we'll all be here forever | мы все будем здесь вечно

судьба уже поимела меня с каждого боку

свешиваюсь на шее с фамильного древа

—

      Мэри никогда не говорила, почему они сбежали, но он открыл эту тайну, так же как узнал и всё остальное в своей жизни — через кровь и смерть.              Его главной заботой на данный момент была пуля в её груди. Потеря крови. Она заверяла, что поправится.              — Просто увези нас отсюда нахрен, — проворчала Мэри с заднего сиденья, бросая ему ключи от украденной машины.              Он не знал, что нужно искать точечную рану на её руке. Не подумал проверить, нет ли почерневших вен.              Они направились вдоль побережья, почти не останавливаясь, проезжая через всю Калифорнию. Не обращая внимания на заправки и сон, лишь бы сбросить с хвоста преследующих. Тем временем кровь Мэри впиталась в обивку, отчего машина наполнилась металлическим запахом.              Он понял, что с Мэри всё будет в порядке, когда она начала критиковать его решения. Слишком надолго останавливаешься. Слишком много разговариваешь с дальнобойщиками. Слишком много тратишь из их ограниченного бюджета на предметы первой помощи. Она напомнила ему о правилах.              Не останавливайся. Будь невидимым. Никому не говори, кто ты. Ври, ври, ври.              Он привёз их в Милпорт, потому что там было совершенно пусто и сам город находился посреди пустоши. Потому что они могли спрятаться здесь на время выздоровления Мэри. Потому что он предвидел приближение беды.              Он не знал. Он не мог знать.              Когда Мэри обратилась, он был в продуктовом магазине.              Не останавливайся. Будь невидимым.              Это было в самом начале конца. Когда формула ещё не была усовершенствована. Потребовалась почти неделя, чтобы она прижилась. Или, может быть, из-за потери крови она медленно доходила до мозга Мэри.              Он нашел её у камней, в нескольких домах от здания, в котором они на время обосновались. Он чуть не упал с велосипеда. И едва не выронил яйца, которые купил для неё.              Мэри разрывала лицо пожилой соседке, которая всё ещё стонала на ступеньках, вокруг неё растекалась лужица крови, а взгляд был отстранённым.              Он не издал ни звука, но Мэри резко повернула голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Её глаза были ледяными. Раньше они всегда были карими.              Когда Мэри бросилась вперёд, он закричал на неё. Попытался урезонить.              — Я твой сын, — крикнул он, снова уворачиваясь от чужих рук. — Мама, это я.              Он назвал ей все имена, которые у него когда-либо были.              В конце концов, одной пули в голову Мэри было мало. Она успела укусить пятерых человек. Этого было достаточно для Милпорта.              Когда всё было сделано, он, наконец, обыскал её тело. Порывшись в карманах, нашёл шприц в куртке. Всё ещё полный, практически светящийся голубой жидкостью. Такой же голубой, как глаза Мэри в последние минуты.              На шприце было нацарапано его имя рукой отца.              МЛАДШИЙ.       

