Подчинение

      Цзин Юань подмечает, что всякая их встреча начинается одинаково: в зависимости от того, с каким расположением духа попадает в эту комнату, Блейд либо молчит, либо капает ядом из разинутой пасти, будто простыни под ним не взмокнут и без того, а увлажнить клыки будет совсем нечем. Во всяком случае, в этой безнадежной одичалости определенно что-то есть — когда глаза у него свирепо сверкают поверх слоя на самом непроглядном их дне убаюканной тревоги, генерал хотя бы знает наверняка, что все самое тягостное и невыносимое уже осталось позади, а приручать одного и того же зверя, словно ему подчистую отбивает память, едва он переступает порог, не приходится.       По крайней мере теперь — нет.       Теперь Цзин Юань, увенчанный клеймом живодера, — если оно так в самом деле и выглядит со стороны, — уже учит неоднократно укрощенного новым трюкам: давать голос по команде и протягивать лапу, когда перед ней уже раскрыта теплая ладонь. Им еще, несомненно, есть, над чем работать, но имеют место быть и маленькие победы, приходящиеся примерно по одной штуке на каждый десяток таких вот свиданий. Это — своего рода настоящее чудо, знаменующее то, что где-то в суровом и неприступном нраве все же есть пробитие. Они наконец научились обходиться без внезапных плевков в лицо и приставленных к горлу клинков.       Сегодня же Блейд, вновь оказавшись в покоях генерала, ожидаемо не пророняет ни слова. Появившись в ночи безмолвной тенью, лишь отдаленно напоминающей человеческий силуэт, он наскоро принимается раздеваться сам, как будто совершенно не замечает ничего вокруг: ни Цзин Юаня за письменным столом, ни застившего его лицо недоумения. Охотник превосходит сам себя, делая первый ход — он сразу проламывает кулаком их шахматную доску, на которой стоит только две фигуры, и так обозначается новое поле для игрищ, на которое без заминки ступает генерал, с любопытством склоняя голову набок, пока рассматривает лицо, спрятанное от него в полумраке помещения.       — Отчаянно, — он заключает, делая еще один шаг навстречу Блейду, и отсутствие даже самой тонкой ноты самодовольства в чужом голосе наверняка ощущается почти так же неправильно, как проскочить второпях через две ступени сразу. — Но очень смело.       Они оба прекрасно знают, что нет никакой нужды подчеркивать это вслух — Блейду каждый раз это приносит одну новую головную боль. Но Цзин Юань слышит, как тут же по швам трещит чужое терпение от колкого слова, заменившего приветствие этим вечером, и ни капли не жалеет о сказанном. Приятно знать, что забраться под кожу охотнику получается только у него, минуя живую броню, нарощенную поверх голой плоти. Она сегодня, кстати, совершенно бесполезна — у его и так уже частично обнаженного визави грудная клетка вспарывается одним лишь незатейливым движением, оставляя открытой нараспашку душу. Однако он добровольно впускает Цзин Юаня в нее сам, вытягивая вперед обе руки голыми запястьями кверху.       Теперь Блейд, то недвижимый совсем, то вслепую мечущийся по постели от каждого колебания воздуха, выглядит обворожительно — уже совсем неприкрытый, но не прячущийся от взгляда и даже нагло вгрызающийся в руку, которая собирается приласкать, потворствуя его неподчинению в противовес тому, что оба они точно знают: по итогу ему все равно придется сломаться и принять правила, которые диктует генерал. Поэтому жестом Цзин Юань и подзывает его к себе, сидя на краю постели, а когда не дожидается никакой реакции, то приближается сам, подносит руку к чужому лицу и мажет большим пальцем по губе, сталкиваясь с препятствием из зубов, которые в следующую же секунду смыкаются на фаланге. Несильно, но ощутимо неприятно. Цзин Юань терпеливо выдыхает.       — Тебе же будет хуже.       В ответ Блейд все по-прежнему молчит, и только глаза его стекленеют, не выражая теперь ни злости, ни чего-либо еще, но все же он ослабляет хватку, а потом его язык наконец начинает скользить по подушечке пальца сначала одного, а потом второго, пока он не обхватывает губами оба, когда их с напором проталкивают в его рот. Цзин Юань, кажется, даже не прячет улыбки и заставляет открыть его шире, давит на влажный язык и не удерживается от того, чтобы продвинуться ими глубже, до упора в стенку горла, до первого раздавшегося от него звука чуть громче дыхания — несдержанного короткого кашля. Можно сказать, генералу даже повезло, что проглотить Блейд решил только свою гордость, встающую из раза в раз прямо поперек любого их взаимодействия и уже успевшую изрядно набить оскомину.       И не то чтобы Цзин Юань совсем не подозревает, каких усилий охотнику стоит хотя бы показаться в этой комнате и в ту же секунду не самоуничтожиться от позора. Что поделать? Таков его, как единожды поддавшегося соблазну, удел — следовать инструкциям и повиноваться, чтобы хоть как-то нагонять ускользающее от него человеческое. Почти что услуга за услугу. Только генерал ничего подобного не получает взамен.       