Кофейная теория

— Вы говорили, что у людей есть душа. По черепице отбивал дробь проливной дождь, из приоткрытого окна веяло холодом. Свет в помещении был погашен и окончательно не потеряться в пространстве помогали лишь изредка вспыхивающие снаружи молнии. Грохотание грома не пугало, скорее, наоборот, задавало нужную атмосферу для их разговора — такого нелёгкого и в то же время дарующего облегчение. Они объявились на пороге его дома без малого восемь лет назад. Элиза тогда отдыхала во дворе и оттого стала первым существом, которое они здесь увидели. Он не знал, как реагировать на это появление — стоит ли ему радостно утирать слёзы с лица или обвинять их в предательстве, рыча и брызжа слюной от скопившейся в сердце злобы? В голове было пугающе пусто — никакой реакции на нежеланных гостей, кроме, разве что, сожалении об упущенном выходном. Разодетые в белоснежные наряды, эти существа, сияя и сверкая своей чистотой, просили его вернуться — ха, будто бы он ушёл по своей воле и не искал дорогу наверх все те годы… А во главе стоял он — ангел, признанный Божьим Гласом, Божьим Наместником — Метатрон возвышался над остальными на голову и улыбался самой ослепительной из своих улыбок. Каждый из них старался подать голос, рассказать, насколько же его присутствие в Раю будет важно для всех и сколько пользы непременно принесёт его скорейшее возвращение к оставленному посту. «Ха, — он внезапно улыбнулся, стоило таким словам прозвучать из уст Метатрона, — Вы, что же, не нашли мне достойной замены? Какая досада…» И пока светлые, белые и пушистые пытались воззвать к его стыду и совести, от всевидящих взоров скрылось одно маленькое и незначительное (по их скромному мнению) недоразумение. Это недоразумение стояло, угрожающе возвышаясь над каждым из них, в руке держа блестящее нечто, которое ангелы не смогли опознать. Этого и не требовалось, ведь уже через секунду сверкающий черпак (за которым Элиза успела незаметно сбегать внутрь, пока светлые были увлечены «беседой») опустился на голову тому, кто, на её профессиональный взгляд, был наиболее раздражающим. Тем удивительнее выло смотреть на испуганные лица непорочных существ, чьего лидера внезапно оглушила обычная смертная — Метатрон даже растерялся на секунду, выслушивая монолог Элизы о том, как же её раздражает присутствие пернатых незнакомцев здесь в их единственный выходной. И они улетели на своём чудо-лифте, пообещав непременно вернуться в более спокойное время. Пожалуй, момент действительно настал, и сейчас Метатрон появился пред ним один, без своей свиты. — Душа… Да, пожалуй. Во всяком случае, у большинства. Но почему ты говоришь со мной именно об этом? Он замялся. Его чёрные длинные кудри, к которым Элиза всегда питала слабость, сейчас были стянуты в аккуратный хвост, а внезапно заледеневшие пальцы мелко подрагивали. Голос был будто чужим: ломался, изредка то срываясь на хрип, то подскакивая настолько высоко, что впору было задуматься о карьере эстрадного певца. Сжатые в тонкую полоску губы изредка подёргивались в уголках, выдавая нервозность своего обладателя с головой. — Если, — он прокашлялся, опуская взгляд в кружку с чаем, — Если человеческая оболочка будет утеряна… Возможно ли найти то, что всё это время скрывалось под ней? Метатрон задумчиво взглянул на собеседника, делая маленький глоток тёплого напитка. — Определённо, нет. В живом человеке душа спрятана глубоко и найти её сложно, а если пытаться отыскать то, что находится невероятно далеко… Пожалуй, даже я тут бессилен. Брюнет поник, опустив голову и не желая смотреть в глаза Божьего Гласа. Юноша вновь сделал большой глоток, и горячая жидкость приятно обожгла его горло — Метатрон, что удивительно, готовил неплохой чай. Хотя он редко встречал тех, кто мог испортить этот напиток, было приятно, что Божий наместник не в их числе. — Однако, — внезапно произнёс гость, и юноша тут же встрепенулся, — Если человек мёртв, его душу порой удаётся найти. Но даже так, я бы не стал слишком надеяться — мы не различаем их, для нас все они равны, и потому