Силверфорт

      Се Лянь чувствовал приближение беды. Тишина, окутавшая людей, была зловещей; их взгляды, отворачивающиеся при его приближении, — слишком резкими. Словно некая зараза, медленно, но верно, проникала в сознание, лишая разума и веры. В их глазах плескался страх — лишь теперь генерал осознал это чувство, отражающееся в каждом обращенном на него взгляде. Ноги гудели от усталости, голова пульсировала, грозя взорваться. Бунт вспыхнул, словно искра в сухом порохе, его пламя разгорелось так стремительно, что Се Лянь осознал происходящее лишь через мгновение: крики, грохот, звон разбитого стекла наполнили стены главного зала. Сначала доносились лишь гневные голоса, и Глава направил Цзян Чэна, чтобы разобраться, успокоить разбушевавшихся. Но ни через полчаса, ни через час тот не вернулся, а шум в столовой нарастал, словно приближающийся шторм. Се Лянь направился туда сам, но увиденное повергло его в ужас: толпа, объятая паникой, в безумстве металась в поисках спасения. Кто-то сидел на диванах, словно безумный, раскачиваясь и хватаясь за голову; кто-то осыпал проклятиями все и вся. Всеобщий хаос возник так внезапно, что ни Се Лянь, ни Цзян Чэн не успели ничего предпринять. Казалось, что народ долгое время обрабатывали, вкладывая в их головы ядовитые зерна сомнения, породившие этот животный страх, эту слепую веру в то, что в Убежище больше нет спасения. Когда первые десятки обезумевших людей ринулись к лифту, отчаянно пытаясь бежать, Цзян Чэн, не раздумывая, нажал кнопку SOS.       

✧ ✧ ✧

      Армия Сильверфорта была щитом, призванным оберегать людей, а не заточать их. Поэтому, когда обезумевшая толпа, ринулась к лифту, остановить этот поток отчаяния оказалось почти невозможным. Уговоры разбивались о стену паники, словно волны о скалы. Лишь немногие, сжимавшие детские ладошки или опиравшиеся на трости, застыли у бархатных диванов, превратившись в безмолвные изваяния посреди хаоса. Отчаяние ли это было или предвидение — оставалось загадкой.              Появившийся словно из ниоткуда Лань Чжань отдал приказ: укрыть женщин, детей и стариков, подальше от обезумевшей толпы.              — Отведи их к Сяо Синчэню. Если толпа прорвёт ворота, жертв будет не счесть, — выдохнул Се Лянь, бросив мимолетный взгляд на обычно зияющую пустоту лифтового прохода, которая теперь была заполненная людьми. Сердце болезненно сжалось от предчувствия грядущей трагедии, от осознания того, сколь много жизней может оборвать этот день. — Обеспечь им безопасность и возвращайся. Нужно забаррикадировать все выходы, чтобы сдержать натиск. Они ослеплены страхом, они не ведают, что творят.              — Понял, брат, — коротко кивнул Ванцзи и, молниеносно отыскав взглядом одного из своих бойцов, отдал ему быстрые, четкие указания.              Се Лянь не позволил себе задерживать взгляд на брате, зная, что тот исполнит приказ безупречно. Сейчас каждая секунда была на вес золота. Его долг — минимизировать людские потери. Если хоть одному из обезумевших удастся вырваться наружу, за ним последуют и другие. А близость Тонов к Форту оставалась неизвестной. В панике люди безоружны перед лицом опасности. И если заражённые прорвутся сюда, сломив все преграды… Тогда Убежище превратится в братскую могилу, и едва ли удастся спасти хотя бы половину укрывшихся. О спасении всех не могло быть и речи.              Быстро набрав сообщение Хэ Сюаню, чтобы Цинсюань готовился к худшему и привлек к помощи Мо Сюаньюя, Се Лянь ринулся к лифту. Не успел он ринуться в толпу, чтобы в последний раз воззвать к разуму обезумевших, как оглушительный треск разорвал воздух, а уши его заложило от истошных криков:              — Зараженный! Он среди нас! Он погубит всех!              — Как спастись в этой западне? Как?!              Судорожный шепот молитв пронесся сбоку, и Се Лянь, перехватив дыхание, метнул взгляд на лифт. Механизм ожил, и распахнувшиеся двери стали черной пастью, заглатывающей обезумевших. С лязгом и стоном двери лифта сомкнулись, едва выдерживая натиск, тросы натянулись до предела. Охрана, выставленная у выхода, была сметена. Слишком мало стражей, чтобы сдержать такую огромную толпу, слишком велик риск спровоцировать еще большую панику, обнажив оружие. Значит, его армии придется уничтожать каждого, кто попытается штурмовать лифт снаружи, убивать столько Тонов, сколько Се Лянь будет в состоянии. Лифт взревел, устремляясь вверх, из самого сердца Форта. Се Лянь стиснул зубы, чувствуя, как пот холодной струйкой стекает по виску. Он молился, чтобы успеть. Молился всем богам, в которых когда-то верил, и новым, о существовании которых только догадывался. Молился за тех, кто останется внизу, за то, чтобы двери школьного зала выдержали, если вдруг он будет лишен жизни, когда Тоны прорвутся внутрь.              