—

             Натаниэль понимает, где он, ещё до того, как открывает глаза. Запах смерти становится невыносимым, окутывая всё вокруг. Запах крови и земли. Казни и похорон.              Он вернулся в Балтимор.              Раздаётся тихий щелчок, и он приоткрывает глаз, чтобы найти источник звука, но даже это причиняет боль. Лола действительно хорошенько поработала над его лицом.              Сама Лола сидит напротив, размахивая ножом в руке, всё ещё покрытым его кровью. Она нетерпеливо постукивает каблуком. Ромеро ждёт у двери. Верх преданности, как и всегда.              По ногам Натаниэля пробегает холодок, и он опускает взгляд, понимая, что с него сняли джинсы, оставив в одних боксерах. Вероятно, это была Лола. Определенно Лола, судя по тому, как она улыбается и разглядывает его ноги.              — Где он? — выдыхает Натаниэль, пытаясь не обращать внимания на то, какую боль ему приносит разговор. — Слишком хорош, чтобы поприветствовать своего сына?              Лола поджимает губы в притворном сочувствии.       — Не знала, что ты так рад воссоединению, Младший. Не волнуйся, он скоро подойдёт. Просто подготавливается.              Его снова пробирает озноб. Натаниэль не горит желанием снова видеть своего отца, он хочет как можно больше изучить пространство вокруг, прежде чем Натану потребуется всё его внимание. Правило номер тринадцать: Всегда имей план побега.              Единственный выход — туннель, соединяющий подвал и главный дом, потайной ход, который ведёт посетителей вниз по ступенькам прямиком в грязь. Иногда его отец приводил сюда партнеров, чтобы утвердить своё господство. Показать им, на что он способен. Иногда те не возвращались.              На ближайшей к Натаниэлю стене расположен рабочий стол его отца.              В некоторых домах, в которых они с матерью останавливались, были верстаки, похожие на этот, что давало ему представление о том, каким мог бы быть отец в другой жизни. Вместо гаечных ключей, отвёрток или других обычных хозяйственных инструментов у его отца висело любимое оружие, выстроенное в ряд и готовое к использованию. Пила для резки костей. Нож для рассечения артерий и мышц. И его любимое: топор для костей, плоти и мучительного медленного конца.              А на металлической столешнице — пузырёк с именем Натаниэля, светящийся в темноте. Должно быть, Лола нашла шприц, пока раздевала его.              Натаниэль должен был сделать себе инъекцию, когда у него был шанс. Он просто хотел, чтобы отец был рядом. Чтобы они могли пойти ко дну вместе, как и планировалось.              Но всё же, он до сих пор был недостаточно умён. Несмотря на все правила и предупреждения Мэри и её трагический конец, он разыграл свои карты совершенно неправильно. Натаниэль слишком привязался к Пальметто. Следовало бежать в тот момент, когда Оклэнд ослабил на нём поводья.              Дверь распахивается. Ромеро выпрямляется, закидывая полуавтомат на плечо. Лола кривит лицо в уродливой улыбке, закидывая ногу на ногу.              Всё кончено.              Натан медленно спускается по лестнице, и когда, наконец, появляется в поле зрения, создаётся ощущение, будто он соткан из адского пламени и погибели.              — Младший, — кивает он сыну. — Добро пожаловать домой.       

