Смерти нет

      О нашумевшем судебном процессе над доктором Драгомиром Гайичем Сандра узнала случайно — из газет трёхмесячной давности, которые для какой-то своей надобности собирал в мастерской Пабло. В тот день (чёрт его знает какой от рождества Христова и сто двадцать седьмой от смерти брата) она бесцельно — не зная, чем себя занять и куда прислонить, — бродила по мастерской, переживая в добровольном заточении горькую утрату, которой столь ожидаемо (и всё же внезапно) отметилась жизнь.       Утомившись хождением из угла в угол и теми дурными мыслями, которые ложились в такт этому занятию, она наконец присела на подоконник и долго глазела в окно на приличную публику, которая по светлому времени не чуралась узких и грязных улочек Монмартра. Потом, пресытившись однообразием зрелища (люди, люди, люди), взяла из стопки выцветшую от долгого лежания на свету газету и без интереса пролистнула первые полосы: редакция издания придерживалась коммунистических взглядов, и потому самые лучшие места передовицы были отданы на откуп тем авторам, чьи статьи призывали ещё пуще разжечь огонь мировой революции. «Капитализм — это войны и нищета», — прочла Сандра самый крупный заголовок и поспешно, стараясь не вглядываться в иллюстрации, перевернула страницу. Впрочем, и дальше оказалось не лучше. Оказывается, некоего господина по фамилии Trotsky вместе с неким господином по фамилии Zinoviev («Господь милосердный, кто это такие?») исключили из рядов коммунистической партии, и общественности есть до этого дело. «Триумф Сталина!» — восклицали одни. «Провал Муссолини!» — вторили им другие. «Les deux crétins!» — фыркнув, припечатала Сандра и перелистнула сразу две полосы, чтобы прочесть международные новости.       В родной Германии мелкий бес без гражданства по фамилии Гитлер встретился с немецкими промышленниками и призвал их мобилизовать ресурсы и капиталы, дабы дать отпор мировому сионизму и установить национальную диктатуру. Какой ещё, к чёрту, мировой сионизм? Какая ещё национальная диктатура? Идиот. В Берлине и без того жрать нечего, и очередная демонстрация тому подтверждение. «Работы и хлеба!», «Хлеба и работы!», «Нет войне!». Рабочая забастовка на мебельной фабрике. Профсоюзная стачка на турбинном заводе. Союз ветеранов. Союз фронтовиков. Союз красных фронтовиков. Союз зелёных фронтовиков. Союз союзов фронтовиков всех мастей и расцветок за мир и социальную справедливость.       Одним словом — скукота.       Сандра зевнула и уже хотела было пойти вздремнуть, как вдруг на предпоследней странице наткнулась на большую статью под броским заголовком «Изверг в белом халате». Заинтригованная вульгарным названием, она расправила газетный лист и начала читать.       Автор статейки писал бойко и не брезговал поджаривать факты, причём делал это столь ловко, что читатель с готовностью ужасался разыгравшейся в Париже трагедии: шутка ли, «недоучившийся сербский докторишка», «дремучий коновал, которому и клистирную трубку доверить страшно — не то, что скальпель» угробил своего несовершеннолетнего пациента. Да-да, именно что угробил. Ведь если бы «так называемый доктор в своей так называемой лечебнице» не искалечил своим «так называемым экспериментальным лечением» голову юного пациента, то тот прожил бы короткую, но полную христианского смирения жизнь и, возможно, несмотря на страшный недуг, даже смог бы оставить потомство.       И пусть результаты оперативного вмешательства превзошли все ожидания, и больной, с детства страдавший тяжёлыми эпилептическими припадками, совершенно о них позабыл — это решительно ни о чём не говорит. Решительно! Да, в течение года мальчик жил полноценной жизнью здорового человека, однако потом… потом он повесился на витом шнуре от портьеры в отчем доме. И это уже говорит о многом! Как и то обстоятельство, что страдалец оставил предсмертную записку, в которой утверждал, будто бы после операции его жизнь превратилась в «сущий ад». Что конкретно имел в виду юноша так и осталось невыясненным, однако безутешные родители задействовали связи, и после недолгого судебного разбирательства самозваный сербский докторишка был признан виновным в «самонадеянном вмешательстве в природу человека, повлёкшем смерть оного», и приговорён к двум годам тюремного заключения. Лечебница его была закрыта, а имущество конфисковано. Roma locuta, causa finita, дорогой читатель.       