вот как это называется? «Возня»? В тебе нет ни доли морали, раз смеешь разбрасываться такими словами! Невозможно покрыть то, чего нет!.. — выпалила я, изо всех стараясь подавить прилив негодования, когда Ёнджун спокойно сместил вес на одну из рук, расположившуюся по противоположную сторону бедра, ложась на мои ноги и с колдовской легкомысленностью скользя кончиками пальцев вдоль виска, чтобы убрать несколько спавших на заалевшие щёки прядей.  — Не сердись, лисица. Я бы с удовольствием устроил с тобой очередную словесную баталию, разругался в пух и прах, но сейчас есть силы исключительно на радость, что ты открыла свои злющие глазки. На данном этапе этого более, чем достаточно. Хотя от слов любви и признания я бы тоже не отказался. — Любви и признания? — Ну да, из разряда «Ёнджун, я так скучала» или «Ёнджун, ты самый лучший. Спасибо за адское терпение и за то, что не оставил помирать после того, как влезла по уши в самое дерьмо». Точнее, прямиком в логово кровожадных отморозков! У людей принято говорить нечто подобное в знак благодарности, знаешь ли, — деловито бросил он, с нарочито подчёркнутой демонстративностью меняя тональность и имитируя мой голос. — Твой ненаглядный кочевник в самых ярких красках расписал, как ты стреляла по газовым трубам. Я с самого первого дня догадывался, что уровень твоего сумасбродства немного отличается от шкалы обыкновенных смертных, но даже близко не мог помыслить о масштабах бедствия. Спровоцированный вами взрыв прогремел на десятки километров и стал приманкой для всех кого только возможно в близлежащих зонах!.. Скажи честно: тебе плевать на собственную жизнь, да? Неловко прикусив внутреннюю сторону щеки, я снова сдержанно взглянула на юношу исподлобья, пытаясь оценить скорость сорванного маховика, с которым под конец пламенной дискуссии мы либо поубиваем друг друга в попытках отстоять правоту, либо снова окажемся в роковой точке невозврата, где каким-либо словам уже не останется места — на смену придут жадные поцелуи и сладкое исступление. Я страшилась собственных помыслов в его присутствии, потому что он был одной из тех редчайших личностей, чья легко воспламеняемая и в то же время крайне приземлённая натура обладала сокрушительной привлекательностью. Чем глубже удавалось проникать за влиятельный животрепещущий фасад, тем волнительнее становилось. Слишком много чарующих сторон, в которых хотелось забыться.   — Что опять за дикий взгляд? Ясным же языком дал понять, чтобы не водилась с этим аборигеном, и ты ослушалась меня. Когда прекратишь заниматься идиотской самодеятельностью? И не нужно хлопать этими ресницами!.. — Да кто ты вообще такой, чтобы воспитывать меня? — вспыхнула я, тут же отстраняясь и поджимая колени. — Я не знаю о тебе ровным счётом ничего, в то время как ты постоянно требуешь от меня беспрекословного подчинения и честности! Я тебе не подружка и не очередной солдат, которым можно помыкать сколько заблагорассудится! И если мне нравится проводить время с Джейком, то я буду делать это: хочешь того или нет! В отличие от тебя он не обзывает меня идиоткой и сам не ведёт себя как эгоистичный придурок с манией величия!  Не в силах сдержать собственной агонии я бросилась вон с кровати, но Чхве моментально настиг меня у шторы, резко вжимая в стену и располагая дрожащий подбородок в изгибе большого и указательного пальца.  — Куда намылилась в полуголом виде? Немедленно прекрати истерить и возьми слова обратно! — процедил он сквозь сжатые зубы, не позволяя отвести взгляда от точёных черт, пышущих уязвлённостью. — Я держу тебя подальше от Джейка, потому что он работает напрямую на Тавр — организацию, основанную бывшими членами либерально-демократической партии. Последователями убитого президента, уцелевшими после рейдов радикалов из «Силы народа». Все, кто связаны с ними, не чисты на руку. Не хочу ставить тебя под угрозу, если в итоге они откажутся отдавать партию сариры в обмен на ценного шпиона. Как-никак он племянник крупной шишки из полиции, а эти ублюдки сейчас не в том положении, чтобы разбрасываться собственными людьми направо и налево. — К-Как это племянник?.. — приглушённо прошептала я, изо всех сил борясь с колким комом паники, застрявшим прямо посреди глотки. — Родственничек полковника полиции Ли Минхёка, вышедшего на моих разведчиков с щедрым предложением после того, как Чонвон пристрелил двое его щенков, а третьего, по счастливой случайности, оставил в живых. Только вот незадача: Тавр ищет не только пропавшего мальчишку, но и девушку. Очень и очень ценную. За нее предлагают больше двадцати миллионов долларов прямо на руки.  Чхве многозначительно изогнул бровь, и, готова поклясться, от чудовищного переизбытка эмоций сердце перестало биться на несколько мгновений, что вызвало сильное головокружение. Однако я не подала виду: не дрогнула, не закричала, не забилась, подавляя залп неконтролируемого ужаса под могильной плитой бесчеловечной беспристрастности. — Кем тебе приходится Матиас Аллен? — неожиданно спросил Ёнджун, и до меня моментально дошло, что ему всё-таки попали в руки документы, титаническим трудом добытые из горящего вертолёта. — Дядей, — не медля ни секунды ответила я, дабы не вызвать ещё бóльших подозрений, но усилия оказались тщетными: предводитель с улыбкой провёл вдоль горла, прежде чем сделать ещё один непозволительный шаг навстречу, вынуждая почувствовать каждой клеточкой жар собственного тела. — Если он твой дядя, то я — сводный брат, мрачная Венера. Хватит играть в прятки. Признай поражение. Потому что я нашёл тебя.  Скользнув пальцами в набедренный карман чёрных брюк, он неспешно вытянул небольшой бумажный свёрток, впоследствии разворачивая его и поднося прямо к виску. Им оказалась чёрно-белая фотография, вырезанная, очевидно, из газетной статьи. Судя по снимку, это был один из номеров, освещавших события катастрофы, ставшие предпосылкой для остановки авиарейсов и введения военного положения в Южной Корее, когда все отечественные и международные инстаблишменты содрогнулись от шокирующей новости, что единственная дочь известного политического деятеля Кан Гвансона пропала.  Внутри что-то завыло в мучительном исступлении, захрипело, взревело, прежде чем рухнуть на самое дно жалобно завозившегося сердца и разбиться. Я отчаянно смяла в кулаке ткань футболки на груди Чхве, но он не позволил сдвинуться с места ни на миллиметр, зачарованно переводя взгляд с фотографии на меня. — Как две капли воды. Должен признать, в жизни выглядишь ещё лучше, капрал Кан, — прошептал он, склонившись над самым ухом и мягко мазнув губами вдоль виска. — Упрекаешь в скрытности, бесчестии, а сама лжёшь о каждом факте собственной биографии… Что теперь намерена делать? Будешь кричать?.. — Н-Нет… — А что же тогда? Может, бросишься бежать?.. Продай я тебя «Чаюин» за двадцать миллионов долларов, «Тайпан» не понёс бы столько потерь, не влез бы в бесполезную бойню между жадными политиканами, обратившими весь мир в пепел… Всё обернулось бы до абсурда просто. Но я поверил… Повёлся на речи обездоленной сиротки из Дэримдона, рухнувшей мне на голову буквально из ни от куда… — Свяжись с господином Ли через разведчиков! Можешь-… Можешь назначить любую сумму!.. Уверена, он не откажет! Обещаю, никто не узнает о том, что было между нами! — А разве между нами что-то было? Я испуганно осеклась, утрачивая какую-либо уверенность в собственных словах, когда большой палец Ёнджуна нашёл губы, аккуратно проходясь вдоль контура и останавливаясь в самом центре, подавляя рваный выдох, сгустившийся меж зубов. — Между нами что-то есть, лисица?