отыскать в толпе блуждающих душ единственно-нужную практически невозможно. Нджоло горько улыбнулся, в этот момент окончательно принимая случившееся: он больше никогда не встретит её, и даже Метатрон не в силах помочь. Элиза пропала шесть лет назад. Просто одним утром она, как обычно, отправилась за травами, а вечером так и не вернулась. Он, помнится, успел оббежать всю их маленькую деревеньку меньше, чем за час, и опросить всех её жителей: многие видели её за работой, кто-то даже успел недолго поговорить… Однако к наступлению темноты Элиза ушла куда-то вглубь леса и больше не возвращалась. Нджоло не особо волновался: порой его дорогая подруга настолько увлекалась сборами, что теряла связь с реальностью. Быть может, она всё еще гоняется за каким-нибудь особенным папоротником, чтобы сварить потом странно пахнущую жидкость и лечить ею людей. Для него стало обыкновенным занятием иногда искать её, чтобы напомнить о прошедшем времени и сопроводить до дома. Нджоло каждый раз предлагал Элизе пойти собирать её волшебные травы вместе, но та всё время отказывалась, говоря, что тот может сорвать яд вместо лекарства и даже не заметить. Он не отрицал своей неосведомлённости и сразу отступал, стоило только услышать отказ — Элиза способна справиться и без него, но ведь волнение оттого не уходит. И всё же он обошёл небольшой лесок за городом несколько раз, кажется, даже успев дважды заблудиться и дважды отыскать выход, однако девушку так и не встретил. Она, быть может, давно уже вышла и побрела домой, а Нджоло бродил тут — так и разминулись? С этими мыслями темноволосый юноша, не найдя никого хоть немного напоминающего человека, двинулся назад, в поселение. Какого же было его удивление, когда даже дома Элизы не оказалось: в окнах не мерцали огоньки от свечей, а войдя в здание, Нджоло не услышал ни шороха. Её здесь не было, она всё еще не вернулась. Бывало, что Элиза пропадала на несколько дней, уходя в соседние деревни к больным ребятишкам, однако она никогда не уходила молча и всегда сообщала, иногда даже приглашала отправиться в путь вместе, и Нджоло каждый раз радостно соглашался. Быть может, она вновь ушла куда-то далеко, не застала юношу дома, и оттого ничего не сказала? Прошёл день. Нджоло терпеливо ждал. Прошёл второй — юноша начал беспокоиться, но всё еще верил: Элиза обязательно вернётся, она не покинет его. Шла вторая неделя, и Нджоло успел вновь обыскать ближайшие лески вместе с товарищами из деревни, а потом отправился в другие поселения, раз за разом встречая лишь жалость: никто из опрошенных им людей не встречал Элизу в ближайшее время. Они даже предложили помощь — всё-таки, девушка была одной из немногих местных целителей, чьи отвары действительно помогали больным — однако не особо преуспели. Она пропала. Исчезла окончательно и бесповоротно. И как бы Нджоло не искал, сколько бы он не надрывал горло, отчаянно выкрикивая её имя, зовя, моля её вернуться домой, ничего не менялось. Словно один человек бесследно испарился, словно Элиза была всего лишь коллективной галлюцинацией безнадёжно больных и умирающих. И пусть Элиза была единственным, что держало его на этой земле, после её пропажи Нджоло остался в деревушке. Он изучал все те старые книги, по которым когда-то училась его Элиза, чтобы заменить пропавшего целителя. Юноша отчаянно верил, что если он сможет овладеть искусством врачевания, то Элиза непременно вернётся — выйдет из леса, рассмеётся, скажет, что решила подшутить — и Нджоло накинется на неё с объятиями. А ведь он так и не сказал ей, насколько она для него дорога. — И всё же есть способ встретиться с тем, кто давно ушёл. — Серые глаза метатрона лукаво блеснули, когда напряжённый юноша отставил пустую кружку прочь. — После Страшного Суда некоторые люди вернутся к жизни. Нджоло заинтересованно дёрнулся, прогоняя из головы ворох старых воспоминаний. — Создательница говорила, что безгрешным людям будет подарена новая жизнь. Быть может, среди них ты найдёшь того, кого ищешь. Не найдёт. Нджоло знал, что его Элиза отнюдь не безгрешна. Сама