Сандра дважды прочла эту отвратительную писульку, в которой доктора Гайича — умнейшего, благороднейшего, лучшего из людей! — унижал, оскорблял и мешал с грязью тот, кто не стоил даже обрезанного ногтя с его мизинца. Именно в этот момент что-то болезненно стронулось в её онемевшей душе, и она наконец очнулась от того странного оцепенения, что владело ею после смерти Николаса. Страшный сон наяву, который в минувшие четыре месяца проживала её душа, очевидно, был закономерной реакцией психики на смертельную усталость: ведь три последних года она только и делала, что сражалась с демонами наркотического дурмана, которыми был одержим брат. Она рыскала по притонам, разыскивая его среди опустившегося сброда. Она гоняла из их общей квартиры скокаинившихся шлюх и заядлых морфинистов. Она прижигала йодным раствором гниющие язвы на ногах Ники. Она давила ногами шприцы и флакончики с героином, отбирала табакерки с марафетом и сливала в унитаз опиумные настойки. Она запирала двери и окна, не выпускала на улицу, взывала к совести и родственным чувствам. Она бралась за любую работу, чтобы скопить денег и оплатить лечение, и горько плакала, когда сумасшедшая инфляция сжирала её небольшие сбережения. Она делала всё, что могла, жертвовала многим, однако эти жертвы оказались напрасны. Она проиграла. Несмотря на прилагаемые усилия, Ники стремительно терял человеческий облик, опускаясь всё ниже и ниже, а в последние месяцы уже даже не брезговал торговать собственным телом ради нескольких граммов белого кристаллического порошка и той иллюзорной лёгкости бытия, которую способен подарить лишь тяжёлый наркотик.       Брат умер так же трудно, как жил: кто-то из случайных мужчин-клиентов нанёс ему семнадцать ножевых ранений и, привязав верёвкой к изголовью шаткой кровати, оставил истекать кровью. Пришедшая с ежедневной проверкой Сандра нашла его уже мёртвым: обнажённый Ники лежал навзничь на несвежей, пропитанной кровью постели, и серо-зелёные глаза его неподвижно смотрели в потолок. В тот момент, когда она привычно, словно в зеркало, заглянула в лицо брата и увидела этот безжизненный, устремлённый в вечность взгляд, ей показалось, будто сердце её разрубили пополам, но оно, обескровленное, всё равно продолжает биться — вопреки всем анатомическим законам.       Дальнейшее она помнила смутно — какими-то тусклыми, ускользающими из памяти отрывками, которые отчего-то никак не желали складываться в осознанное воспоминание. Она помнила, как крутила липкими от крови пальцами диск телефона в ближайшем кафе. Как примчавшийся Пабло, бледный и похмельный, вызвал полицию и врача, а после помогал санитарам грузить тело Ники в карету скорой помощи. Как в очередной раз пришлось заложить в ломбард мамин медальон и своё девичье кольцо, чтобы брата похоронили в отдельной могиле, а не в общей траншее. И как мало денег дал ростовщик, зная, что деваться ей некуда. И как жалко выглядел Ники в поношенном костюме с чужого плеча, и как нелепо торчали большие пальцы его босых ног из рваных ботинок.       А потом, когда всё наконец устроилось, они с Пабло вдвоём стояли у развёрстой могилы, и хлипкий деревянный ящик жутко громыхал, когда его опускали на верёвках в глубокую яму.       