Силверфорт

      — Сделай хоть что-нибудь! — Ши Цинсюань вцепился в ткань на груди Хэ Сюаня, словно пытаясь вложить в эти слова всю свою отчаянную мольбу.              Весть о заточении и заражении Вэй Ина обрушилась на него, словно удар грома. Он замер, будто окаменев от ужаса, пытаясь вместить в себя неотвратимость скорой гибели пациента. Врач, казалось бы, должен был привыкнуть к смерти, научиться принимать бессилие перед ней. Но это было другое. Вэй Ин не угасал от болезни — его сердце горело в агонии, и эта мука медленно пожирала его изнутри. Ши Цинсюань знал, что он не доживет до полного превращения, что истощенное тело просто не выдержит «трансформации». Бессилие разрывало его на части. Он не был в состоянии что-либо сделать.              Вэй Ин был обречен. Ни лекарства, ни успокоительное не могли проникнуть в его темницу — он медленно угасал, превращаясь в тень себя прежнего, в монстра, порожденного отчаянием. Цинсюань пытался достучаться до Хэ Сюаня, донести до него эту неотвратимую правду, но лицо мужчины оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня. Цинсюань понимал, что эта маска безразличия лишь скрывает бушующую внутри него бурю: Хэ Сюаня разрывает на части осознание вечного несчастья брата, тоска по утраченной любви. Он знал, что боль Сичэня, ведь ему предстоит стать свидетелем полного разрушения Цзян Чэна, когда тот потеряет брата навсегда. Эта трагедия, словно ядовитые корни, расползалась, отравляя жизни самых дорогих ему людей.              — Как ты собираешься передать ему лекарства? Вход туда закрыт абсолютно для всех.              Цинсюань лишь покачал головой, отступая от Хэ Сюаня и вновь погружаясь в хаос своих ящичков. Наконец, он извлек оттуда небольшой флакон и, сделав глубокий вдох, поднес его к лицу облаченного в черное мужчины. Хэ Сюань молча вскинул бровь, вопрошая одним лишь взглядом, заставляя Цинсюаня закатить глаза.              — Любимый мой, — с напускной игривостью воскликнул он, а затем тяжело вздохнул, — эта комната оснащена системой вентиляции, верно?              Хэ Сюань кивнул, продолжая настороженно слушать.              — Я могу ввести лекарство в организм Вэй Ина через кислород! Хэ-сюн, без кислорода он не протянет и дня, погибнет, и все наши усилия обратятся в прах! Его больное сердце просто не выдержит такой нагрузки, пойми же! Я обязан хотя бы немного облегчить его страдания. Я не могу стоять за стенами и спокойно смотреть, как он погибает!       Хэ Сюань едва не сорвался, готовый отмахнуться и прорычать, что это не его забота, но вовремя прикусил язык. Сейчас ляпнуть такое было бы верхом идиотизма. Цинсюань — слишком добр для ремесла врачевателя, его сердце слишком мягко и переполнено любовью к людям, чтобы ежедневно наблюдать их угасание. Но он всем своим существом стремился сократить число смертей до минимума и преуспевал в этом, блистательно, как однажды признал Хэ Сюань, и в том не было ни капли лжи.              — Прошу, сходи к отцу вместе со мной, позволь мне хоть чем-то помочь, — голос его сорвался до шепота, от которого у Хэ Сюаня по спине пробежал холодок. Он зажмурился, лишь бы не видеть эти молящие, полные отчаяния глаза. Голос Цинсюаня дрожал, выдавая бурю чувств, клокочущих внутри, и все они, словно яд, разъедали Хэ Сюаню душу, вызывая дикое желание разнести все в щепки: надломленный, слабый, почти угасший.              Он ненавидел видеть Цинсюаня таким. Всегда старался разогнать сгустившиеся над ним тучи, вернуть ему прежний, искрящийся солнечный свет, которым тот и являлся. Хэ Сюань шумно выдохнул, вновь приоткрывая поблескивающие золотом глаза.              — Ладно, мы пойдем к отцу, но сначала мне нужно ненадолго заглянуть к Сюэ Яну. Это не займет много времени, мне просто необходимо кое-что обсудить с ним лично. Будь готов через пять минут.              Мимолетный проблеск в глазах Цинсюаня, словно солнечный луч сквозь грозовые тучи, облегчил давящую тяжесть, сковавшую плечи Хэ Сюаня. Цинсюань, окрыленный надеждой, вихрем пронесся по кабинету, в его хаотичных движениях читалась удивительная целеустремленность, — он точно знал, куда заглянуть и что схватить. Дорогу до Сюэ Яна они преодолели в мгновение ока. Тот, расположившись в своей скромной комнатушке неподалеку от школы, был погружен в чтение. Лишь секунда понадобилась ему, чтобы заметить нежданных гостей, и самодовольная ухмылка расцвела на его лице так же стремительно, как и хищный огонек зажегся в глубине алых глаз. Он казался диким зверем, притаившимся в ожидании, — обманчиво безобидным, пока не заглянешь в этот багровый омут.              — Так-так, кто же это к нам пожаловал, — промурлыкал Сюэ Ян, грациозно выскользнув из кресла и стремительно сокращая разделявшее их расстояние.              Его манера поведения могла испугать кого угодно, но Хэ Сюань слишком хорошо знал Сюэ Яна, чтобы реагировать иначе, чем бесстрастным равнодушием. А вот Цинсюань заметно напрягся за его спиной, судорожно вцепившись в ткань чужой одежды и робко выглядывая из-за широкой спины лишь одним встревоженным глазом.              — Чэнмэй, хватит кривляться. Поприветствуй, наконец, наших гостей как следует.              