она никогда не говорила с ним о своём прошлом, но её редкие приступы безэмоциональности и отрешенности порой настолько пугали юношу, что он начал интересоваться сам у жителей деревеньки — тогда они и сами немного пугались, но не Элизы, а его. Когда-то Элиза была военным врачом, но случалось всякое. И порой её ножи приходилось применять не только для лечения пациентов. Это сейчас девушка перебралась в деревенскую глушь, отдавая предпочтения не новым технологиям, а народной медицине. Она стала любимицей стариков и детей, такая нелюдимая и порой угрюмая, но невероятно добрая. Элиза не просила ничего за свою помощь, но люди всегда старались ей отплатить: кто-то — едой, кто-то — кровом, а кто-то — простой помощью в ответ. Так, в один из праздников у целительницы появился свой собственный домишко, который построили специально для неё. И пусть она участвовала в войне лишь ради защиты себя и своих пациентов, Нджоло знал, что Создательница никогда не простит девушке оборванные жизнь, несмотря на то, что спасла она намного, намного больше. Ангел был уверен: какой бы суд не был затеян, Элиза уже никогда не вернётся к нему. И всё-таки, при взгляде на Метатрона его крохотное сердце почему-то наполнялось надеждой, верой в лучшее. Нджоло почему-то считал, что, стоит ему довериться Божьему Гласу, и все несчастья уйдут, будто никогда не существовали. — И если ты поможешь нам выполнить то, что для нас предписала Создательница, думаю, она не останется глуха к твоим мольбам. Эти слова стали его отправной точкой, тем, что даровало ему надежду и в то же время убило что-то родное глубоко внутри. Ангел иногда замечал, что помогает Метатрону не только с пришествием, но и с чем-то остальным, просто потому, что об этом просил Божий Глас. Нджоло ужасно не хотелось отказывать его просьбам. Они отказывались его принимать. Как бы Нджоло ни старался произвести хорошее впечатление, в конце концов ангелов отталкивали его обрубки за спиной. Кого-то они пугали, а кого-то невероятно смешили, но отчего-то он не в силах был рассказать им о том, что вина за это увечье лежит как раз-таки на их совести. *** Он падал. Падал долго и мучительно и, говоря откровенно, за эти краткие мгновенья, что растянулись будто в сотню лет, в его голове несколько раз пронеслась не только собственная жизнь, но и жизни всех его знакомых, всех бравых воинов, которые, так или иначе пострадали. Он думал о многом, и почему-то именно так, за несколько мгновений до неминуемой гибели, его не тяготило ничего. Крылья, его белоснежные прекрасные крылья, его единственная гордость и самые преданные друзья, могли лишь волочиться за ним, поддаваясь напору ветра и истекая алой жидкостью, которая слетала с них и отправлялась куда-то вдаль. Светлые перья теперь были покрыты бурыми кровавыми пятнами. Вся та золотая кайма, которую он с упоением вырисовывал, давно истёрлась, блестящими разводами слетая вместе с красным веществом. Они все ещё не потеряли своих прекрасных очертаний, однако были испещрены множеством отверстий разной величины. Но даже так, словно дырявое решето, они всё еще были прекрасны. И ангел ни на миг не стал любить их меньше, наоборот — его любовь только усилилась, ведь именно белоснежные тогда еще крылья спасли его от неминуемой смерти, отсрочив её, пусть и всего на несколько минут. Вся его жизнь — бесконечный полёт. И даже когда ангелы подсмотрели у людей идею чуда-лифта (которым, в свою очередь, эту идею нашептал один очень ленивый демон) и все они перестали использовать крылья, предпочитая новую красивенькую коробочку, он не мог отказаться от того, что всем своим сердцем любил. Все они потешались над маленьким ангелом, что с детским упрямством добирался до Рая сам (но ведь добирался — и добирался порою даже куда быстрее), но никто не стал бы отрицать его мастерство. И каждому из них было известно, что Нджоло был способен делать такие трюки, на которые мало у кого хватило бы смелости, не то что умения. Ангел знал это. Ему также был известен и тот факт, что никто не хотел по-настоящему дружить