Это был очередной период охлаждения их с Радой отношений. Та, пытаясь разорвать полумистическую связь, что все эти годы существовала между ними, опять отдалилась, и на сей раз уставшая от неопределённости Сандра решила её отпустить. Быть может, в разлуке они обе переболеют любовной корью и однажды, преодолев телесное, смогут остаться добрыми друзьями. Именно поэтому, а ещё из какой-то дурацкой, истинно хартманновской гордости она не стала разыскивать подругу, чтобы сообщить ей о смерти Николаса. Думалось, что теперь уж ни к чему.       Однако Париж — город маленький, и через неделю после похорон Радованка объявилась сама. Объявилась и вновь наполнила своим присутствием жизнь: готовила нехитрую, но горячую еду, прибиралась в мастерской, заставляла выходить на воздух, оставалась ночевать, утешала и баюкала, когда Сандра плакала о брате или вскидывалась от кошмарных снов, что начали тревожить её именно в это время.       Так продолжалось месяца два или чуть больше, а потом Рада вновь внезапно исчезла, и только теперь, узнав о судебном процессе над доктором, Сандра поняла, почему. Рада, её дорогая, её драгоценная, её любимая Рада прожила такое большое горе в одиночестве и сейчас нуждается в поддержке так, как никогда не нуждалась прежде. Эта мысль заставила Сандру встрепенуться и на время позабыть о собственной беде. Ники мёртв, и ему уже ничем не поможешь, однако на свете есть люди, которым она обязана по гроб жизни. Пришло время отдавать долги.       Она отбросила в угол скомканную газету, спрыгнула с подоконника и беспокойно забегала по мастерской: нужно было срочно телефонировать Гайичам домой или Радованке на службу, однако кафе через дорогу, хозяин которого позволял пользоваться аппаратом в долг, недавно закрылось, и она никак не могла сообразить, у кого ещё из соседей проведён телефон. Как будто бы в парикмахерской, что расположена на первом этаже их дома, висело объявление о возможности делать короткие звонки за деньги, но она не помнила точно.       Лихорадочно обшарив карманы — и свои, и чужие, — она нашла какую-то мелочь и, спустившись в парикмахерскую, попросила сделать пару звонков. Владелец заведения, признав в небрежно одетой женщине малахольную мадемуазель, которая, сожительствуя с пьянчугой-художником, квартирует по соседству, недовольно скривился, однако, увидев деньги, всё же позволил воспользоваться аппаратом. «Но, смотрите, чтоб недолго!», — сказал он и, видимо, опасаясь за сохранность имущества, не ушёл — остался стоять рядом. Сандра, путаясь от волнения в цифрах и собственных пальцах, набрала номер квартиры доктора и, когда на той стороне приняли вызов, попросила позвать к телефону кого-нибудь из семьи Гайич. Женский голос, явно принадлежащий прислуге, сухо ответил, что нынче по набранному номеру проживают другие люди. Уважаемые и занятые люди, которых не стоит беспокоить по пустякам.       Сандра коротко извинилась и, дёрнув рычаг аппарата, завершила звонок. Покосившись на парикмахера, который стоял, скрестив руки на груди, и всем своим видом показывал, что пора бы и честь знать, она открыла телефонный справочник и принялась листать замусоленные страницы, силясь найти номер больницы для бедных, в которой служила Рада. Под тяжёлым, прожигающим насквозь взглядом владельца заведения сделать это было непросто, и спустя минуту она сдалась — в конце концов, даже если удастся дозвониться, вряд ли кто-нибудь возьмёт на себя труд позвать к телефону обычную медицинскую сестру, коих в больнице десятки. Значит, придётся идти. Если выйти прямо сейчас и часть пути преодолеть на трамвае, не оплачивая проезд, то можно успеть аккурат к концу смены и встретить Раду у больничных ворот. Если, конечно, сегодня её смена. И если она вообще продолжает работать в этой богадельне. Если, если, если…       Сандра глубоко вздохнула и, рассчитавшись за телефон, вышла из парикмахерской. На улице было холодно, и она пожалела, что так легко оделась. По хорошему следовало бы вернуться в мастерскую, надеть тёплый капор и одолжить у Пабло шерстяной шарф, но ей было лень подниматься на четвёртый этаж и после спускаться обратно. Пустая трата времени, которого и так нет. Поэтому она лишь запахнула плотнее старое немодное пальто, на котором к тому же не хватало одной — самой верхней — пуговицы, натянула на уши свою потёртую мужскую шляпу, засунула руки в карманы и этаким оборванным мизераблем двинулась в неблизкий путь.       