Неожиданно появившийся Сяо Синчэнь излучал грацию и невозмутимость, присущие лишь ему: высокий, с чуть приподнятым подбородком и едва уловимой улыбкой, он внушал безграничное уважение и доверие всем, кто его знал. На удивление, это действовало даже на Сюэ Яна. Тот заметно стушевался, но улыбка не исчезла, скорее теперь она казалась не оскалом, а искренней радостью при виде вошедшего. Глаза юноши опустились к полу, а голова склонилась набок, словно в тихом извинении. Хэ Сюань и Цинсюань, увидев даочжана, почтительно поклонились.              — Прости, даочжан. Впредь буду вежливее.              Сяо Синчэнь лишь хмыкнул, давая понять, что нисколько не верит этим словам, и покачал головой. Переведя взгляд на Хэ Сюаня и Цинсюаня, он поклонился и произнес:              — У меня сейчас урок, поэтому прошу вас, господа, если он что-то натворит, обращайтесь ко мне.              — Как скажете, даочжан Сяо Синчэнь, — ответил Хэ Сюань, бросив на юношу недовольный взгляд, когда тот закатил глаза и прислонился к стене. С уходом даочжана доброжелательная улыбка Сюэ Яна не превратилась в хищный оскал, а сменилась скучающим выражением, которое, по крайней мере, не пугало Цинсюаня.              — Чем обязан сыну Главы и его невесте?              — Эй! — возмутился Цинсюань, что вызвало у Сюэ Яна смех. Рука Хэ Сюаня взметнулась, словно желая оградить Цинсюаня от дурной энергетики, а затем, обогнув его голову, легла на плечи, притягивая его к себе. Цинсюань готов был замурлыкать от удовольствия, если бы не ситуация и посторонний в комнате.              — Забавно выходит, — протянул Сюэ Ян, вновь плюхаясь в продавленное кресло. — Меня ты сторонишься, дрожишь как осиновый лист, а сам якшаешься с Хэ Сюанем! Он же ходячий кошмар! Я хоть разговариваю иногда.              — А лучше бы молчал, — отрезал Хэ Сюань, надвигаясь на Сюэ Яна. — Мне нужно, чтобы ты выудил любую информацию об одном человеке.              Сюэ Ян подался вперед, по-птичьи склонив голову набок, словно оценивая просьбу. Его взгляд блуждал по потолку в поисках ответа, а затем резко метнулся к Хэ Сюаню.              — И как, по-твоему, я это сделаю? Интернет теперь — неслыханная роскошь, днём с огнём не сыщешь. Тем более в этом забытом богом подземелье. Где мы вообще, чёрт возьми, находимся?              Ши Цинсюань поник, услышав отказ, словно понимал всю важность задания. Но, бросив взгляд на возлюбленного, он увидел, что того это ничуть не смутило — лишь сильнее нахмурило и без того угрюмое лицо. Хэ Сюань, недолго думая, схватил Сюэ Яна за шиворот, приподнимая вместе с креслом. Тот недовольно зашипел, оскалился, словно дикий кот, загнанный в угол, но огрызаться не стал, лишь процедил:              — Ладно, босс, понял. Без паники.              — Именно, — процедил Хэ Сюань, отпуская Сюэ Яна. — Когда тебя останавливало отсутствие сети или интернета, а?              Тот самодовольно хмыкнул. Никто не вызывал у Цинсюаня столь противоречивых чувств: отталкивающий тип, готовый вцепиться в горло за косой взгляд, но в то же время готовый помочь, если того потребуют обстоятельства. Но менее пугающим, как отметил для себя Ши Цинсюань, это его отнюдь не делает.              — Сделаю, босс. Будет готово через час. Только скажите имя.              Хэ Сюань не стал тянуть.              — Лин Вэнь. Мне нужно абсолютно всё. От колыбели и до последнего дня, до той роковой катастрофы. Всех родственников, каждого, кто хоть однажды пересёкся с ней.              Сюэ Ян, почувствовав исходящую от этих слов ледяную злость, словно предвкушая кровавую расправу, одарил пространство жуткой ухмылкой. Задание со звёздочкой, обещавшее стать увлекательным, и в котором он отчаянно жаждал принять участие. У Цинсюаня по спине пробежали мурашки, и он лишь с облегчением осознал, что стоит на одной стороне с этими двумя демонами.

      ✧ ✧ ✧

      Привалившись к стене, отделявшей его от Вэй Ина, Цзян Чэн просидел уже несколько мучительных часов. Как бы ни было безответственно бросать работу в такое смутное для Форта время, он не мог поступить иначе. Не мог оставить брата наедине с самим собой, не мог позволить страху поглотить его. Он знал, как Вэй Ин боялся остаться один, когда холодное дыхание смерти вновь касалось затылка. Цзян Чэн понял это еще в тот день, впервые переступив порог больницы, когда череда обследований завершилась безжалостным вердиктом. Теперь Вэй Ин почти не говорил, его кожа приобрела землистый оттенок, утратив всякое сходство с живой; глаза, воспаленные, налитые кровью, невольно источали слезы; потрескавшиеся губы лихорадочно ловили остатки воздуха.              Цзян Чэн не переставал говорить с братом. Вэй Ин был слишком слаб, чтобы двигаться, просто сидел на полу, прислонившись к холодному стеклу; молчал, и уже дважды проваливался в беспамятство. Видя его страдания, Цзян Чэн и сам был готов сорваться в безумие, уйти вслед за ним в небытие. Лишь мысль о племяннике удерживала его на краю пропасти. Он ежеминутно прислушивался к дыханию Вэй Ина по ту сторону стены, вглядывался, поднимается ли грудь, дрожат ли веки, давая понять, что он еще жив.              — Вэй Ин, я дал обещание Цзинь Лину, — начал Цзян Чэн, и голос его был тих, но он знал, что брат услышит каждое слово, — что его старший дядя выздоровеет и вернется к нему.              Вэй Ин откликнулся движением, превозмогая слабость. Лишь едва заметно дрогнуло плечо, и он предпринял отчаянную попытку приподнять голову, чтобы увидеть Цзян Чэна. На это ушло бесконечно много времени. В уголках губ заиграла мучительная, дрожащая улыбка, а по щекам потекли слезы, но Цзян Чэну померещилось, что он кивнул. Слабая, еле заметная поддержка.              — Скоро все наладится. Ты восстановишься, окрепнешь, выберешься даже из этой проклятой дыры, — Цзян Чэн запнулся, на мгновение, сомкнув веки, чтобы укротить бурю эмоций, грозившую вырваться наружу. — Стремись достичь невозможного, помнишь? Так что у тебя нет другого выбора, кроме как выжить.              Раздалось приглушенное копошение, и, борясь с невыносимой ломкой и всепоглощающей слабостью, Вэй Ин повернулся лицом к Цзян Чэну. Его лицо исказила гримаса боли, руки била мелкая дрожь, а сквозь стиснутые зубы прорывалось болезненное шипение. Первым побуждением Цзян Чэна было броситься на помощь, приподнять и поддержать, но его ладони натолкнулись на холодную, непреодолимую преграду стеклянной стены, и он выругался сквозь зубы. Как легко было забыть, что в этой ситуации он бессилен, что даже дотянуться брата не в его власти.              Вэй Ин был не в силах вымолвить ни слова, лишь одними пересохшими губами беззвучно проговорил ответ. Цзян Чэн едва различил на потрескавшейся поверхности безмолвное согласие. Цзян Чэн заговорил, тихо шепча Вэй Ину бессвязные, совершенно неважные вещи, рассказывая о забавных моментах с Сичэнем, об уроках Цзинь Лина — уверенный, что даже в полузабытьи брат его слышит. Он так увлекся своим рассказом, так пристально всматривался в лицо брата, ловя малейшее движение его вздымающейся груди, что не услышал вошедшего Лань Сичэня. Тот замер в дверях, будто собираясь развернуться и уйти, чтобы не мешать. Лань Хуань выглядел таким удрученным, таким виноватым, словно не вовремя вторгся в этот проникновенный, личный момент между братьями. Застыв у стола, стараясь не шуметь, Хуань едва слышно окликнул его, после чего Цзян Чэн чуть повернул голову к Сичэню. Тот окинул его уставшим взглядом и тяжело вздохнул: если Лань Хуань пришел сюда, значит Ваньинь просидел здесь непозволительно долго.              Заметив Сичэня, Вэй Ин едва заметно моргнул в знак приветствия, на что Сичэнь отозвался слабой, натянутой улыбкой. Как и всем близким Вэй Усяня, ему было невыносимо заходить сюда, видеть угасшего, словно надломленного человека, обычно столь лучистого и полного жизни. Не успел Сичэнь открыть рот, как из комнаты, где лежал Вэй Ин, донеслось тихое, зловещее шипение. Из еле заметной решетки, вмурованной в угол, струился полупрозрачный газ, словно призрачная дымка, мгновенно заполняя собой все пространство. Вэй Ин, казалось, ничего не заметил, вновь погружаясь в беспамятство, отчего Цзян Чэн болезненно поморщился. Со страхом в глазах он взглянул на молчаливого мужчину рядом, но тот успокаивающе коснулся его плеч, слегка сжав их:              — Все хорошо, Ваньинь. Это лекарства, Цинсюань настоял на них для Вэй Ина. И… — Сичэнь перевел взгляд на неподвижного Вэй Усяня и понизил голос до шепота, — они могут попасть в организм только через воздух, поэтому я немного увеличил дозу, добавив то, о чем просил Цинсюань.              — Они не навредят ему?              — Нет, мой лотос. — Сичэнь провел руками вниз по сильным рукам Цзян Чэна, касаясь предплечий, и всмотрелся в пурпурные глаза напротив: покрасневшие от бессонных ночей, воспаленные, словно боящиеся даже моргнуть от отчаяния, измученные, с глубокими тенями под глазами. — Они облегчат его ношу. Немного, но хоть что-то.              Цзян Чэн молча выслушал его, медленно моргнул и с тяжелым вздохом прижался к нему, ища опору. Руки Лань Сичэня мгновенно обвили ослабевшее тело, притягивая к себе. Ладони нежно скользили по сильной спине, а губы коснулись волос. Вдыхая родной, любимый запах, Сичэнь невольно содрогнулся. Что станет с Ванцзи и Ваньинем после смерти Вэй Ина? Как им пережить это горе?              Сейчас Цзян Чэн казался невесомым, податливым, словно изваянным из пластилина, и Сичэню без труда удалось усадить его в кресло. Ваньинь покорно опустился в него, прислонившись к спинке и одарив Сичэня мимолетным, благодарным взглядом. Эта улыбка, редкая, словно цветок, распускающийся лишь для самых особенных, всегда волновала кровь в жилах Сичэня. Осознание того, что он сумел пробиться сквозь броню этого замкнутого и порой грубого человека, завоевать его сердце и стать его опорой, наполняло Хуаня нежным, трепетным теплом. Сейчас он был нужен Цзян Чэну, как воздух, как спасительный берег после долгого шторма.              Опустившись перед Цзян Чэном на колени, Хуань бережно положил ладони на его бёдра, прижавшись к ним лбом. Слова казались бессильными, поэтому Сичэнь старался выразить всю свою поддержку и любовь через прикосновения, в каждом из которых пульсировало его сердце. Спустя мгновение Цзян Чэн подался вперед, поднимая Лань Хуаня на ноги и обхватывая его за талию.              — Не смей преклонять колени передо мной, — прошептал Ваньинь в ткань белоснежных одежд, его голос был приглушен.              — Я думал, тебе нравится, — промурлыкал Лань Хуань, вызывая у Цзян Чэна подобие улыбки — первой за долгое время.              Цзян Чэн понимал, что это лишь отчаянная попытка отвлечь его, бросить спасательный круг в пучину тоски по брату Наклонившись, Сичэнь коснулся губами лица мужчины, словно пытаясь запечатлеть его в памяти. Легкие, трепетные прикосновения разлетались по щекам, скользили по переносице, замирали в складке между бровей и в уголках чуть приоткрытых губ. Отчаянная попытка уберечь, изгнать саму тень надвигающейся беды.              — Госпожа Вэнь должна прибыть с минуты на минуту. Я настоял, чтобы она поведала все известные ей подробности в присутствии Вэй Ина. Он по-прежнему мой коллега и тот, кто пытается уберечь мир от полного уничтожения этим проклятым вирусом. Нужно лишь вернуть его к реальности, но я… — Сичэнь с беспомощной мольбой во взгляде обратился к бесчувственному Вэй Ину, не зная, как поступить правильно.              — Я все сделаю.              — А после ты отдохнешь, — закончил за него Лань Сичэнь, встретив недовольный взгляд. Цзян Чэн уже готов был возразить, вспыхнуть гневом, но Хуань перебил его: — Нет. Даже не пытайся спорить. Поспи хотя бы несколько часов, мой лотос. Ты едва держишься на ногах. В каком виде ты предстанешь перед племянником?              Сичэнь прибегнул к нечестному, но действенному приему. Цзян Чэн лишь плотнее сжал губы, подавив рвущийся наружу протест. Он видел, как Цзинь Лин балансирует на самом краю отчаяния, и понимал, что если и младший дядя будет выглядеть сломленным призраком, мальчик просто не выдержит. Ему необходимо взять себя в руки, найти в себе силы хотя бы создать иллюзию надежды: умыться, сомкнуть глаза хоть на час, натянуть на лицо маску относительного спокойствия.              — Цзян Чэн, любовь моя, — мягко позвал его Сичэнь. Цзян Чэн поднял взгляд, утонув в глубине его заботливых глаз. — Я понимаю, возможно, мои слова сейчас кажутся бессмысленной болтовнёй, но моё сердце чувствует, Вэй Ин выкарабкается. Он силен не только духом, но и телом. Даже в своем нынешнем состоянии, измученный болезнью, он смог продержаться целые сутки… в этой камере, где кислорода почти нет, с вирусом, разъедающим его кровь. Я молюсь за него каждый день.              — Я тоже, — просипел Цзян Чэн, переводя взгляд на брата. — Спасибо тебе, я вечно буду тебе…              — Не стоит благодарности. И в горе, и в радости, помнишь?              — Помню, — прошептал Цзян Чэн, и волна воспоминаний, словно ураган, обрушилась на него: их тайные клятвы под звездным небом, обещания быть рядом несмотря ни на что. — Я приведу Вэй Ина в чувства. Не переживай.              — Тогда я пойду встречу Госпожу Вэнь. Не буду вам мешать.              Цзян Чэн резко кивнул и, развернувшись, направился к стене, за которой, словно в хрустальном гробу, покоился Вэй Ин. Как разбудить его? Как вернуть брата в этот мир? Не зная ответа, Цзян Чэн неуверенно постучал костяшками пальцев по стеклу. Сначала тихо, словно боясь нарушить сон, затем настойчивее, когда никакой реакции не последовало. Сердце бешено заколотилось в груди. Цзян Чэн вглядывался, пытаясь уловить хоть малейшее движение, но грудь Вэй Ина оставалась неподвижной. Паника подступила к горлу, и, повинуясь отчаянному импульсу, Цзян Чэн обрушил на стекло всю силу удара:              — Вэй Усянь! Открой глаза! — голос дрожал, срываясь от страха, а пальцы лихорадочно царапали неподатливую поверхность, словно надеясь прорваться сквозь толщу стекла и дотянуться до плеча брата. — Вэй Усянь…              Не отрывая взгляда от неподвижной фигуры, Цзян Чэн начал шептать молитву, слова которой въелись в память с детства, вымаливая хоть малейший признак жизни. Глаза защипало от непрошеных слез, а внутри поднималась яростная, бессильная злость. Проклятое Убежище! Проклятый вирус! Проклятый мир, который раз за разом вырывал из его жизни самых дорогих людей! Руки вскинулись над стеклом и с новой силой обрушились на преграду. Стекло задрожало от удара, по нему поползла сеть тонких трещин, предвещая неминуемое разрушение. Глаза Цзян Чэна расширились от ужаса, он отпрянул, словно от удара, боясь, что осколки, в случае чего, изранят Вэй Ина. Опустившись на колени, он затаил дыхание, готовый испустить дух, когда веки Вэй Ина затрепетали, словно крылья раненой бабочки, и медленно, мучительно разомкнулись. Серые, затуманенные глаза скользили по окружению, ища источник звука, пока не наткнулись на зловещую трещину. Брови Вэй Ина нахмурились, словно от боли, но в то же мгновение он словно глотнул свежего воздуха, и, собрав последние силы, облокотился на руку, пытаясь отстраниться от стекла.              Цзян Чэну от облегчения захотелось рассмеяться, когда взгляд Усяня, наконец сфокусировавшись, стал укоризненно-недовольным.              — Я думал, ты перестал дышать. — Прошептал он, прильнув лбом к обжигающе-холодному стеклу. — Испугал меня до смерти.              Бледная ладонь, словно цветок, тянущийся к солнцу, медленно и неуверенно поднялась напротив руки Цзян Чэна. На губах Вэй Ина играла слабая улыбка, и щеки, казалось, приобрели более здоровый цвет. Возможно, Ваньиню все это лишь мерещилось, его измученное воображение играло с ним злую шутку. Но он отчаянно надеялся, что его глаза не врут.              — Сейчас сюда приведут медсестру, её нашли в развалинах школы. Она видела начало эпидемии, и, говорят, у неё есть какие-то записи, — брови Вэй Ина взметнулись вверх в предвкушении, — Сичэнь настоял, чтобы она говорила в твоём присутствии. Вот почему я так усердно пытался тебя растолкать.              Не успел он договорить, как раздался писк, возвещающий об открытии двери. Цзян Чэн наклонился к брату и прошептал одними губами:              — Я скоро вернусь. Пожалуйста, держись, Вэй Усянь. Не смей нас покидать, слышишь?              В серых глазах плескалось безмолвное заверение, говорящее больше всяких слов. Голова Вэй Ина слегка склонилась набок, будто спрашивая: «Ты во мне сомневаешься?» Эта немой вопрос вызвал у Цзян Чэна тихую улыбку. В своем брате он никогда не сомневался.       