✧ ✧ ✧

              Двери лифта с лязгом распахнулись, явив картину хаоса. Крики, звон разбивающегося стекла — все слилось в оглушительный гул. Се Лянь выхватил свой клинок, чувствуя, как знакомая ярость наполняет его. Он видел их — обезумевшие люди, с пеной у рта, кидались на все, что двигалось. Их глаза горели нездоровым огнем. Тоны отозвались на людские крики с пугающей быстротой — не полчища, а живой поток, хлынувший из темноты, — истерзанные, почти утратившие человеческий облик. Без конечностей, изувеченные, но по-прежнему стремительные и свирепые, они не чувствовали боли и казались сильнее закаленных солдат Форта. При виде этих чудовищ люди застывали, лишь сейчас осознавая весь ужас содеянного. Кто-то бросался обратно к спасительному лифту, кто-то пытался раствориться в лесной чаще. Се Лянь стоял, парализованный страхом, не зная, с чего начать, как спасти как можно больше жизней в этом кошмаре.              Он ринулся в бой, отсекая зараженных от здоровых. Двигался быстро, как тень, стараясь не задеть никого лишнего. Клинок рассекал воздух, оставляя за собой лишь безжизненные тела.              Вскоре к нему присоединились другие солдаты Форта, но Тонов было слишком много. Они наступали волнами, и с каждой минутой становилось все сложнее сдерживать их натиск. Се Лянь понимал, что времени остается все меньше. Сбоку взметнулось белое облако одежд, и Се Лянь узнал своего младшего брата. С присущей лишь ему грацией и невозмутимостью он четкими взмахами отсекал волны Тьмы, отгоняя их дальше от Форта. Движения были точны, но в руке чувствовалась едва заметная дрожь — он понимал, что ситуация в разы серьезнее всего, с чем им приходилось сталкиваться раньше. И всё же, увидев этого хладнокровного профессионала, генерал признался себе, что на сердце стало спокойнее. Для кого-то Ванцзи был воплощением некомфортного молчания и ледяной отчужденности, а для Се Ляня — тихой гаванью спокойствия и умиротворения.              — Брат, их слишком много, они продолжают идти на крики и запах крови. — Ванцзи, отступая, собирался с силами для нового, смертоносного рывка, выкашивая Тона одного за другим.              Люди, в ужасе от того, что предстало их глазам, сгрудились в кольце солдат Форта, словно загнанные звери, тихо всхлипывая. Отчаянные крики тех, кого растерзали Тоны, — Се Лянь с болью осознавал это — превращались в предсмертный вой, заставляя содрогаться даже самых стойких. Ослеплённые страхом, некоторые пытались бежать, лишь приближая свой конец. Большинство, наконец, осознали, что натворили, но было слишком поздно. Солдаты, хоть и сражались на пределе возможностей, к счастью генерала, видели лишь поверженных Тонов, а не окровавленные одежды своих братьев по оружию. Сбившееся дыхание, пряди, выбившиеся из небрежно завязанных волос, пот, струящийся по вискам, и дрожащие от напряжения руки — все это не имело значения. Се Лянь, словно вихрь, метался от одного Тона к другому: взмах — и падение, взмах — и еще один мертвец. Людей было до смешного мало, чтобы остановить бесконечный поток зараженных, не знающих ни страха, ни усталости. В колыхании светлых одежд, краем глаза Се Лянь уловил яркий контраст — алое пламя среди белизны. Красные одежды заставили сердце замереть на мгновение. В следующее мгновение рядом возник Хуа Чэн, одним отточенным движением отсекая голову Тону, подкравшемуся слишком близко.              — Сань Лан! Я же сказал…!              — Сказал сидеть и ждать, пока вы с солдатами рискуете жизнью? — Се Лянь поджал губы, ощущая всю нелепость своей просьбы. — Я не мастер меча, но могу быть полезен издалека.              Хуа Чэн, вскинув винтовку, слегка улыбнулся и, поклонившись Се Ляню, стремительно рванулся к смотровой башне.              — Будь осторожен! — вырвалось у Се Ляня, но Хуа Чэн уже услышал его. Вскинув руку, он приложил два пальца к виску, отдавая честь.              Винтовка с глушителем все равно отзывалась выстрелами в тишине леса. И сейчас это было необходимо. Хуа Чэн выкашивал врагов на дальних подступах, не давая им приблизиться. Один, но благодаря смертоносной дальности, он сдерживал натиск Тонов еще на подходе к входу в Форт. Се Ляню, Ванцзи и Хэ Сюаню, подоспевшему вскоре после Хуа Чэна, оставалось лишь добивать тех, кто прорвался сквозь огненный заслон.              Его взгляд на мгновение упал на толпу, вжавшуюся у застывшего лифта — перезагрузка вывела его из строя, и все силы Не Минцзюэ были брошены на реанимацию тросов. Люди были зажаты в тиски между сломанным механизмом и наседающей ордой Тонов. Внимание зацепилось за девушку, юную, болезненно бледную, словно вот-вот ее подломятся ноги и она рухнет прямо здесь. Се Лянь скользнул взглядом ниже, заметив округлившийся живот, который она судорожно обнимала тонкими руками.              Куда же ты полезла?              В душе Се Ляня вскипела ярость, но он направил ее на зараженных, на тускло горящие глаза и скрюченные тела. Пусть их и стало меньше, угроза оставалась реальной, словно тень, притаившаяся в темноте. Из-за угла, прямо к открытым металлическим дверям, с мерзким скрежетом выбиралась небольшая толпа Тонов, падая сверху.              