Проехать бесплатно удалось даже на двух трамваях, что, несомненно, можно было бы считать большой удачей, если бы не одно «но»: приехала она задолго до окончания рабочей смены и, прождав на ноябрьском холоде два с лишним часа, едва не околела. В конце концов, не выдержав, она отлучилась со своего поста, чтобы погреться в ближайшем кафе, и чуть не пропустила Раду, приняв её издали за незнакомую женщину — так сильно та похудела, и так непривычно были опущены её заострившиеся плечи.       — Салют, — устало и равнодушно сказала Рада, дождавшись, пока Сандра подойдёт ближе. — Что ты здесь делаешь?       — Пришла к тебе, — хрипло ответила Сандра и, протянув руку, робко прикоснулась заледеневшими пальцами к тёплой ладони своей визави.       — Зачем?       — Господь милосердный, да всё за тем же! — сердито воскликнула Сандра и, преодолев слабое сопротивление, притянула подругу к себе. Та дёрнулась было в слабой попытке освободиться из непрошеных объятий, но Сандра держала крепко, и после некоторого замешательства Рада обхватила её руками за талию и горько расплакалась.       — Пойдём домой, — спустя несколько минут, выплакавшись, сказала она. — Ты вся ледяная.       — Пойдём, — с готовностью согласилась полуживая от холода Сандра и наконец позволила подруге отстраниться. — Где ты сейчас живёшь?       — Здесь недалеко, только перейти Мост Менял, — ответила Рада. — О, пожалуйста, Санда, не делай такое удивлённое лицо. — Она грустно усмехнулась. — Хозяйка сдаёт мне квартиру за сущие гроши — в знак уважения к отцу, который когда-то бесплатно лечил её сына, — так она говорит. Однако, господь свидетель, что это за квартира!..       — Рада, мне очень жаль, — неловко сказала Сандра, услышав о докторе. — Я только сегодня узнала и сразу…       — Это неважно, милая. — Рада вымученно улыбнулась и потянула подругу за рукав. — Пойдём всё-таки, а то превратимся в ледышки.       — Я уже. — Сандра спрятала озябшие руки в карманы пальто и неприлично хлюпнула носом. — Говорят, зима обещается очень холодной, и в аду будет теплее, чем в Париже.       — Да, говорят. Пойдём же.       Почему хозяйка Рады столь великодушна и задёшево сдаёт жильё в центре Парижа, стало ясно уже на подходе: ветхий деревянный дом высотой в два этажа, кое-как притулившийся в промежутке между своими каменными собратьями, явно переживал не лучшие свои времена. Должно быть, строение давно приговорили к сносу и потому обделили современными коммуникациями: ни газа, ни горячей воды, ни центрального отопления в крохотной квартирке на втором этаже, разумеется, не было.       — Ей-богу, Рада, та конура на Монмартре, которую мы снимаем с Пабло, и та лучше, — сказала Сандра, критически осмотрев обшарпанные, покрытые пятнами плесени стены маленькой гостиной. — В спальне то же самое?       — Хуже, — мрачно ответила Рада, и Сандра, презрев приличия, бесцеремонно заглянула в другую комнату, чтобы убедиться в правоте подруги.       В спальне действительно было нехорошо: гнилые голые стены даже не оклеены обоями, кое-где осыпался дурно оштукатуренный потолок, а из мебели — лишь старая двуспальная кровать, поломанный шкаф да два иссушенных временем стула. Над кроватью, освежая интерьер, висел огромный агитационный плакат времен последней войны — почему-то американский. Сандра подошла ближе, и противный старикашка в синем фраке и звездно-полосатом цилиндре невежливо ткнул в неё пальцем, в чём-то безмолвно укоряя.       «I want you for U.S. army» — прочла Сандра и невесело усмехнулась: выразительная сила агитки была столь велика, что хотелось немедля записаться в ряды всех армий в мире. Определённо, художник, придумавший дядю Сэма, будет гореть в аду — столько пушечного мяса скормил он молоху войны.       