с ним. Нджоло был умён, его облик был приятен глазу, а полёт он превращал в настоящее искусство. И всё-таки ему не были интересны ни наставления архангелов о безусловном добре, которое никогда не было безусловным, ни советы о том, что Нджоло просто должен чаще улыбаться. Ведь, как говорил наставник Габриэль, именно тогда все ангелы непременно к нему потянутся. А он не любил их разговоры, не наслаждался этим извечным весельем, не желал угождать всем и каждому просто для того, чтобы к нему кто-то тянулся. Нджоло считал, что если кто-то и захочет с ним дружить, то пусть лучше этот кто-то полюбит его, настоящего, слегка грубого и далеко не самого приятного ангела. Он красил концы своих перьев золотым, зная, что это нравится не только ему одному: ангел ловил на себе завистливые взгляды мальчишек и задорно им улыбался, следуя совету Габриэля. Однако их это, кажется, только отталкивало, и Нджоло решил, что не станет больше притворяться. Нджоло не знал, почему он вспомнил именно этот момент. В конце концов, его друг пропал довольно давно и ангел не мог вспомнить даже его имени, что уж говорить о внешности — в памяти остались лишь медные волосы до плеч, которые тот не желал отрезать. Это было давно и почти стёрлось из памяти, оставляя лишь один момент совершенно чётким и ясным: свою звезду он всё-таки получил и любил наблюдать за ней, любуясь красотой чужого творения. Он тонул в воспоминаниях и с некоторым удивлением осознавал, что не может воспроизвести в голове ни один из образов тех ангелов, с которыми когда-то общался. В мыслях раз за разом проносилось осознание скорой смерти. Нджоло не боялся её и был твёрдо готов погибнуть так некрасиво: разбившись о землю, упав с высоты, которая для него была ценнее воздуха. И всё-таки умирать, как бы банально то не звучало, ему не хотелось. Может, в жизни этого ангела никогда не было смысла, может, он не принёс никому пользы одним своим существованием… Даже так ему хотелось бы остаться в этом мире, чтобы любоваться им с высоты. Отчего-то Нджоло искренне понадеялся на то, что товарищи по мечу помогут ему, если он их попросит. Отчего-то он искренне верил, что, стоит их командиру оказаться в опасности, и они тут же помогут выбраться. Ангел провёл с ними столько времени, что уже и не сомневался в чужой верности, но, видимо, зря. Тех, кто сражался, не боясь потерять свою жизнь, было слишком мало, и вся его команда была, к сожалению, не в их числе. Именно поэтому все те демоны прежде всего нацелились на того, кто одним своим присутствием поднимал дух окружающих, вселяя в них веру в собственную победу. И Нджоло отчаянно сражался, не щадя себя и отводя удары от союзников, веря, что они также прикроют его спину в случае опасности. И потому, в момент, когда около десятка демонов начали окружать его, он сначала просто уворачивался и защищался, ожидая, пока товарищи смогут приблизиться к нему и помочь. На ответные выпады уже не оставалось и шанса, единственное, что мог делать Нджоло — убегать. Ангелы всё не подходили, рядом вообще никого не было — словно его одного оставили здесь на верную смерть. И тогда Нджоло закричал. Он просил их вернуться, умолял прийти и помочь тому, кто защищал их всё это время, однако ни одно светлое существо больше не приближалось, где-то в дали мелькали светлые перья, но их обладатели будто не слышали криков о помощи. Единственная реакция, которую Нджоло смог получить (и он мог поклясться, что это было самым искренним проявлением за всю его жизнь) — несколько жалостливых взглядов, и от кого — от врагов, целью которых была его смерть. Нет, даже не так: они защищали собственные жизни, отражая ангельское нападение. Они глядели на него сочувственно, но решительно, выставляя вперёд своё оружие и уже готовясь добить ангела. В тот момент он окончательно понял: помощи ждать решительно неоткуда; и прикрыл свое тело тем самым дорогим (и единственным), что только у него было — собственными крыльями. *** Он всё чаще сбегал обратно, к людям. На треклятом лифте спускался в свою родную деревеньку, где