—

             Лола встаёт со своего места, и Натан пододвигает стул поближе, не прерывая зрительного контакта с Натаниэлем. Он сидит напротив своего сына, положив локти на колени, словно они собираются вести светские беседы.              — Посмотри на себя, — размышляет он. — Мой наследник уже совсем вырос.              Его взгляд скользит по телу Натаниэля, а на лице расползается хитрый прищур.              — Где твоя мать?              Натаниэль ничего не отвечает. Если он что-то и может сохранить, так это своё молчание. Свои секреты. Свою ложь.              Ботинок отца сильно давит на его голень, металлический носок ощущается жёстко и обжигающе холодно на коже. Натаниэль клонится вперёд, превозмогая агонию, дыша сквозь зубы. Движение посылает резь вниз по его рукам к кистям, которые скованы за спиной, всё ещё в наручниках. Его лицо горит. Щиплет. Ошеломляет ощущениями и болью.              Натан ударяет его ладонью по голове, и Натаниэль чувствует, словно его пронзили насквозь. Он крепко сжимает челюсти, но не может быть уверен, что не кричит. Он ощущает на лице влагу, которая может быть и кровью, и слезами. Отец тянет его голову вверх.              — Смотри на меня, когда я, блять, с тобой разговариваю!              Это тот же отец, которого запомнил Натаниэль. Неумолимый гнев. Удары. Порезы. Топот. Крики. Он был так сломлен, когда они убежали. Раньше он дрожал во время гроз из-за того, насколько они напоминали ему Натана.              Натаниэль снова переводит взгляд на отца. Они сейчас так близко. Изображение и зеркало. Чертёж и копия. Отец и сын.              Натан прищуривается, глядя на Натаниэля.       — Всё ещё думаю, что с тобой делать, — признаётся старший. Его внимание переключается на стол. — Всегда считал, что буду использовать топор.              Он протягивает руку и поднимает оружие, балансируя им в руках, наклоняя лезвие так, чтобы оно отражало тусклый свет. На нём засохшая кровь. Натан никогда не чистит оружие. Он всегда говорил, что прошлое делает его сильнее, лучше.              — Начнём с ног, — продолжает Натан. — В наказание за то, что сбежал. Позволю тебе пожить так некоторое время. Затем, может быть, руки за то, что посмел поднять на меня пистолет.              Натаниэль ничего не может с собой поделать. Он вздрагивает. Правило номер пятнадцать: Сначала стреляй, потом думай. Натаниэль не может вспомнить, сколько пуль выпустил в людей своего отца. Однако он не жалеет ни об одной из них, даже если они стоили ему рук.              — Может быть, поползаешь несколько недель так, — Натан почти улыбается этим грёзам. — Помолишь о смерти. Может быть, я покажу тебя. Наконец-то у меня будет повод похвастаться сыном. Будет чем гордиться.              Натаниэль может себе это представить. Как он будет лежать здесь неделями, без солнечного света. Питаться остатками воды и варева. Как будут медленно заживать раны, вселяя в него ложную надежду. Затем начнут приходить посетители. Потрясённые, одобряющие. Храбрые, тыкающие в шрамы, распаляющие нервы. Правда, ему заткнули бы рот, чтобы он не мог просить о помощи. Не то чтобы его отец когда-нибудь приводил кого-то милосердного.              Но Натан качает головой.       — У меня есть другая идея. Ту, которую подарил мне ты.              Он заменяет топор шприцем, переворачивая его снова и снова, чтобы видеть имя сбоку. Жидкость внутри скатывается со стекла при поворотах, практически живая. Образует небольшие волны, пока Натан продолжает рассматривать её.              — Это будет не быстро, — объясняет он. — Но достаточно эффективно. Мы много раз проверяли, так что знаем. Взять хотя бы Мэри.              Он улыбается, как будто лелеет это воспоминание.              — Думаю, нам стоит ввести это, пока ты находишься здесь, а затем увезти подальше. Возможно, в какое-нибудь знакомое место. Я поставлю Лолу и Ромеро перед твоим номером в мотеле в лучшей броне, а затем, когда придёт время, мы тебя выпустим. Разве это не звучит великодушно, Младший?              — Гораздо больше, чем он заслуживает, — хмыкает Лола, разглядывая свои ногти.              — Ты согласен, Младший? — насмехается Натан. — Это то, чего ты заслуживаешь? Давай выясним. Спроси меня, где я тебя отпущу.              Натаниэль открывает рот, зная, что именно произойдет, если он промолчит. Но во рту слишком сухо. Словно горло покрыто мелом.              