В опасной, пугающей близости к людям. Из своего угла обзора, где Хуа Чэн отбивал очередную волну Тоном, он не мог видеть тех, кто зашёл с фланга. Се Лянь ринулся к толпе, одним взмахом отсекая головы сразу двум зараженным, другой рукой подхватывая беременную девушку, застывшую от ужаса, и увлекая её вглубь людского потока:              — Защитите её! Не видите, в каком она положении? Сами навлекли беду, а теперь боитесь смотреть ей в глаза! — В голосе Се Ляня клокотала ярость, но его слова возымели действие. Словно пробудившись от кошмарного сна, мужчины вокруг девушки оттеснили её вглубь толпы, заслоняя собой. И когда Се Лянь уже готов был выдохнуть с облегчением, обжигающая боль пронзила его руку.              — Брат! — крик Ванцзи донёсся словно издалека.              Он опустил взгляд на руку, рядом с которой копошилось нечто уродливое, безволосое, с зияющими дырами в черепе, сквозь которые проглядывали остатки мозга. Ноги ослабели, рука судорожно попыталась отбросить тварь, но в тот же миг её голова взорвалась фонтаном крови и ошмётков, обдав Се Ляня мерзкой жижей. Оглушительный выстрел разорвал тишину, словно удар грома, и Се Лянь вздрогнул всем телом. В голове звенело от криков, поднимающихся со всех сторон, подобно бушующему морю. Последним усилием воли, он скинул с себя остатки поверженного Тона, разрубив надвое тварь, что преграждала путь к отчаявшимся людям. Клинок просвистел в воздухе, но после резкого замаха ноги подкосились, отказываясь держать. Обречённо опершись на меч, Се Лянь устоял, чувствуя, как силы покидают его. Трель, словно предвестник бури, сорвалась издалека, и выстрелы, множась, слились в единый оглушительный вой. Внезапно чьи-то сильные руки подхватили его, не давая упасть.              — Хуа Чэн, отведи его к Цинсюаню, живо! Мы справимся! Веди его через черный ход!              Хуа Чэн не колебался ни секунды. Его хватка была стальной, но бережной. Он подхватил Се Ляня, словно тот был невесомым, и, развернувшись, мгновенно растворился в хаосе, двигаясь с нечеловеческой скоростью. Крики, выстрелы, вонь крови и разлагающейся плоти — все это осталось позади, словно кошмарный сон. Хуа Чэн нес его сквозь толпу, проносясь мимо обезумевших от страха лиц, не обращая внимания на их отчаянные попытки остановить его. Его задача была — доставить Се Ляня в безопасное место, и ничто не могло ему помешать. Черный вход был узким, темным, и если пустить по нему паникующих людей, было бы еще хуже.              В глазах потемнело, мир расплывался, превращаясь в хаотичное месиво красок и звуков. Се Ляню казалось, что он тонет в густой, вязкой патоке боли и отчаяния. Тепло чужих рук, держащих его, было единственным якорем в этом бушующем море безумия.              Се Лянь слышал бормотание Хуа Чэна около своего уха, он слышал, как тот звал его, но не в силах был ответить. Хуа Чэн нес Се Ляня, словно бесценную фарфоровую статуэтку. Его движения, всегда плавные и уверенные, сейчас были пронизаны лихорадочной спешкой. Каждое покалывание в кончиках пальцев, каждое учащенное биение сердца отдавались эхом в его голове, заглушая все прочие звуки. Он сжал зубы до хруста, проклиная себя за то, что не успел выстрелить. Зараженный, тот самый мерзкий труп, который сейчас гниет, успел укусить Се Ляня прежде, чем Хуа Чэн разнес ему голову на куски.              — Не смей умирать, — рычал он, уже не обращаясь к Се Ляню, а скорее к самой судьбе, которая осмелилась посягнуть на него. Его пальцы впились в плечи Се Ляня, оставляя синяки, но тому было всё равно.        Быстрее.              Быстрее.       

✧ ✧ ✧

             Очнулся Се Лянь в знакомой обстановке — в комнатке Цинсюаня, пропахшей травами и благовониями. Цинсюань склонился над ним, и на его лице отразилась крайняя обеспокоенность. Се Лянь, чувствуя лишь тянущую боль в руке и легкую усталость, осознавал: это обманчивое состояние. Генерал не успел обратить внимание на собравшихся, да и не хотел. Смотреть в глаза отцу и братьям было выше его сил — он знал, что там увидит: скорбь, тоску и невыносимую боль. Попытка произнести хоть что-то обернулась резкой болью в горле, и он закашлял. Внезапно чья-то рука поддержала его ослабевшее тело, а у губ он почувствовал прохладное стекло стакана. Первые глотки давались тяжело, но Се Лянь упорно пил, зная, что нужно переждать.              — Сколько потерь? — спросил он в первую очередь.              — Тебе сейчас нужно думать о себе, — прогремел голос отца, казалось, так громко, что Се Лянь зажмурился.              Голос Цзюнь У звучал без эмоций; он был ровным и до жути холодным. Генерал слышал отца таким лишь однажды в жизни и больше не хотел повторения этого момента. Тогда Цзюнь У собирал себя по частям, а маленький Се Лянь наблюдал за сломленным отцом, не в силах помочь. Сейчас они будто поменялись местами.              — Глава прав, А-Лянь, — тихий голос Цинсюаня слегка дрожал, выдавая свое волнение, — мы с Мо Сюаньюем сделаем все, что от нас требуется, чтобы все оставшиеся люди были в порядке, а ты подумай о себе.              Краем глаза Се Лянь уловил робкое движение сбоку. Помощник Ши Цинсюаня, обычно неугомонный, сейчас сидел тише воды, ниже травы. Под глазами залегли тени усталости, а волосы до плеч были небрежно собраны в рыхлый пучок. Се Лянь всегда умилялся его неуемной энергии и жажде знаний. С тех пор как Мо Сюаньюй попал в Форт, он ходил за Цинсюанем, словно привязанный, в глазах — обожание, достойное божества. На удивление многим, Хэ Сюань оставался невозмутимым перед лицом такого обожания, словно видел в Мо Сюаньюе лишь несмышленого ребенка, требующего присмотра.              