      ✧ ✧ ✧

      Вэй Ин почти сразу почувствовал необъяснимую симпатию к деве Вэнь. В ней была не только пленительная красота, но и острый, проницательный ум. Она обладала даром видеть мир в мельчайших деталях, кропотливо фиксируя их в своей потертой книжке. Именно благодаря ее заметкам, у них теперь были новые сведенья. С того момента, как она зашла в кабинет, Вэй Ин постарался отодвинуться от треснувшего стекла, чтобы ненароком не упасть на него и не разбить вовсе. С титаническим усилием он поднял своё истощённое тело и, кое-как добравшись до кресла, бессильно откинулся на спинку.              — Именно так я узнала, что первые, видимые невооружённым глазом признаки заражения, а не те, что различимы лишь под микроскопом, проявляются через трое суток и три часа.              Вэй Ину требовалась вся его воля, чтобы не дать векам сомкнуться в тягучем забытье. Он ловил каждое слово Вэнь Цин, повторяя про себя, пока смысл не проникал сквозь пелену тумана в сознании. Вэнь Цин говорила размеренно, четко и громко, с болью наблюдая, как каждое усилие дается юному ученому непомерной ценой. Узнав причину его состояния, она замолчала, погружаясь в глубину его серых, потускневших глаз. Долгая пауза, прежде чем она оторвала взгляд и возобновила рассказ, но уже бережнее, медленнее:              — Мне искренне жаль, Господин Вэй. Если мои знания хоть чем-то помогут, я постараюсь вспомнить каждую деталь. — Вэй Ин одарил ее слабой, но вопреки боли, совершенно искренней улыбкой. Женщина повернулась к Сичэню, застывшему рядом с Вэй Ином, — Случаи иммунитета были. Но, к глубокому сожалению, я не успела установить природу этой устойчивости к вирусу. Я была лишь медсестрой, и доступ ко многим исследованиям был закрыт.              — То, что вы рассказали, уже бесценно, — усталая улыбка тронула губы Сичэня, — вирус проник в кровь Вэй Ина чуть больше двух дней назад.              Вэй Усянь опустил взгляд, тщетно пытаясь вдохнуть полной грудью. Спазм разорвал тишину мучительным кашлем, словно горло пронзили осколки стекла. Он отчаянно сдерживал новый приступ, боясь еще большего вреда. Казалось, в и без того скудном воздухе прибавилось влаги, он перестал обжигать сухой колкостью. Или это его рассудок, устав от страдания, медленно угасал, погружаясь в пучину безумия? Тихий писк, донесшийся с запястья Лань Сичэня, вырвал Вэй Ина из раздумий. Бросив мимолетный взгляд на экран коммуникатора, Хуань скользнул глазами по строкам и тут же вернулся к Вэнь Цин. Но настойчивый адресат не унимался, и вскоре устройство вновь ожило, сигнализируя о новом сообщении.              — Господин Вэй? — раздался голос Вэнь Цин, стоявшей теперь прямо перед Вэй Ином. Ее взгляд изучал его лицо, глаза, руки, словно пытаясь проникнуть в самую суть его состояния. — Вы чувствуете, как иногда ваши руки и ноги немеют? Или вас начинает трясти, будто от озноба?              Вэй Ин медленно покачал головой. В груди саднила боль, в горле пересохло, но ничего из перечисленного Вэнь Цин он не ощущал. Смеяться ему или плакать он не знал. Но это, безусловно, было самым лучшим развитием событий из всех, что он себе представлял. Вэй Ин часто размышлял о том, как наступит его последний час: будет ли он изнывать от мучений или же просто уснет и больше не проснется. Живя с болезнью, что неумолимо влекла его к смерти, Вэй Ин давно свыкся с мыслью о близкой кончине, словно тень неотступно следовала за ним по пятам. Это стало почти рутиной, привычным фоном его существования.              Но сейчас эта мысль холодила кровь, вселяя леденящий ужас: боль и мучения, а если доживет… Превращение в нечто отвратительное, чудовищное, когда разум угаснет во тьме, и он перестанет различать лица друзей и врагов.              — Дело в том, — произнесла Вэнь Цин после долгого, тягостного молчания, — что существует некая зыбкая грань, рубеж, за которым человек окончательно расстается со своей человечностью, перевоплощаясь во что-то иное.              Вэй Ин мгновенно уловил суть её слов. Та самая черта невозврата, после которой сознание меркнет, уступая место первобытному инстинкту. Разрушение всех моральных устоев, полное забвение. Единственная цель — неутолимая жажда, плоть живых, ненасытное стремление поглотить как можно больше, любой ценой. Превращение в Тона. Они с Сичэнем пытались разгадать тайну этой метаморфозы, найти тот роковой триггер, что запускает необратимый процесс, но в их распоряжении были лишь образцы крови, бездушные свидетельства трагедии, а не сами жертвы. Перехватив взгляд Лань Хуаня, Вэй Ин понял — они думают об одном и том же.       — Вам удалось узнать причину, дева Вэнь?              Она резко кивнула, и, набрав в грудь воздуха, с трудом выдохнула:              — Я предпочла бы забыть, какой ценой мне открылась эта тайна. Крови, человеческих внутренностей, я столько не видела за всю свою практику. — Вэй Ин невольно содрогнулся. Он мог лишь гадать, какая бойня творилась в больницах в первые дни. — После проявления первых симптомов организм начинает перестройку. Это мучительный, почти невыносимый для сознания процесс. И после его завершения человек становится…              Слова словно застряли у Вэнь Цин в горле, а в глазах начали собираться непролитые слезы. Вэй Ин опустил голову. То, чему стала свидетельницей эта юная медсестра, навсегда не оставит ее — будет преследовать в кошмарах и наяву. Рана эта будет затягиваться так долго, что едва ли она дождется своего исцеления.              — Тоном. Так мы их называем, — помог Сичэнь, поддерживая девушку и помогая ей опуститься в кресло.              — Тоны, — эхом повторила Вэнь Цин, и в ее взгляде проступила осознанность. — ТОН-98. Название вируса.              — Верно.              Собравшись с силами, девушка кивнула и продолжила:              — Некоторые зараженные погибали прямо в процессе перестройки, не выдерживая нагрузки. Их сердца просто останавливались.              Вэй Ин вздрогнул всем телом и еще ниже опустил голову. Кривая усмешка тронула его губы — девушка только что озвучила приговор, предрекая его будущую смерть. Вэй Ин был уверен: финал будет именно таким. Не пуля в лоб, нет, — остановка сердца, тихая и предательская, без возможности передать коллегам хоть крупицу информации, способной сдвинуть работу с мертвой точки. Но он мог попытаться. Выжать из себя максимум.              — Чтобы процесс трансформации завершился, в организм зараженного должна попасть кровь здорового человека. Именно она — катализатор и завершение.              Вэй Ин и Лань Сичэнь обменялись взглядами, в которых плескалось смутное беспокойство.              — То есть, лишь после того, как зараженный сорвется и насытится плотью здорового, обратной дороги нет? Он навеки обречен стать чудовищем?              — Именно так.              — А если удержаться? Если не позволить крови жертвы проникнуть в его тело? Есть ли шанс?              Вэнь Цин грустно вздохнула, словно хороня надежду, и покачала головой.              — Неизвестно. Мне не доводилось видеть, чтобы кто-то смог преодолеть трансформацию, не причинив вреда живому. Голод и боль настолько невыносимы, что им почти невозможно сопротивляться. В конце концов, даже самый сильный духом сломается.              Вэй Ин, привлекая внимание Сичэня, постучал костяшками пальцев по стеклу. Тот тут же оказался рядом, прислонившись ухом к стене, разделявшей их. С тех пор, как его покинул Цзян Чэн, ему стало чуточку легче дышать, или же ему это лишь казалось.              Едва слышным шепотом, Вэй Ин поделился своей мыслью с Сичэнем, а затем устало откинулся на спинку стула, обессиленный, словно после тяжелого марафона.              — Вэй Ин выдвинул предположение, что до того момента, как произойдет полная трансформация, и кровь здорового не осквернит зараженного, его еще можно спасти. С медицинской точки зрения, что вы думаете об этом, дева Вэнь?              — К сожалению, у меня не так много практики в подобных случаях, но если мыслить логически, то да. Его утверждение кажется вполне правдоподобным. Если бы я могла посоветоваться с квалифицированным врачом, мы смогли бы дать более точный ответ.              — Это вполне осуществимо.              Вэнь Цин вскинула голову, вопросительно изогнув бровь.              — Мы можем пригласить сюда нашего лекаря. Ши Цинсюань — мастер своего дела, и я думаю, вместе вы сможете найти истину.              — Это было бы просто прекрасно.              Было решено пригласить Ши Цинсюаня в секретный отсек как можно скорее. Сичэнь поменял курс своей цели, и теперь, пока этого требуют обстоятельства, они будут пытаться найти лекарство, пока Вэй Ин снова не окажется в строю и они не продолжат путь их экспериментов вместе.              Сичэнь делился с Вэнь Цин результатами их совместных с Вэй Ином экспериментов, крохами знаний, вырванными у первоначальной формы вируса, секретами его жизни вне и внутри организма. Сложный пазл медленно, но верно начинал обретать свою форму. Вэнь Цин не просто устала — она излучала изможденность, такую, что Вэй Ин сомневался, успела ли она хоть на миг сомкнуть глаза после прибытия. Только сейчас, подмечая тяжесть в ее движениях, медленные, словно вымученные моргания, он осознал, чего ей стоило держаться на ногах. Сичэнь, всегда внимательный, заметил ее состояние и, с искренним участием в голосе, предложил передышку:              — Вы утомились. Столько дней провели в промозглом холоде, едва находя время для сна и еды. Позвольте телу восстановиться, а потом мы примемся за дело.       Уговорить Вэнь Цин оказалось проще, чем предполагал Вэй Ин. Она, не колеблясь, кивнула и позволила Сичэню помочь ей подняться: легкая хромота проскальзывала в ее походке, словно эхо старой травмы. Вэй Ин слегка приподнялся, и когда Вэнь Цин повернула к нему усталое лицо, чтобы попрощаться, он едва заметно поклонился ей в знак уважения, увидев ответный поклон в ее отражении. Последней мыслью, промелькнувшей в сознании Вэй Ина, словно угасающий огонек свечи, было признание: Вэнь Цин станет для Сичэня не просто заменой, но истинным благословением. Она сможет протянуть руку помощи там, где Усяня уже не хватило. С этой мыслью он отпустил себя в небытие, зная, что оставляет после себя не пустоту, а надежду. Несколько томительных часов отделяли их от встречи, на этот раз с Ши Цинсюанем. А для Вэй Ина время утекало сквозь пальцы, оставляя все меньше и меньше надежды до роковой черты: три дня и три часа. Тяжелый груз этого знания давил на плечи, с каждым ударом сердца отсчитывая секунды до неминуемого.