Кулак отца ударяет его по лицу, вновь открывая порезы, которые только перестали кровоточить. У него стучат зубы. На секунду мир вокруг звенит.              — Где? — задыхаясь и дрожа спрашивает Натаниэль. — Где ты меня отпустишь?              Натан обхватывает руками горло Натаниэля, притягивая ближе.       — Пальметто, — шепчет он, и Лола смеётся, пронзительно и некрасиво.              Натан бросает Натаниэля обратно на землю. Он приземляется лицом вниз. Грязь въедается в кожу и вызывает дополнительную резь в ранах. Всё это причиняет боль, которая выходит за пределы ощущений. Его конечности неправильно сгибаются под ним, но он не может выпрямиться, вместо этого Натаниэль вынужден чувствовать резкое напряжение: неестественный изгиб шеи. Отец теперь тоже смеётся, забрасывая ещё больше грязи ему в глаза. Натан пинает Натаниэля в грудь, и весь воздух покидает его тело. Звук удушья заставляет Натана лишь смеяться ещё сильнее.              Натаниэль никогда так сильно не хотел умереть.              — О, это будет чертовски зрелищно, — хвастается Натан. — Мы высадим тебя прямо у их порога в самый разгар обращения, и тогда ты разорвёшь их всех на части. Включая того уродливого старшеклассника, которому ты позволил засунуть язык себе в глотку.              Фотографии. Конечно он их видел.              Отец стоит, склонившись над ним, щёлкая шприцем на манер врачей из фильмов. Натаниэль внезапно остро ощущает каждый сантиметр открытой кожи. Он пытается извиваться в своих оковах, стараясь держаться как можно дальше от отца, но Натан просто кладёт на него сильную руку.              Игла находится в непосредственной близости от его кожи, когда по подвалу разносится безошибочный звук ржавых петель двери.              Ромеро оборачивается.       — Что за хрень?              Затем что-то сносит ему голову, пуля разрывает череп на части. Натан и Лола бросаются вперёд, оба тянутся к его AR-15, но ещё одна пуля попадает в бок Лолы, отбрасывая её назад. А затем вторая, которая задевает Натана, из-за чего флакон в его руке разбивается. И третья — между глаз Натана.              Натан падает назад, врезаясь в свой стул. Кровь течёт к Натаниэлю, но даже если бы он не был скован, то не смог бы пошевелиться. Его трясёт. Возможно, это шок. Возможно, облегчение.              Вниз по ступенькам шагает Оклэнд, новый дробовик направлен вперёд, пока он осматривает комнату. Его взгляд останавливается на Натаниэле, и сердце замирает. Но, должно быть, это из-за боли. Вероятно, из-за потери крови.              Позади Оклэнда ступают Элмвуд, Манхэттен, Луиз и Беверли-Хиллз. На бёдрах у них портативные рации, из которых тихо доносится голос Колумбии, информирующий их об обстановке снаружи.              Они пришли за ним. Он солгал им, подверг опасности, ушёл ночью с их припасами, но они пришли за ним.              Лола мчится к Оклэнду, подхватив пистолет брата. Но тот стреляет один раз, и она повержена. Даже со своего места на полу Натаниэль видит ярость в глазах Оклэнда.              Когда комната, наконец, была очищена от угроз, старшекурсники несутся к нему. Манхэттен приподнимает Натаниэля, изо всех сил стараясь быть осторожнее. Элмвуд и Луиз возятся с наручниками.              — Какого хуя, какого хуя, — бормочет Беверли-Хиллз, глядя на него сверху вниз с ужасом в глазах. Он бы тоже ужаснулся самому себе. — Ему нужно в больницу.              Натаниэлю хочется напомнить, что больниц больше нет. Большинство из них стали горячими точками для зомби: люди, которые чувствовали себя плохо, превращались прямо под присмотром врача. Ему хочется сказать, что в любом случае он этого недостоин.              Но вместо этого он не сводит глаз с Оклэнда. Тот не отводит взгляда, но и не подходит ближе.              — Мне жаль, — выдыхает Натаниэль. Его голос звучит хрипло, словно он проглотил битое стекло. Возможно, так оно и было. По ощущениям стёкла Мазерати разбили целую жизнь назад. — Мне жаль.              — Ш-ш-ш, — руки Манхэттена мягко прижимаются к его плечам. — Ш-ш-ш, чувак, просто расслабься, — его брови сведены. Через плечо он бросает на кого-то взгляд.              Наручники, наконец, расстёгиваются, и Натаниэль падает прямо на грудь Манхэттена.              Он всё ещё бормочет извинения, когда боль всё же захлёстывает его.       