Сейчас Мо Сюаньюй съежившись на стуле в углу комнаты, казалось, дремлет. Одна рука безвольно лежала на колене, а другая судорожно цеплялась за край халата Ши Цинсюаня. Фигуры Хэ Сюаня, отца, Ванцзи и бледного Сичэня давили на него, словно их взгляды были выкованы из свинца, каждый весом в тонну. Се Лянь опустил взгляд на свои руки, безвольно лежавшие на животе, слова застряли в горле, словно ком: сказать «Все будет хорошо» звучало как нелепая насмешка.              Ничего хорошего уже не будет. Он знал это так же отчетливо, как каждая жилка в его теле, как знали все присутствующие в этой комнате. Сердце пронзила острая боль, когда Се Лянь вдруг понял, кого не хватает. Его взгляд беспокойно заметался, выискивая в углах знакомый силуэт в алом, и, наконец, зацепился за скомканное пятно красных одежд, что сопело у самой двери. Хуа Чэн казался таким крошечным, съежившись на низеньком кресле, обхватив ноги тонкими руками и уронив голову на колени. Его плечи конвульсивно вздрагивали, дышалось рвано, словно его сон был кошмаром, от которого он тщетно пытался пробудиться.              — Потери были, но не столь катастрофичны, как можно было ожидать в этой ситуации. Мо Сюаньюй и Цинсюань сейчас осматривали каждого вернувшегося, и ища следы укусов. — Голос Ванцзи звучал приглушенно, словно издалека, но Се Лянь все равно уловил каждое слово.              — Хорошо, — прошептал Се Лянь, опуская взгляд. — Мне жаль… Я был недостаточно бдителен.              — Се Лянь! — голос отца, словно удар кнута, прервал поток сожалений. Генерал поднял глаза, встретив суровый взгляд Главы. — Виновен лишь тот, кто посеял эту смуту в нашем доме. И он будет найден, и выброшен отсюда, как гнилой плод, прежде чем успеет осознать свое падение. Каждый, кто хоть малейшим образом причастен к этому мятежу, понесет заслуженное наказание.              — Отец!              — Ни слова больше. Я намеревался изгнать их из Сильвефорта в ту же секунду, как они переступят его порог, лишив навсегда возможности вернуться. Но твои братья убедили меня, опасаясь, что тебе это причинит боль и твоя жертва окажется… — отец запнулся, на мгновение смолкнув, — … напрасной.              Се Лянь лишь кивнул, не находя в себе сил возразить. Атмосфера здесь давила на него, подобно грузу. Он отчаянно жаждал бежать, спрятаться в тишине. Внезапно ощутив тепло чужой руки, сжавшей его ладонь, генерал изумленно поднял взгляд. К его кровати подошел Сичэнь. Несмотря на усталость, залегавшую тенью под глазами, в них все еще горел огонь надежды. Его брат, неисправимый оптимист, упрямо искавший луч даже в кромешной тьме, сейчас казался слабым, но таким необходимым маяком. Последней искрой надежды, что вот-вот грозилась угаснуть в сердце Се Ляня.              — Мы с Вэй Ином сделаем все возможное, чтобы как можно скорее найти лекарство. Держись, А-Лянь. Не смей терять надежду.              Се Лянь прекрасно знал, что значит «сорваться». Лань Хуань рассказывал ему о мучительной трансформации в тона. До тех пор, пока человек не попробует крови здорового, была надежда на спасение. Но заражение через прямой контакт, через укус, происходило гораздо быстрее, чем в случае с Вэй Ином. Сколько времени у них осталось?              — Меня нужно изолировать, — прохрипел Се Лянь. — Я не знаю, как поведу себя, когда начнется стадия голода.              Отец хотел было возразить, но в последний момент промолчал, осознавая правоту сына. Сичэнь поджал губы, в уголках которых затаилась горечь, но все же ответил:              — Это будет правильно. Но помни, что это ненадолго. Мы все сделаем, чтобы все исправить…              — Хуань! Ты не ведаешь, что говоришь! — Цзюнь У рухнул в кресло, словно подкошенный, ладони закрыли лицо, скрывая отчаяние. От внезапного грохота Мо Сюаньюй, испуганно вздрогнув, едва удержался на стуле, и лишь рука Ши Цинсюаня спасла его от падения. Серые глаза мелко забегали, ища ответы в лицах Главы и врача, не понимая, что случилось. Цинсюань, молча, крепче прижал мальчика к себе, заслоняя его от шума, закрывая уши.              Словно поняв, что так нужно, Сюаньюй зажмурился и сильнее прильнул к Ши Цинсюаню.              — Я прекрасно осознаю, что говорю, — отрезал Сичэнь ледяным тоном, даже не удостоив отца взглядом, — А тебе бы не помешало больше доверять собственным детям.              — Ты…!              — Отец, успокойся. Сейчас не время, — Ванцзи, приблизившись к Главе, преградил путь к брату.              — Истерикой делу не поможешь, — поддержал Хэ Сюань, — Нам нужно лишь стараться помочь Сичэню и Вэй Ину всем, чем можем. И дать Се Ляню отдохнуть. Твои вопли уже изрядно вымотали его.              За напускной грубостью Хэ Сюаня скрывалось искреннее волнение за брата. Он всё еще не мог до конца осознать, что горе коснулось и его семьи.              Отцу потребовалось время, чтобы совладать с бушующими в душе эмоциями и обрести подобие спокойствия. Он поднялся с кресла, словно тень, скользя к кровати сына.              — Простите меня, я… — Глава глубоко вздохнул, веки его сомкнулись в безмолвной молитве, и он продолжил: — Не уберег… Не сумел защитить.              Взгляд его, полный боли и надежды, скользнул с Се Ляня на Сичэня:              — Я верю в твою силу, сын мой. И достану всё, что только может тебе понадобиться. Любой ценой.              