его всегда ждали. Нджоло стал для людей новым целителем, больше не пугая их. Маленькие дети улыбались ему и звали поиграть, а их бабушки и дедушки старались накормить слишком тощего юношу. Они иногда вспоминали Элизу в своих разговорах, и отчего-то Нджоло был не в силах их слушать, стараясь уйти как можно дальше. И всё же в этом месте его любили. Люди куда лучше относились к существу с обрубками костей, торчащими из спины, которые Нджоло никак не мог скрыть, чем ангелы, отказывающиеся принимать возвратившегося товарища. Элиза никогда не говорила о дне своего рождения. Для неё эта дата не была важна, и потому она молчанием отвечала на весь тот интерес, который проявляли деревенские. Жители хотели бы устроить ей праздник, подарить что-то в благодарность за постоянную помощь, но не могли — целительница молчаливо отказывалась от всех предложений. Тогда она ещё переходила с места на место, живя в домах своих больных. Первый день зимы, в который жители подарили Элизе её собственный маленький дом, стал неофициальным днём рождения девушки. В один из таких дней Нджоло вновь спустился на землю. И только заслышав часть любимого имени из уст маленького ребенка, что говорил о чём-то с матерью, ангел ушёл, так и не показавшись им на глаза. Он сидел на небольшом холме вдали от деревни, куда добрался уже к вечеру, устало болтая ногами и наблюдая за окружением из-под полуприкрытых век, когда со спины послышался лёгкий шорох. Некто опустился рядом. Его неожиданный сосед молчал, и Нджоло не стал поворачиваться, чтобы посмотреть на него: отчего-то он точно знал, кто сейчас сидит по его левую руку. На тёмном небе постепенно проявлялись звёзды, холодный свет луны отражался в воде небольшого озера снизу. — Симпатично, не так ли? — раздался слегка хриплый голос над его ухом, и Нджоло только кивнул, окончательно убеждаясь в личности неожиданного соседа. — Смотри. — Некто вытянул руку, указывая на одну из звёзд — не на самую яркую. — Вот эта — моя работёнка, собственноручно сделанная. Неизвестный (хотя можно ли его так называть, когда Нджоло был уверен в чужой личности?) неожиданно тихо рассмеялся, откинувшись назад и улёгшись на траву. Нджоло, наконец, повернулся в его сторону, с интересом рассматривая изменившуюся внешность старого знакомого. — Мне казалось, что ты мёртв и мы никогда уже не увидимся, — с лёгким удивлением произнёс ангел. — О, я тоже так думал. Но, спешу тебя разочаровать или обрадовать — решай сам, я жив, — последовал задорный ответ, сопровождающийся широкой улыбкой неожиданного гостя. Его глаза, чем-то напоминающие своим видом змеиные, радостно блеснули, когда ангел улёгся на траву рядом с ним. Какое-то время они продолжали лежать в тишине, вот так смотря на звёздное небо и отдыхая от всего. Нджоло и сам не заметил, как внезапно начал проваливаться в глубокие размышления, продолжая отрешённо скользить взглядом по светящимся точкам на тёмном фоне. Когда ангел стряхнул с себя пелену задумчивости, старого знакомого рядом уже не было. Нджоло задумчиво хмыкнул: было ли это появление его галлюцинацией или тот, кто давно исчез из его жизни, действительно вернулся? *** Он выполнял очередное задание Метатрона. На этот раз оно было весьма необычным и отличалось ото всех остальных: Божий Глас внезапно вручил ему в руки маленькое дитя, которое даже говорить не умело, и ушёл. А Нджоло остался наедине с большими голубыми глазами, которые внимательно смотрели на него. Как сказал потом Метатрон, эта маленькая девочка умерла, не успев родиться на свет, и теперь станет ангелом, приняв более взрослый облик. Но пока о ней необходимо заботиться. Переключив всё своё внимание на любопытное дитя, Нджоло потерял возможность сбегать на землю, к людям, но тогда это его совершенно не огорчало. Новое задание было даже интересным — девочка с удовольствием слушала его, улыбаясь и смеясь, и на сердце ангела становилось тепло. Она росла быстро. Намного быстрее обычных детей. Это, наверное, были фокусы Метатрона — ведь он не мог дать ей сразу взрослое воплощение, вернее, мог, но