—

             Натаниэль просыпается, а над ним стоит Оклэнд, его волосы сияют в утреннем свете. На мгновение всё кажется безболезненным.              — Оклэнд, — начинает Натаниэль и почти сожалеет об этом, когда боль возвращается.              — Не тот близнец, — поправляет Сан-Хосе, и теперь Натаниэль правда сожалеет о сказанном. — Сиди спокойно. Я ещё не закончил.              Натаниэль чувствует что-то на своём лице, но боль слишком сильна, и он не может понять, что это конкретно. Он закрывает глаза и снова погружается в сон.

      

—

             Колумбия приходит позже, когда Натаниэль окончательно просыпается. Он держится две секунды, а затем выбегает обратно из комнаты. Натаниэль слышит, как его рвёт.              — Иу, ты засранец, — кричит Беверли-Хиллз дальше по коридору. — Только не в раковину!              Луиз занимает место Колумбии, шикая на подругу, когда заходит. В её глазах нет ничего, кроме жалости, когда она видит его плачевное состояние. Он этого не заслуживает. Он тот, кто должен извиниться.              Натаниэль открывает рот, чтобы попросить прощения. Чтобы объясниться. Но она качает головой.              — Вот, — она протягивает руку. Белые таблетки. Она берёт стакан воды… откуда-то…              — Обезболивающие, — объясняет она. — Нашли внизу. Беверли-Хиллз уже протестировала их. Дали ей хороший кайф, но не просрочены.              Луиз осторожно берёт его за голову и проталкивает таблетки через губы. Она сидит с ним, пока мир вновь не становится мягким.       

—

             С обезболивающими в его организме всё вокруг становится более терпимым. Более доступным к пониманию.              Он в спальне. Не его спальне. Натаниэль знает дом отца как свои десять пальцев. Даже если в особняке сделали ремонт, он понимает, что они находятся не там.              — Где мы? — хрипит позже Натаниэль, когда Элмвуд приходит посидеть с ним. С ним всегда кто-нибудь сидит, словно боясь оставлять его одного. Словно боясь его.              Она называет ему улицу. Это тот же район, но другая секция.              Элмвуд не спрашивает об его отце. Она не спрашивает о нём самом. Просто сидит рядом, нахмурившись.              Он спрашивает об Оклэнде, но Элмвул лишь качает головой.       — Патрулирует.              Это ответ, который они все ему дают. Патрулирует. Он всегда патрулирует.

—

      Когда Натаниэль достаточно окреп, чтобы стоять, он, прихрамывая, добирается до ванной и смотрит на себя в зеркало. Он говорит себе, что из-за плохого освещения выглядит хуже, чем есть на самом деле. Лицо почти неузнаваемо, покрыто синяками и марлей. Кожа головы в полном беспорядке. Колумбия заверил, что если он отрастит длинные волосы, то сможет скрыть шрамы. Спрятать те места, где они больше не будут расти.              Натаниэля никогда не заботила его внешность, разве что только то, насколько он был похож на своего отца. После того как он снова оказался так близко к Натану, стало труднее встречаться с собственным взглядом в зеркале.              В ванной Натаниэль чуть не падает на колени. Даже если он сможет выжить, на лице всегда будет напоминание того, что сделал с ним отец. Его наследство. То, что Натан оставил ему по завещанию.              Колумбия провожает его обратно к кровати и оставляет в темноте.       

—

             Его график выглядит следующим образом. Он просыпается, когда эффект лекарств заканчивается, но Луиз всегда появляется через несколько минут с таблетками в руке. Она гладит его по плечу, пока они вдвоём ждут начала действия обезболивающего, а потом Луиз сидит рядом ещё немного, тихонько напевая.              Когда восходит солнце, Сан-Хосе оценивает травмы. Те медицинские журналы и учебники, должно быть, теперь окупаются. Он наложил Натаниэлю швы с помощью расходных материалов, которые нашёл в доме. Затем Сан-Хосе меняет марлю и тщательно промывает раны, стараясь сделать это как можно безболезненнее.              Он не позволяет Натаниэлю взглянуть на повреждения.              — Закрой глаза, — шепчет он, когда Натаниэль пытается подсмотреть. — Пожалуйста.              Его голос всегда звучит так, будто он вот-вот расплачется, поэтому Натаниэль слушается. Это единственное, чем он может помочь.              Иногда, после, он слышит, как Сан-Хосе всхлипывает по ту сторону стены.              Потом приходит один из старшекурсников и кормит его. Он не голоден, но продолжает есть. Натаниэль пытается сказать им, что он того не стоит. Пытается посоветовать сохранить еду для них самих, но его не слушают. Элмвуд просто продолжает держать ложку с фасолью, Манхэттен говорит не беспокоиться об этом, а Луиз просит его не произносить такие вещи. Беверли-Хиллз просто смеётся и называет его маленькой самодовольной сучкой.              Они остаются с ним на весь день, обычно по одному, и разговаривают. Рассказывают ему те же истории, которые Натаниэль любил слушать. Болтают о настолках, в которые играли, о местах, которые посетили. У Натаниэля было несколько историй, которыми можно было бы поделиться, однако он не смог подобрать слов. Но старшекурсники не против одностороннего разговора.              Когда наступает ночь, Луиз даёт ещё одну дозу обезболивающих и остаётся рядом, пока он не заснёт.              Натаниэль ни разу не видит Оклэнда.       