Лань Хуань, в ответ кивнул отцу, и в его взгляде промелькнуло тепло, на лице расцвела слабая, но искренняя улыбка.              — Му Цин и Фэн Синь рвутся к тебе, но сейчас слишком много дел, они стараются заменить тебя, как могут. Обещали прийти позже. Если им не удастся навестить тебя сегодня, боюсь, они устроят еще один бунт.              Уголки губ Се Ляня тронула слабая улыбка, и атмосфера в комнате ощутимо потеплела.              — Я буду ждать их.              Се Лянь не мог сломаться. Он не мог оставить свою семью, своих верных друзей. Он будет держаться, даже если это значило гореть заживо в пламени отчаяния.              Десять минут тянулись мучительно долго, но вот, наконец, последний посетитель покинул скромную обитель Се Ляня, даруя ему хрупкое перемирие с самим собой. Едва дверь за ним закрылась, взгляд генерала невольно упал на Хуа Чэна, который, казалось, и не смыкал глаз вовсе. Он сидел тихо, словно хищник, затаившийся в ожидании уединенной беседы. Спрыгнув с кресла, юноша нетвердой походкой приблизился к кровати Се Ляня и бережно опустился на ее край. Его прохладная ладонь, словно ища спасения, нашла теплую руку Се Ляня, сжимая ее в безмолвной, но такой необходимой поддержке.              Когда они остались наедине, тишина обрушилась на них, как погребальная плита. Взгляд Хуа Чэна, обжигающий и неумолимый, пригвоздил к себе забинтованную руку Се Ляня — напоминание о ране, которая, он знал, никогда не заживет до конца. Он сверлил повязку взглядом, пока тягостное молчание не разорвал тихий зов:              — Сань Лан, — прозвучало едва слышно. Се Ляню потребовалось несколько попыток, прежде чем взгляд Хуа Чэна поднялся и встретился с его глазами. В черном омуте генерал разглядел бушующее море противоречивых эмоций, но над всеми властвовала ярость. Испепеляющая, всепоглощающая, она затмевала собой все остальное. Хуа Чэн хмурился, губы его были плотно сжаты в тонкую линию, а руки вцепились в поручни кровати, словно он боялся, что не сможет совладать с собой. Дыхание его было рваным, прерывистым, и в этой сдержанности чувствовалась такая клокочущая ярость, что Хуа Чэн казался бомбой замедленного действия. Злость его была почти осязаема, но направлена она была не на того, кто стоял перед ним.              Се Лянь знал, что гнев Хуа Чэна направлен на себя. На свою беспомощность, на невозможность предотвратить случившееся. Он чувствовал его боль, отраженную в собственных страхах. Се Лянь наклонился вперед, преодолевая разделявшее их расстояние, и осторожно коснулся его руки.              — Сань Лан, все в порядке, — тихо проговорил он, надеясь успокоить бушующую бурю. — Я здесь.              Прикосновения Се Ляня были робкими, полными мольбы, но словно натыкались на глухую стену. Ярость, клокотавшая в Хуа Чэне, не утихала, а, казалось, лишь разгоралась с каждой секундой.              — Я не мог поступить иначе, — прошептал Се Лянь, — они были беззащитны…              — Сами виноваты! — прорычал Хуа Чэн. — Никчемные глупцы, сами себе вырыли могилу, а теперь ты ляжешь в нее вместо них!              Слова, словно плети, хлестнули Се Ляня, заставив его болезненно вздрогнуть. Он знал, что его ждет, но мысль о скорой смерти все еще казалась нереальной, чуждой.              — Это мой долг. Они бы погибли, Сань Лан.              Хуа Чэн вскинул на Се Ляня взгляд, полный пепла и ярости, и усмехнулся. В его усмешке не было и тени веселья, лишь горькое презрение.              — Сдохли бы, туда им и дорога.              Се Лянь покачал головой, отказываясь принять эти слова. Его сердце всегда принадлежало слабым и нуждающимся, он готов был отдать за них жизнь, броситься в самое пекло. Это было неотъемлемой частью его сущности.              — Сами беду на себя накликали, — прошипел Хуа Чэн, так сильно сжимая поручень кровати, что Се Ляню почудилось, как металл взмолился от боли.              — Ты прав, в этом есть их вина. Но ты ведь тоже защищал их. Это то, что мы делаем.              Хуа Чэн отмахнулся, зло сверкнув глазами.              На какое-то время Хуа Чэн замолчал, собираясь с силами, пытаясь обуздать бушующие внутри эмоции. Его била мелкая дрожь, дыхание стало прерывистым и тяжелым. Се Лянь не знал, как успокоить его, никогда прежде не видя его в таком состоянии.              Се Лянь приблизился, желая обнять его, но замер, не решаясь. Ярость, исходящая от Хуа Чэна, была осязаемой, обжигающей.              — Сань Лан, пожалуйста, выслушай меня, — тихо произнес он, стараясь не провоцировать новую вспышку гнева. — Я знаю, тебе больно. Но я не мог поступить иначе. Это то, кто я есть. Я не могу просто стоять в стороне, когда люди нуждаются в помощи.              Хуа Чэн отвернулся, устремив взгляд в стену, словно там он мог найти ответы. Его плечи вздрагивали. Неожиданно он вскочил, и из груди его вырвалось проклятие, исполненное такой силы и отчаяния, что Се Лянь невольно отшатнулся. Молниеносным движением он сорвал со стола стеклянный стакан и с дикой яростью обрушил его на стену. Звон разбивающегося стекла разорвал тишину комнаты, а осколки окрасили пол. Хуа Чэн замер, обуреваемый всепоглощающей яростью, ища выхода своей невыносимой боли. Руки его дрожали в бессильной попытке унять бушующее внутри пламя. В глазах полыхал адский огонь, взгляд алчно пожирал осколки, усыпавшие пол подобием трагичных, рухнувших звезд. Пальцы сжались в кулаки до побелевших костяшек, острая боль пронзила их, а сквозь кожу проступила кровь. Но он не чувствовал физической боли — лишь неумолимая ярость, хищным пламенем охватившая его изнутри и выжигающая дотла.              — Плевать я хотел на этих жалких ублюдков! Пусть хоть сейчас идут на верную смерть, мне нет до них дела. Я защищал тебя, только тебя и никого больше. И даже здесь оказался бессилен.              Се Лянь, потрясенный, наблюдал за этой неистовой вспышкой, столь чуждой обычно сдержанному Хуа Чэну. Ему никогда прежде не приходилось видеть на его лице подобного — лишь невозмутимость, нежную улыбку или лукавый огонек, танцующий в глубине зрачков. Сейчас же в них клокотала буря, грозящая поглотить его целиком.              Се Лянь редко сталкивался с проявлениями ярости; в его окружении преобладали люди невозмутимые, чье терпение казалось неиссякаемым. Сейчас же он чувствовал себя беспомощным, понимая, что никакие слова не способны унять бурю, бушующую в Хуа Чэне. Обещать, что всё вернётся на круги своя, значило бы солгать. Хуа Чэн, словно раненый зверь, метался по комнате, в отчаянии запуская пальцы в волосы и бормоча что-то невнятное. Се Лянь, не теряя времени на раздумья, решил довериться лишь велению сердца. Превозмогая боль, пронзившую тело при подъеме с кровати, он упрямо направился к юноше. Тот, заметив его приближение, застыл, взгляд устремился в стену за спиной Се Ляня.              Генерал подошёл вплотную, заключая лицо Хуа Чэна в прохладные ладони. Нежно поглаживая кожу вокруг глаз большими пальцами, он пытался успокоить его. Хуа Чэн замер под этими прикосновениями, словно окаменев, избегая взгляда, боясь, что одно неверное движение глаз — и буря разразится с новой силой. Его руки, робко поднявшись, коснулись запястий Се Ляня, бережно оглаживая свежие бинты. Хуа Чэн, закрыв глаза, жадно вдохнул его запах. Трепетное касание обнажённой кожи вызвало лёгкую дрожь у Се Ляня.              Прикосновения к лицу стали для Хуа Чэна чем-то привычным, почти обыденным, хотя порой он всё ещё вздрагивал, не в силах полностью унять волнение. Их отношения пока не выходили за рамки поцелуев и невинных касаний сквозь одежду. Се Лянь верил, что впереди у них целая вечность, чтобы изучить каждый уголок души друг друга, развеять все страхи и победить терзающие сомнения. Горькая усмешка тронула его губы. В этом он тоже оказался не прав.              — Я буду с тобой, даже когда тебя запрут, — слова Хуа Чэна звучали как неотвратимое обещание, не терпящее возражений. Его разноцветный взгляд, словно прожигая, устремился на Се Ляня, подтверждая сказанное безмолвно и отчаянно. — Когда тьма сгустится вокруг тебя, я буду твоим светом.              Се Лянь покачал головой, пытаясь отмахнуться от нахлынувшего чувства.              — Это опасно, Сань Лан. Я могу причинить тебе боль, не желая того.              — Плевать, — юноша сглотнул, и в голосе его прорезалась неприкрытая отчаянная решимость. — Если… если ты погибнешь, мне незачем оставаться в этом мире. Я уйду следом.              Дрожь пронзила Се Ляня до самых костей. Эти слова, эхом отозвавшиеся в каждой клеточке его существа, казались признанием, глубиной превосходящим саму любовь: обещанием вечности, скрепленным кровью и душой.              Вместо слов Се Лянь чуть наклонил голову к Хуа Чэну, касаясь его лбом своего. Он прикрыл глаза, пытаясь унять бешеное биение собственного сердца, что грозило вот-вот вырваться из груди. Одна из рук Хуа Чэна скользнула вверх, завлекая ладонь Се Ляня в плен и отводя от его лица. Слегка отстранившись, генерал увидел, как Хуа Чэн повел его руку вниз, к вороту своей алой, как кровь, кофта, задержавшись лишь на мгновение на краю. А затем, бесцеремонно проникнув под ткань, твердо прижал ладонь Се Ляня к месту, где отчаянно колотилось сердце. Хуа Чэн не вздрогнул от прикосновения, но в глазах его отразилась невыносимая мука. Ладонь Се Ляня отчетливо чувствовала лихорадочный ритм, почти созвучный его собственному. Рука Хуа Чэна крепко сжимала запястье генерала, будто давая немую клятву.                    Из груди Се Ляня вырвался судорожный вздох, а взгляд заметался по комнате, ища спасения.              — Я могу сорваться на тебе… могу не выдержать.              Хуа Чэн вскинул голову, словно пелена внезапно спала с его глаз, и он осознал упущенную деталь. Лицо его стало еще бледнее, в складке между бровей залегла глубокая тень. Но прежде, чем он успел произнести хоть слово, робкий стук в дверь прервал тишину. Ши Цинсюань несмело вошел в кабинет, на его лице застыла робкая улыбка, рука тянулась к лежавшему на столике блокноту с записями.                    — Прошу прощения, что прерываю… — начал лекарь, наклоняя голову вбок, стараясь не смотреть на переплетение рук перед ним. Его взгляд прошелся по осколкам стекла на другом конце комнаты. — Но есть и другая сторона. Хуа Чэн может стать твоим якорем. Когда тебя будет раздирать этот животный голод, его присутствие станет напоминанием о том, ради чего ты борешься. Не даст сорваться, и поможет пережить переход. В этом есть и психологическая сторона.                    На лице Хуа Чэна промелькнуло облегчение, и складка между бровями разгладилась.                    — Значит, я останусь с тобой.              Се Лянь вздохнул, признавая логику в словах друга. Зная свою натуру, он понимал, что ему действительно необходимо будет напоминание, чтобы выстоять в борьбе с самим собой.              