      ✧ ✧ ✧

      Лань Чжань шел по знакомой дороге, пока груз тяжких предчувствий давил на сердце. Кончики пальцев едва заметно подрагивали от накатившей волны волнения и леденящего страха: что, войдя в секретный отсек, он обнаружит Вэй Ина бездыханным. Каждый раз, приближаясь к массивным дверям, он замирал, закрывая глаза, пытаясь обуздать бешено колотящееся сердце и дрожащие руки.              Ванцзи стоило неимоверных усилий уговорить брата вновь впустить его, но тот, казалось, был слишком измотан, чтобы противиться. Сичэнь заметно сдал, и не только телом — он дольше всех находился рядом с Усянем, наблюдая, как тот угасает. Мысль о том, что это его подчиненный, за чьей безопасностью он не уследил, будучи старшим, глодала его изнутри. Лань Чжань видел это и, как мог, пытался вселить в брата надежду, убедить в отсутствии его вины.              Он никому не говорил, но каждый раз, когда в сознании возникала мысль о смерти Вэй Ина, она неизменно сплеталась с мыслью о собственной кончине. Лань Чжань не мог противиться этому внутреннему вихрю, ведь острая, почти физическая боль в области сердца терзала его. Что, если бы он не ушел за выжившими? Сумел бы он спасти Вэй Ина? Отвлечь, задержать его, чтобы тот не угодил в зловещую ловушку? Эти мысли, словно тернии, впивались в сознание, изматывая Ванцзи еще до рассвета. Чистым сердцем, обуреваемый искренним стремлением, он жаждал переступить через себя, открыть Вэй Ину глубину своего неравнодушия, дать ему почувствовать отчаянную силу своей любви. Но время неумолимо утекало сквозь пальцы. Тот порыв, когда Лань Чжань, взвалив Усяня на плечо, унес его в комнату, должен был стать лишь робким началом. Возможно, Вэй Ин и не подозревал, какая буря бушевала в душе Лань Чжаня: страх ранить, быть отвергнутым, страх непонимания, страх оказаться бременем на плечах того, кто и без того нес непомерную ношу. Это парализовал его волю, сковывал движения, заставлял молчать, когда сердце рвалось кричать о любви на весь мир. Он прятал чувства за маской бесстрастности, но внутри пылал огонь, грозя испепелить его изнутри, не находя выхода.              Комната казалась ему клеткой, убежищем, где он мог, наконец, дать волю чувствам, не страшась посторонних глаз. Но даже здесь, наедине с Вэй Ином, слова застревали в горле, а руки дрожали от предательского волнения. Он смотрел на Усяня и видел в нем целую вселенную, сотканную из ярких красок, безудержного веселья, пронзительной боли и хрупкой надежды. Как донести до него, как объяснить, что эта вселенная стала и его миром, что он готов разделить с ним все радости и невзгоды? Страхи клубились в груди ядовитым дымом, отравляя каждое движение, каждое слово. Он мечтал о смелости, мечтал сорвать путы приличий, но воспитание и долг тянули его назад, словно невидимые цепи.              В тишине комнаты, когда Вэй Ин лежал на кровати и удивленно смотрел на него, Лань Чжань чувствовал, как пот катится по его вискам. Он хотел сказать, хотел объяснить, что этот импульсивный поступок — лишь малое проявление его чувств, но слова застревали в горле, словно комок. Вместо этого, он лишь молча наклонился к Вэй Ину, его золотые глаза горели тихим, но настойчивым огнем.              И в тот момент, когда их губы соединились, Ванцзи слова вынырнул из-под толще воды. Осознание, что Вэй Ин так же отчаянно отвечает на его поцелуй, горит таким же ярким желанием что и он сам, действовали столь опьяняюще, что Лань Чжань не в силах был разделить их поцелуй. Жар обжигал, проникая в каждую клеточку тела. Ванцзи, утопая в этом ощущении всепоглощающей близости, терял контроль над собой. Его руки обвили талию Вэй Ина, притягивая его как можно ближе, стремясь слить их воедино. Губы Вэй Ина отвечали с такой же жаждой, с такой же потребностью, что заставляло сердце Лань Чжаня биться в бешеном ритме.              Мир вокруг перестал существовать. Остались только они, их поцелуй, и бушующее пламя страсти. Ванцзи углубил поцелуй, позволяя себе больше, чем когда-либо. Язык его скользнул в рот Вэй Ина, вызывая стон, который эхом отозвался в его собственной груди. Лань Чжань чувствовал, как Вэй Ин содрогается в его руках, и это лишь подстегивало его желание.              Тогда все казалось таким ясным и простым. Мысль о том, что после он сумеет объяснить, что все скажет, грела сердце. Первый шаг сделан, второй уже не казался таким пугающим, но сейчас… Сейчас он терзал себя за упущенное время, за нерешительность.              Будет ли у них теперь этот шанс?              Ванцзи застал Сичэня у входа в тайный отсек. Брат выглядел еще более изможденным, чем тем утром, когда Лань Чжань видел его в последний раз. Он словно прирос спиной к стене, запрокинув голову, и веки его плотно сомкнулись в бессилии. Ванцзи невольно замедлил шаг, и, едва приблизившись, заметил, как Сичэнь вскинул голову, одаривая его бледной, дрожащей улыбкой. Лань Чжань прекрасно понимал, чего стоила брату эта попытка поддержать его, сколько сил уходило на этот жест.              — А-Чжань, ты пришел так скоро.              Сичэнь оттолкнулся от стены, поворачиваясь к нему всем телом. Ванцзи лишь молча кивнул, приветствуя брата легким поклоном. Он никогда не устанет благодарить его за эту возможность, пусть и пришлось изводить Сичэня мольбами, забрасывая сообщениями прямо во время работы.              — Я был неподалеку, — солгал Лань Чжань, невольно поджав губы. Сичэнь заметил это, укоризненно качнув головой. — Прости. Я… просто бежал со всех ног.              Глаза Лань Хуаня заметно потеплели, хоть их и оттеняла грусть. Его рука, обычно ощущавшаяся крепким, уверенным захватом, теперь казалась лишь невесомым прикосновением, лишенным былой силы. Сичэнь поравнялся с братом, вставая плечом к плечу, и они замерли в тишине, окутывающей их, словно саван. Ванцзи не шевелился, терпеливо ожидая, пока Лань Хуань соберется с ускользающими мыслями. Вдруг невесомое касание скользнуло с плеча на шею. Лань Чжань вздрогнул, но не отстранился, лишь подался ближе, когда Сичэнь притянул его в объятия. Губы Сичэня коснулись макушки брата в безмолвной молитве, а Ванцзи охватила неудержимая дрожь. Он стиснул зубы, прикусив щеку изнутри, чтобы сдержать рвущийся наружу поток эмоций.              — Ты справишься, — прошептал Лань Хуань, прижимая брата крепче к себе, словно пытаясь влить в него остатки своих сил. Ванцзи попытался кивнуть, но осознание, что нет, он не справится, если Вэй Ина не станет, заставило движение замереть на полпути. — У тебя есть сын. Ты должен справиться для него. Твоя семья всегда будет рядом, чтобы помочь.              Лань Чжань прикрыл глаза, чувствуя, как тяжелые капли влаги, вопреки его воле, обжигают веки. В этот миг он ощутил себя вновь тем маленьким мальчиком, потерявшим родных и беззащитным перед безжалостностью судьбы.       