это всё еще был бы младенец, просто во взрослом теле. Надо было научить её мыслить и говорить, и Нджоло, сам того не подозревая, стал нянькой для новоявленного ангела. Аэль (ангел позволил себе даровать ей имя, поскольку до этого девочка им не обладала) быстро привязалась к нему. Она хмуро смотрела на других ангелов, которые пытались к ней приблизиться и начинала истошно кричать, когда те приближались к Нджоло. Ей понадобился год по людским меркам, чтобы вырасти и принять свой окончательный облик. Она походила на десятилетнего ребёнка, который, однако, был умён не по годам и с удовольствием вёл обсуждение даже самых сложных тем. До момента взросления Нджоло не мог оставить её из-за указания Метатрона, однако, как только выдалась свободная минутка, ангел спешно попрощался с Аэль и поспешил к лифту, чтобы навестить своих людей… .Как оказалось, спешка эта была более чем напрасной — от пары минут промедления не изменилось бы решительно ничего. Ангела встретило пустое поселение, гнусные завывания ветра и могильный холод. Дома были абсолютно пусты и неухожены, словно жители покинули их еще давно, спешно собирая вещи и убегая куда-то в неизвестность. Некоторые крыши прохудились, брёвна, из которых и складывались жилища, в некоторых местах почернели. Жизнь словно отсутствовала в единственном уголке, где Нджоло мог почувствовать себя в безопасности — его люди, те, кто любил его и относился с теплом и заботой, больше не ждали его. Домик с синим забором, в котором жила его Элиза, был отчего-то самым ухоженным, будто о нем по сей день изредка заботился неизвестный. Ангел долго бродил по округе, не без удивления отмечая еще два пустых поселения, которые, однако, были не только заброшены — по ним будто прошёлся безудержным танцем голодный огонь, обгладывая дерево до чёрных углей. Через четыре дня, добравшись до деревни, в которой были люди, ангел наконец-таки узнал о произошедшем: болезнь распространилась среди многих поселений, сражая и взрослых, и детей. Как только кто-то в доме заражался, здоровые люди спешно покидали его, предавая своё жилище огню, уничтожая не только его, но и больного человека. Услышав это, Нджоло ужаснулся, однако его тут же попытались заверить: для больных такая смерть была лучшим исходом, ведь их муки были поистине чудовищны. «Правда, в поселении через две деревни отсюда, никто так не делал», — пояснил бородатый мужчина лет сорока, — «Они всё твердили о том, что ждут какого-то чудо-целителя и поселяли хворых в отдельные дома. Но, кажется, так и не дождались — в конце концов мы с друзьями приехали, чтобы образумить хотя бы некоторых, но обнаружили лишь мёртвые тела. Их всех поразила болезнь. Надо бы предать ту землю огню, чтобы изничтожить заразу…» В голове набатом звучали слова мужчины: «они ждали целителя», они, люди, ждали его прихода, пока Нджоло возился с ребёнком по просьбе Метатрона и совершенно забыл о них. В этот миг всё то слепое обожание, которое в один неожиданный момент начал испытывать ангел по отношению к Божьему Гласу, рассыпалось в прах. Он бродил среди ставших родными домов, заглядывал внутрь и продолжая удивляться отсутствию каких-либо вещей. Ведь если люди остались здесь, разве могли они снести свои пожитки куда-то ещё? Зачем? Ничего не имело значения, когда он сидел в здании, которое вместе строили все мужчины деревни в подарок любимому целителю. Он читал маленькие записки со множеством ошибок, которые на обрывках бумаги писали, судя по всему, сражённые болезнью дети. Некоторые из них звали его на помощь, некоторые писали о том, как рады были неожиданному появлению «нашего ангела без крыльев» и как сильно они ждали его возвращения хотя бы на миг. Просидев так, зачитываясь детскими посланиями и тихо оплакивая потери, до самого утра, Нджоло поднялся и решительно двинулся в сторону лифта, отправляясь наверх. Он вернулся на землю лишь единожды, дабы увидеть, что деревня всё же была предана огню и в итоге сгорела до тла — не осталось ничего кроме потемневшего каменного колодца. Он наверняка уже опустел.