✧ ✧ ✧

             Ши Цинсюань, словно вихрь, ворвался в комнату, вскинув над головой блокнот. Последние часы были посвящены изматывающим размышлениям о состоянии Вэй Ина. До рокового «преображения» оставалось около четырёх томительных часов заточения. Вэй Ин отчаянно цеплялся за любую возможность отвлечься, лишь бы не дать мыслям вернуться к неизбежному. К тому, кем он станет. Он тщетно пытался расслабиться, но тело оставалось напряжённым. В голове клубились обрывки мыслей, болезненные воспоминания и страхи, терзая его. Он боролся с ними, запирал в клетку разума, понимая, что рано или поздно они вырвутся на свободу.              Перед глазами мелькали встревоженные лица Сичэня и Цинсюаня — последний примчался сюда, как только убедился, что последний человек в Форте не заражен. Вэй Ин терялся в догадках, когда тот успел отдохнуть, но его нескончаемая энергия и поток вопросов не переставали удивлять Усяня.              Известие о том, что Се Лянь укушен, обрушилось на Вэй Ина с сокрушительной силой. Если его собственный вирус пожирал его медленно, то Се Ляню грозило сгореть за считанные часы. Одна мысль о его возможной участи внушала леденящий ужас. Невидимая угроза косила их одного за другим, не оставляя ни единого шанса на спасение. Се Лянь… чистый, добрый, всегда ставивший чужую боль выше своей, обреченный погибнуть от рук тех, кому он так самоотверженно служил. В этом они были так похожи. Снова приблизился Сичэнь, наклоняясь к лицу Вэй Ина:              — Какие-нибудь симптомы?              Вэй Ин покачал головой. Он не чувствовал ничего, кроме затрудненного дыхания, мучительной жажды и голода, но не того, о котором вещали в новостях. Вэй Ин не ел уже больше суток, и сигналы тела были очевидны. Он силился анализировать ситуацию трезво и объективно, насколько это было возможно в его состоянии. Каждую деталь нужно было описать максимально чётко, чтобы хоть как-то помочь коллегам в борьбе с вирусом. Облизнув пересохшие губы, Вэй Ин поморщился. Тело словно налилось свинцом от неудобной позы, но он не мог позволить себе изменить её — силы нужно было беречь.                    — Осталось три часа двадцать минут, — пробормотал Ши Цинсюань, бросив взгляд на часы, и снова углубился в записи, параллельно переговариваясь с Вэнь Цин. Что бы они ни обсуждали, их мнения совпадали — это читалось в их мимике и жестах.                    Как же Вэй Ину хотелось сейчас оказаться в объятиях Лань Чжаня, но он гнал эти мысли прочь. О Цзян Чэне, о племяннике. Невыносимая боль пронзала его, когда он представлял, как им сообщат о его смерти. Каждый раз, когда разум предательски возвращался к этим образам, глаза наполнялись слезами.                    — Я забыл! — воскликнул Цинсюань, заставив всех в комнате вздрогнуть. — Кислородную маску! Как я мог!                    Он рванулся с места, но Сичэнь мягко остановил его, положив ладонь на плечо. Какую именно маску и зачем, Вэй Ин не хотел знать. Он изо всех сил старался не сомкнуть веки, не говоря уже о том, чтобы задавать вопросы.                    — Ванцзи принесет, не стоит беспокоиться.                    А вот это уже было проблемой. Вэй Ин резко вскинул голову, пытаясь поймать взгляд Сичэня. Он не должен приходить, не сейчас, когда Вэй Ин на грани. Почувствовав на себе настойчивый взгляд, Лань Хуань повернулся к Усяню:                    — Вэй Ин, поспи. Так организму будет легче. Я разбужу тебя через четыре часа.                    Стиснув зубы, ученый закрыл глаза, стараясь набрать в легкие как можно больше воздуха. Голова бессильно упала на сложенные на спинке кресла руки, судорожно сжимающие ткань халата. Он устал бороться. Вэй Ин чувствовал, как Сичэнь не сводит с него взгляда, как изучает каждое его движение, каждую дрожь в теле. Юноша чувствовал, как тело против воли расслабляется, уступая настойчивому зову усталости. Лань Хуань наблюдал за ним с тревогой. Он понимал, что Усянь находится на грани срыва. Несколько дней без сна, постоянное напряжение и чудовищный груз ответственности могли сломить любого.              