—

             Благодаря еде, таблеткам и его и без того высокой переносимости боли, Натаниэль, наконец, находит в себе силы стоять самостоятельно. Помогает и то, что гематомы на груди и ноге постепенно заживают. Когда он, шаркая, входит в гостиную, с остальными чуть не случается припадок.              — Какого хуя ты поднялся? — восклицает Колумбия, едва не падая с дивана.              — Тебе пиздец, если ты похеришь швы, — слышится крик Сан-Хосе откуда-то из глубины дома.              — Я в порядке, — уверяет их Натаниэль, отмахиваясь от старшекурсников. Он опускается на диван и старается не вздрогнуть. — Видите?              Они не выглядят так, словно поверили.              — Где Оклэнд? — Натаниэль спрашивает снова. Все в комнате избегают встречи с ним взглядом.              Патрулирует.              Вместо ответа Манхэттен достаёт колоду карт и предлагает научить его покеру. Колумбия вызвался быть заменой рук Натаниэля, несмотря на то, что совершенно не умеет сохранять непроницаемое лицо.              Они играют часами, и Натаниэль знает это благодаря тому, что освещение постепенно меняется. Сидя рядом со всеми, смеясь, жульничая и игнорируя правила, которым его только что научил Манхэттен, он ничего не понимает. Ни в малейшей степени.              — Разве вы не хотите знать? — наконец спрашивает он, и в комнате становится тихо. — Никто ни разу не спросил.              Колумбия пожимает плечами.       — Ну типа, нам любопытно, — Элмвуд пристально смотрит на него. — Окей, мне любопытно.              — Мы можем подождать, когда ты будешь готов, — заверяет Натаниэля Луиз с улыбкой. — Если ты когда-нибудь будешь готов.              Элмвуд и Манхэттен яростно кивают рядом с ней. Это почти чересчур.              Он рассказывает им всё, потому что они заслуживают знать. Потому что у них есть право отвернуться, пока они ещё могут. Потому что он в долгу перед ними.              В конце длинного монолога Колумбия морщит нос.       — Ты не похож на Натаниэля.              Беверли-Хиллз хлопает его по плечу.       — Или на Младшего.              — Да, для нас ты всегда будешь Милпортом, — заверяет Манхэттен. — Правила Зомбилэнда.              На самом деле, Натаниэля не волнует их принятие. Волнует другое, ещё одно, не их.              — Вы расскажете Оклэнду, — спрашивает он, — когда он вернётся?              Если Натаниэль не спугнул его. Он заслуживает правды больше, чем все остальные.              Но они кивают. Обещают. А затем укладывают Натаниэля обратно в постель, и Луиз даёт ему таблетки.              — Я скажу ему сегодня вечером, — обещает она, когда обезболивающие начинают действовать.       