      ✧ ✧ ✧

      Вэй Ин едва не сомкнул веки, стремясь ускользнуть в зыбкое забытье, когда скрип открывающейся двери заставил его встрепенуться. С трудом приподняв отяжелевшую голову, он прищурился, пытаясь различить очертания вошедшего. Первой мыслью был Цзинь Гуанъяо, чьего визита он ждал после их последнего, так и не завершившегося разговора. Тогда страх, мелькнувший в глазах Цзинь Гуанъяо, выдал его истинные чувства. На мгновение в голове Вэй Усяня промелькнула тень подозрения, что во всем виноват именно Гуанъяо, но тут же осознал, что в голове того, вероятно, созрела точно такая же мысль о нем.              Но, к его изумлению, в дверях стоял не Цзинь Гуанъяо, а…              — Лань… — режущий кашель, словно вырвавшийся из самой глубины его измученной души, оборвал слово, вырвав последние крохи сил и воздуха из легких.              Оказавшись у стекла в мгновение ока, Лань Чжань лишь чудом удержался от того, чтобы обрушить всю свою ярость на ненавистную преграду.              — Вэй Ин! — эхом отозвалось от холодных, безучастных стен комнаты.              Лань Чжань прижался ладонью к ледяному стеклу, словно отчаянно пытаясь дотянуться до Вэй Ина, находящегося по ту сторону. Сердце бешено колотилось, отзываясь мучительной пульсацией в висках. Лань Чжань сжал кулаки до побелевших костяшек, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Лицо Вэй Ина исказилось гримасой боли, взгляд затуманился, но он все еще пытался улыбнуться. Эта слабая, дрожащая, почти незаметная улыбка разрывала сердце Лань Чжаня на бесчисленные осколки. Он готов был отдать все, лишь бы избавить Вэй Ина от этих невыносимых мучений, забрать всю его боль на себя.              Вэй Ин судорожно вдохнул, и Лань Чжань услышал приглушенный, ужасающий звук того, что происходило внутри.              — Позволь мне посидеть с тобой, Вэй Ин, — произнес Лань Чжань, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя внутри все дрожало. Он не отрывал взгляда от Усяня, всматриваясь в его серые глаза, и добавил: — Если ты не хочешь, я уйду.              Вэй Ин внимательно его выслушал. Затем попытался покачать головой, но это оказалось ему нелегко. Ученый уже давно потерял счет времени с того момента, как оказался в заточении. Он не знал, когда наступает ночь и когда приходит день, ведь свет в «секретке» по просьбе Цзян Чэна не гасил ни на мгновение. По правде говоря, Вэй Усянь был безумно благодарен за это: сколько себя помнил, засыпать в абсолютной темноте было для него подобно аду. Он мог просыпаться каждый час, а засыпать обратно полчаса, и вот утром ощущал себя так, будто не спал вовсе. Дома у него был ночник в форме кролика, подарок шидзе, который он зажигал каждый раз перед сном. Но с началом катастрофы подобные вещи ушли в прошлое, — не было необходимости: выживание и постоянное бегство так выматывали, что, когда удавалось поспать, Вэй Ин просто отключался.              Когда еще оставались силы, юноша пытался сказать Цзян Чэну о том, как он то и дело проваливается в сон со светом или без. Но он промолчал, чтобы еще больше не омрачать брата.              Лань Чжань, верный самому себе, просто молча сидел, составляя компанию Вэй Ину. Его рука, лежащая по ту сторону, находилась совсем рядом с его собственной. Вэй Ину до безумия хотелось коснуться этой, наверное, прохладной ладони, переплести пальцы и забыть обо всём, что творилось снаружи. Сейчас он был даже не в силах сказать об этом Лань Чжаню, хотя тот, похоже, понял его без слов. Его рука, до этого момента покоившаяся без движения, слегка дрогнула, коснувшись места на стекле, где кончики пальцев Усяня соприкасались со стеной. Губы Вэй Ина ощущались настолько сухими, когда он попытался выдавить из себя улыбку. Ему даже показалось, что губы Ванцзи сложились в нечто подобное. Но она быстро пропала, а голова Лань Чжаня резко повернулась к двери. Он вмиг оказался на ногах, плечи напряжены, будто он готовился вступить в бой. Вэй Ин попытался привстать со своего места, испуганно всматриваясь в спину Ванцзи; горло так пересохло, что даже попытка произнести одно слово не увенчалась успехом. Он лишь поднял слабую руку и несколько раз стукнул ею по стеклу: звук заставил Ванцзи обернуться.              — Что-то не так снаружи, — начал объяснять Лань Чжань, снова подходя к Вэй Ину. — Я слышу крики.              Сердце Вэй Ина испуганно забилось где-то в горле, а все мысли сконцентрировались лишь на одном: Цзинь Лин, Сычжуй, Цзян Чэн. Где они? В безопасности ли? Глаза бегали из стороны в сторону, и сейчас Вэй Ин ощущал свою беспомощность ещё ярче. Он уставился на Лань Чжаня, пытаясь уловить каждую деталь его выражения лица. Крики снаружи эхом отдавались в его голове, превращаясь в хаос из обрывков воспоминаний о битвах и потерях, которые он пережил.              — Я проверю и вернусь к тебе.              Глаза Вэй Ина, полные ужаса, расширились. Сердце металось в груди испуганной птицей, заставляя его бессознательно сдирать кожу с искусанных губ до кровавых капель. Лань Чжань не успел успокоить встревоженного ученого, как дверь с грохотом распахнулась, едва не ударившись о стену. Лань Сичэнь, запыхавшийся, в халате, накинутом наспех на одно плечо, предстал перед ними. Его обычно безупречная прическа превратилась в растрепанный хаос, а лицо исказила гримаса первобытного ужаса.              — Брат? — изумленно выдохнул Лань Чжань.              — В Убежище бунт! — Лань Сичэнь с трудом сглотнул, пытаясь отдышаться. — Кто-то распустил слух, что в Форте зараженный. Люди в панике. Они думают, что здесь больше небезопасно. Пытаются прорваться сквозь охрану, вырваться наружу… Се Лянь и его люди пытаются их сдержать, но толпа слишком велика.              Лань Ванцзи, бросив один взгляд на бледного Вэй Ина, тут же выбежал из комнаты. Вэй Ину же оставалось лишь молиться, чтобы жертв было как можно меньше, и чтобы Тоны не вздумали прогуляться по окрестностям Убежища именно сейчас.