✧ ✧ ✧

             Это было мучительнее любого пробуждения. Голос настойчиво терзал сознание, пока Вэй Ин не разомкнул веки. Сухие, словно выжженные солнцем, глаза невольно увлажнились, и влага потекла по щекам обжигающими дорожками. Его выдернули из липких объятий кошмара, пробуждение обожгло желанием вдохнуть полной грудью, но лишь вызвало мучительный кашель. Горло драло и Вэй Ин отчаянно боролся с желанием кашлять сильнее. Перед глазами возникло встревоженное лицо Ванцзи, и по телу Вэй Ина пробежала дрожь. Какой невыносимый страх — стать монстром в его глазах. Ногти впились в ладони, оставляя багровые полумесяцы, — видеть ту муку, что плескалась в янтарных омутах Лань Чжаня, было почти так же невыносимо, как и собственная тщетная попытка вдохнуть полной грудью.              — Вэй Ин, как ты?              Тот лишь пожал плечами. Он чувствовал себя так же невыносимо, как и перед тем, как забыться сном.              За спиной Ванцзи послышалось легкое копошение, приглушенный шепот. Сичэнь шагнул к брату, и в его взгляде мелькнула слабая надежда.              — Я понимаю, тебе сейчас очень тяжело, но Вэй Ин, пожалуйста, сделай повторный анализ крови. Нужно посмотреть, что происходит с вирусом.              Резко кивнув, Вэй Ин дал себе несколько мгновений, чтобы собрать жалкие остатки сил. Оттолкнувшись руками от кресла, он коснулся ногами пола, не решаясь сразу встать. Перед глазами поплыли черные круги, и часто проморгавшись, Вэй Ин поднялся со стула, пошатываясь и судорожно хватаясь за стену.              — Вэй Ин! — Взволнованный голос Лань Чжаня, полный отчаяния, заставил ученого медленно повернуться в его сторону. В глазах Ванцзи плескался неподдельный испуг, а ладони отчаянно тянулись к стеклу, желая помочь. Вэй Ин выдавил из себя измученную улыбку — лишь бледное подобие прежней — и продолжил свой путь.                    Набор для анализа крови ждал его у микроскопа. С быстротой отточенных движений, он провел все необходимые манипуляции и поместил предметное стекло под линзу, медленно наклоняясь к окуляру. Глаза отказывались фокусироваться, и Вэй Ину потребовалось неимоверное усилие, чтобы вернуть им подобие четкости.              — Прошло ровно трое суток и три часа, — послышался голос за спиной, — Вэй Ин?              Первая мысль была почти нереальной: зрение обманывает. Он с силой надавил на глаза ладонями, пока перед взором не вспыхнули калейдоскопичные узоры, затем энергично протер их ребром ладони и вновь склонился над микроскопом.              — Не понимаю, — прохрипел он, — не вижу… Ничего не вижу.              — Что случилось?              В полном смятении Вэй Ин откинулся на стол, роняя голову на грудь. Подняв взгляд, он встретил множество вопрошающих лиц, но слова, которые рвались с языка, казались безумными.              — В моей крови ничего нет. Ни следа вируса.              Словно ожидая этого признания, Сичэнь кивнул брату, и тот мгновенно извлек со стола кислородную маску, в то время как Хуань активировал герметичную дверь. Вэй Ин не успел сделать и шага от стола, как его подхватили сильные руки, а знакомый запах сандала окутал теплым, успокаивающим коконом. К лицу прижали маску, и как только живительный кислород наполнил легкие, его сотряс мучительный кашель. Рука Лань Чжаня мягко поглаживала спину, шепча успокаивающе:              — Старайся дышать медленно.              Сквозь пелену кислородного голодания Вэй Ин услышал ободряющий голос, но ноги вдруг предательски подкосились, и, если бы не Ванцзи, он рухнул бы на пол.              Желание жадно глотать воздух душило, но Вэй Ин изо всех сил старался следовать указаниям. Ванцзи вынес его из ненавистной темницы, и из груди Усяня невольно вырвался рыдающий вздох облегчения — он действительно вышел оттуда, избежав ужасной участи превращения в Тона. Яркий свет резанул по глазам, заставляя зажмуриться. Ощущение слабости сковывало все тело, словно после тяжелой болезни. Вэй Ин чувствовал, как его несут, и этот факт, не смотря на облегчение, вызывал странное смущение. Он, казалось, разучился ходить.              Лань Чжань, услышав судорожные всхлипы, прижал хрупкое тело еще крепче, утонув лицом в темных волосах. Он никогда бы не признался даже себе, что в этот момент сам был готов расплакаться от захлестнувшей волны облегчения.              — Несите его ко мне в кабинет, — скомандовал Цинсюань, метаясь по комнате и лихорадочно собирая что-то в медицинскую сумку.              — У него действительно иммунитет, — словно не веря своим глазам, прошептала Вэнь Цин, прикрывая рот рукой и глядя на Вэй Ина, как на чудо света. — Но как это возможно?              Остановившись у двери, целитель повернулась, одаривая Вэй Ина долгим, нечитаемым взглядом.              — Бета-блокаторы. Он принимает их на протяжении большей части жизни. Вероятно, они способствовали созданию антител, уничтоживших вирус в организме. Это лишь мое предположение, но оно имеет право на существование.              — Как… — прохрипел Вэй Ин, слегка отстраняясь от груди Ванцзи, — как я не умер от нехватки кислорода за все эти дни?              Взгляд Вэй Ина устремился к Сичэню, но тот лишь одарил его загадочной улыбкой, избегая прямого зрительного контакта, словно скрывая нечто важное.              — Думаю, тебе необходимо навестить Цинсюаня и как следует отдохнуть. Когда придешь в себя, работы будет невпроворот.              Вэй Ин, не возражая, лишь коротко кивнул, однако в глубине души поклялся непременно выведать правду у Сичэня при первой же возможности. Но мысли его неумолимо возвращались к одному человеку:              — Мы сможем помочь Се Ляню?              Врачи обменялись нервными взглядами, затаив дыхание в ожидании решения Хуаня. Воцарилась тягостная тишина, пока тот, наконец, не произнес, излучая уверенность:              — У меня есть веские основания полагать, что твоя кровь может стать противоядием.