—

             Утром Натаниэль спрашивает Луиз, рассказала ли она Оклэнду. Она кивает, но не говорит о его реакции.              Он всё ещё патрулирует.              Но Натаниэль знает, что это не так. Он знает, что Оклэнд здесь, в доме. Чувствует это. Он знает, каково это — избегать. Прятаться.              По крайней мере, он догадывается, где может скрываться Оклэнд.              Натаниэль ждёт, пока остальные спустятся вниз. Пока кто-нибудь займётся готовкой. Ждёт, когда останется один. Затем он отваживается углубиться в дом. Возможно, макет здания не соответствует особняку Веснински, но когда-то у него были друзья. Натаниэль достаточно хорошо знает подобную планировку.              В главной спальне есть балкон с видом на задний двор.              Натаниэль пробует открыть пару дверей, не обращая внимания на то, как сильно ноют руки, когда он сжимает дверные ручки. Главная спальня огромна, с двуспальной кроватью и ванной комнатой с ванной на ножках. На полу абы как брошен дробовик. Балконная дверь открыта.              Натаниэль не стучит. Он не настолько глуп, чтобы попытаться. Но это не имеет значения, потому что Оклэнд всё равно поворачивается, его карие глаза смотрят на Натаниэля. На его бинты. Синяки.              Затем он отворачивается.       — Чего ты хочешь?              — Ты так и не пришёл увидеть меня, — Натаниэль не отходит от двери. Если Оклэнд решил, что это его пространство, то Натаниэль хочет быть приглашён. Он хочет заслужить своё место тут.              — Они сказали тебе, кто я, — это не вопрос.              Оклэнд кивает, медленно и уверенно, прядь волос падает на его лоб.       — И?              — Мне жаль, — произносит Натаниэль. — Другие не позволяют мне этого сказать, но мне правда жаль. За всё.              Оклэнд ничего не отвечает. Вместо этого он немного сдвигается, достаёт из кармана новую пачку сигарет и щёлкает зажигалкой. Натаниэль вздрагивает при воспоминании о подобном пламени на своей коже, о раскалённом ноже.              Оклэнд выбрасывает зажигалку через край. Натаниэль слышит, как она ударяется о землю под ними.              — Иди сядь, пока не свалился нахуй, — приказывает Оклэнд.              Натаниэль прислоняется к балконным перилам, опираясь на спину, чтобы сползти вниз, не используя руки.              Оклэнд вновь поворачивается к нему и смотрит. Не глядит на порезы, синяки и ожоги, а действительно смотрит на него.              — Херово выглядишь, — говорит он, затянувшись сигаретой.              — Ты поэтому не заходил?              — Нет, — он произнёс это остро, словно нож отца Натаниэля, но каким-то образом более грубо. — Я просто не хотел.              Натаниэль не спрашивает почему. Он желает, но не задаёт вопроса.              — И всё же, ты пришёл за мной, — голос Натаниэля тихий.              — Да, — признаётся Оклэнд. — Пришёл.              — Как? — этот вопрос мучил Натаниэля с тех пор, как он смог нормально мыслить. Он не давал никаких намёков. Не оставил после себя ни следа. Натаниэль Веснински должен был быть мёртв к этому моменту.              Оклэнд достаёт из кармана что-то ещё. Фотография, на которой они вдвоём на крыше. На обороте — записка со всем их планом, адресованная Оклэнду.              — Ебучий Кевин.              — Тебе повезло, что я могу прочитать его почерк, — говорит Оклэнд. — Он в подвале. Мы подобрали его по дороге.              Они усвоили урок. Кевина не видно. Никто не знает, кто может наблюдать.              Натаниэль и Оклэнд сидят в тишине, их ноги почти соприкасаются. Оклэнд смотрит вдаль, на тихий район. Птицы поют, спрятавшись в кронах деревьев, а сверху раскинулось лазурное небо. Оклэнд позволяет своей сигарете дотлеть до фильтра, не делая больше затяжек.              — Ты угнал мою машину, — наконец произносит он, всё ещё глядя во двор.              — Да.              — Разъебал её.              — Ага.              — Ты украл моё оружие.              — У Кевина его не было.              — Ты также украл Кевина.              — Он пошёл добровольно. Влияние мафии и всё такое.              — Ты не назвал меня Эндрю, — говорит Оклэнд. — Ни разу.              — Ты не называл меня Натаниэлем, — парирует он. — Ни разу.              Натаниэль не добавляет «правила Зомбилэнда». Они оба знают, что причина не в этом.              Взгляд Оклэнда возвращается к Натаниэлю.       — От тебя больше проблем, чем ты того стоишь.              — Я знаю.              Когда Оклэнд наклоняется к нему, боль исчезает, и Натаниэль уходит вместе с ней. Всё, что остаётся, — это Оклэнд и Милпорт.