Но в конце концов, Цзин Юань наяву может видеть то, что многим даже не снилось, и слышать то, что многим не явилось бы даже в трансе. Например, тот звук, который удается выбить из Блейда тогда, когда пальцы вынимают из его рта, а на приказ повернуться он смотрит на генерала, не моргая, полными презрения глазами. Цзин Юань в ответ ухватывается покрепче за чужие бедра и делает все сам, в высшей степени недовольно сводя к переносице брови. Охотник в отместку перекатывает на языке несколько рычащих, но тут же обмякает под весом чужого теплого тела безвольной марионеткой, стоит генералу приложить свою ладонь с размаху к коже да посильнее.       Блейд испускает шумный выдох, когда на его долю сначала приходится отрезвляющий удар по ягодице, а сразу после в него толкают смазанные одной только слюной два пальца, до того неприятно растягивая мышцы, что заместо лая из его рта вырывается только жалкое шипение. Чужие зубы тут же звонко клацают в районе задней части шеи, и Цзин Юань в перерывах между укусами шепчет ему прямо в затылок какую-то неразборчивую чушь, но по тону голоса даже не получается определить, о чем он — то ли бормочет какие-то бредовые нежности, то ли заслуженно стыдит за то, что Блейд вот так прогибается под ним.       — Я заставлю тебя кричать.       Но эти слова, кое-как продравшиеся через дымную завесу от жара в голове, оказываются спущенным курком, прицельно вышибающим мозги и раскалывающим надвое черепушку. Выходит, что даже дважды ткнув пальцем в небо, Блейд промахивается, ни на шаг так и не приблизившись к разгадке. Настолько сильно, что ему в самом деле хочется взвыть от того, как одной фразой Цзин Юань, не поведя и бровью, крушит все, что выстраивать приходилось так долго. Во всем пиршестве это, пожалуй, самая унизительная его часть — осознавать, что Блейд сам позволяет генералу его, словно суку в течке, подминать под себя, но ничего с этим не пытается сделать. Как будто так и нужно. Как будто так и должно быть.       И Цзинь Юань, видно, уже откровенно насмехаясь над ним и его беспомощностью, не прекращает двигать пальцами, все по-прежнему погруженными в Блейда. Он только наоборот наращивает темп, свободной рукой обхватывая за талию, чтобы удержать на месте ровно без применения крайних мер — вместе с тем, как стремительно Блейду все внизу живота затягивает в узел, становится тяжелее оставаться в прежнем положении, не пытаясь уйти и поскорее отбиться от навязчивой ласки. Генерал знает. И только потому, что знает, останавливаться он не собирается, рассчитывая на то, что хотя бы еще раз сможет отпечатать в памяти редкий момент, когда охотника получается довести до пика.       Но Блейд все равно лихорадочно мотает головой из стороны в сторону и, почти что разваливаясь на части, отчаянно скулит:       — Подожди.       — Закрой рот, — и теперь ему остается только протестующе мычать после того, как в подушку его голову вжимает сильная рука. Больше он не держится на локтях, а в изнеможении припадает всей грудью к простыням, не сумев выдержать столько и настолько долго — бедра уже начинают мелко дрожать от напористых толчков. Цзин Юань сзади либо упрямо не издает ни звука, либо их просто не слышно потому, что яростно бьется в ушах кровь у Блейда и потому, что он так громко дышит, широко раскрыв рот от того, что ему страшно душно вот так, без возможности даже приподняться и поглубже вдохнуть. По правде говоря, спустя несколько мгновений он уже совсем не чувствует, держат ли его голову до сих пор, или невесомое касание ладони, напоследок огладившей взмокшие волосы на затылке и его отпустившей — всего лишь фантом, явившийся ему от недостатка кислорода.       Это долго, мучительно и просто слишком — слишком много Цзин Юаня и отпечатков его рук, словно жгущих кожу до язв, и слишком много следов от зубов на загривке, все еще как будто бы пускающих ток через него насквозь. Блейд не может понять, что течет по его лицу — капли пота с висков или слезы из глаз, вплоть до того момента, пока сам не слышит отчетливый всхлип. Сразу после его вдруг оттягивают за волосы назад, вынуждая задрать голову, и Цзин Юань, не прекращая проходиться кончиками пальцев ровно по простате, восхищенно шепчет:       — Ты молодец, — и от этого болезненное чувство, сводящее судорогой все, что находится ниже пояса, сначала удваивается, а потом зацикливается, как надоедливая мелодия на заевшей пластинке. Оно сопровождается жалобным плачем, плавно обращающимся в надрывный скулеж, пока Цзин Юань успокаивающе гладит ему онемевшие бедра и заходится гипнотической тирадой из комплиментов, все сильнее растягивающей кульминацию каждым новым брошенным словом. Блейд ненавидит то, как это происходит каждый раз, потому что никогда не знает, дадут ли ему кончить, при этом выпив до дна, или оставят так — растерянным и горячим на остывающей постели, потому что в процессе у него никак не выходило совладать с собой, и из-за этого Цзин Юань отказывается давать ему больше.       Но сегодня Цзин Юань милосердно вымучивает из него все, что может, пока холодным ветром по его лицу не пробегает чужой усталый взгляд из-под полуприкрытых век, без сопротивления сдающихся перед волей сна.