Впрочем, в каком-то смысле этот горе-творец был наказан ещё при жизни: оказавшись в окопах, солдаты использовали подобные листовки исключительно для подтирания всем известного места во всем известной ситуации, и, вероятно, испытывали при этом какое-то мрачное удовлетворение.       — Только не говори, что «это» прикрывает дырку в стене, — сказала Сандра, ткнув пальцем в изображение.       — Почти.       — Та-а-ак, — зловеще протянула Сандра и, пройдя на кухню, деловито осведомилась: — Крысы? Насекомые?       — Нет! — испуганно воскликнула Рада. — Слава богу, нет. Ты же знаешь, я боюсь их до умопомрачения.       — Даже крысы не хотят жить в этом Версале, — назидательно произнесла Сандра и, усевшись на жалобно скрипнувший табурет, закурила.       — Знаю, — вздохнула Рада. — Но я плачу за эту квартиру сущую ерунду, и мне здесь удобно — до службы недалеко и до судейских тоже. Ты знаешь, я ведь не оставляю надежду доказать невиновность отца. Наверняка этот мальчик покончил с собой не из-за операции. — Она немного помолчала и вдруг спросила: — Ты помнишь Жерара?       — Жерара? — Сандра недоумённо нахмурилась. — А-а-а, это тот бедолага, которого ты выходила после ранения? — Она издевательски хмыкнула. Ранение детектива Лозье — весьма пикантного свойства — не позволяло ему испытывать к женскому полу каких-либо чувств, кроме платонических, однако и ими он уже порядком измучил свою спасительницу. — Бедняга, — продолжила Сандра, — он всё так же влюблён в тебя? Когда же свадьба?       — Перестань. — Рада поморщилась. — Ты же знаешь, он ничего не может.       — Вот именно.       — О боже мой, Сандра, — вздохнула Рада. — Когда ты уже станешь терпимее к людям? Речь же совершенно не о том.       — А о чём?       — Видишь ли… — Рада помолчала, подбирая слова, и затем продолжила: — Жерар… Словом, он провёл для меня небольшое расследование и выяснил, что погибшего мальчика травили одноклассники: насмехались над шрамами, дразнили Франкенштейном, издевались. И вот я подумала: если нанять хорошего адвоката, то он, верно, сможет доказать, что мальчик повесился из-за этого, а вовсе не потому, что отец вскрыл ему черепную коробку и что-то там сильно повредил. Как считаешь?       — Хороший адвокат стоит денег, — глубокомысленно изрекла Сандра и, заложив ногу на ногу, сцепив пальцы на колене, начала покачиваться на ветхом табурете.       — Ты сейчас упадёшь, — предупредила её Рада.       — Знаешь, — пропустив предупреждение мимо ушей, задумчиво сказала Сандра. — Я могла бы достать денег.       — Откуда? — удивилась Рада.       — Так. — Сандра пожала плечами. — Один русский, его фамилия Шаров… Впрочем, ты его всё равно не знаешь. В общем, этот русский… он предложил мне написать несколько картин, обещал хорошо заплатить.       — Так это же замечательно! — воскликнула Рада. — Разве тебе не нужна работа?       — Нет, ты не поняла. — Сандра тяжело вздохнула. — Ему нужны особые картины.       — Особые?       — Да. Видишь ли, он хочет организовать передвижную выставку уродцев, в том числе и умственно отсталых, и планирует демонстрировать там эти полотна — будто плоды их больного воображения. Картины должны быть «тошнотворными» — так он выразился.       — Господи Боже мой, какая мерзость! — возмущённо всплеснула руками Рада. — Надеюсь, ты не согласилась?       — Нет, — медленно сказала Сандра. — Но я могла бы пойти на это, чтобы помочь доктору.       — Ни в коем случае! — запротестовала Рада. — Это низко, Сандра, и отец наверняка сказал бы тебе то же самое.       — И тем не менее, я сделаю это, чтобы ты смогла оплатить адвоката, — твёрдо, как о решённом, сказала Сандра и после небольшой паузы повторила то, о чём думала с тех самых пор, как узнала, что доктор попал в беду: — Пришло время отдавать долги.       — Какие долги, милая? — расстроено спросила Рада. — Я не возьму эти деньги.       — Возьмёшь. — Сандра затушила сигарету о подошву своего ботинка и, спрятав окурок в портсигар, прикурила новую. Она знала, что, когда появится реальная возможность вызволить доктора из тюрьмы, Рада дрогнет и примет помощь, ибо преданнее дочери не найти на всём белом свете. — Мы, кстати, собираемся ужинать? — проглотив едкий дым, спросила она. — Или сегодня постимся?       — Постимся, — пожала плечами Рада. — Я ничего не готовила, но, кажется, в буфете были хлеб и сыр.       Сандра встала и, пошарив в недрах буфета, извлекла оттуда большой ломоть чёрствого хлеба и четверть головы плесневелого сыра. Понюхав продукты, она покачала головой и без колебаний выбросила сыр в ведро с отходами.       — Благослови Господь пищу нашу, — сказала она и, разломив краюху пополам, протянула сотрапезнице бóльший кусок, а после впилась зубами в свою порцию. С трудом прожевав сухой хлеб, она набрала в щербатую кружку воды из-под крана, сделала глоток и добавила: — Аминь.       — Богохульница, — покачала головой Рада и тоже принялась за трапезу. Доев, она посмотрела подруге прямо в глаза и тихо спросила: — Сандра, ты ведь поживёшь со мной?       

***

      Письмо из банка пролежало нераспечатанным больше недели и, верно, сгинуло бы с концами в куче бумажного мусора, если бы Эбби не вздумалось перебирать и сортировать чужие рисунки. Сама-то Сандра никогда не отличалась ни аккуратностью, ни любовью к порядку и потому небрежно сваливала на письменный стол что ни попадя: неудачные эскизы и этюды, листы с птицами в клетках и листы с клетками без птиц, огрызки карандашей и наконечники стального пера, сточенные мелки, бечёвку, колышки для натяжки холста и прочую, прочую мелочёвку, которая каким-то неведомым образом регулярно появлялась в глубоких карманах её полумужских брюк. Разумеется, полученную или же так и не отправленную корреспонденцию стоило хранить отдельно, однако Сандра не могла найти в себе сил помнить, что и куда она положила. Пусть уж лучше всё нужное и ненужное лежит в одной большой куче и никуда оттуда не исчезает. В конце концов, при надобности и проявив некоторую настойчивость, в этих залежах можно отыскать всё, что потребуется. А требовалось оно нечасто, и потому о большей части сваленного на стол хлама Сандра благополучно забывала.       Вот и сейчас она вертела в руках нераспечатанное письмо из банка и пыталась воскресить в памяти обстоятельства, при которых оно было получено и отложено на потом. Кажется, в тот день она опять неважно себя чувствовала и долго рисовала птиц, чтобы успокоиться. Разумеется, в таком состоянии ей было не до письма, и она попросту не смогла себя заставить вскрыть конверт. Знала, что ничего хорошего банк ей сообщить не может, и, конечно же, оказалась права: приятного в письме не оказалось вовсе, лишь финансовый монстр в лице управляющего вежливо осведомлялся у фройляйн Хартманн, собирается ли та продолжать пользоваться открытым дебетовым счётом? И если собирается, то не будет ли так любезна в ближайшее время пополнить оный как минимум пятьюдесятью марками, ибо таково условие обслуживания, оговорённое в договоре в пункте таком-то.       «Пятьдесят марок! — раздражённо подумала Сандра, откладывая прочитанное письмо в сторону. — Чёртовы пятьдесят марок за чёртово обслуживание чёртова счёта. По чёртову договору, содержание которого я даже не помню. Отчего я тогда не прочла его как положено и не запомнила это дурацкое условие? — задалась она резонным вопросом и, закурив, какое-то время мучительно размышляла о своей неспособности вести дела хоть каким-то мало-мальски приличным образом. — Ах да, — наконец вспомнила она, — тот неприятный клерк так смотрел на меня, что хотелось подписать бумаги и скорее уйти. И вот результат… Господь милосердный, почему, почему в моих денежных делах всегда царит такой беспорядок? — Сандра чуть не застонала вслух, но вовремя вспомнила, что не одна. — Я не умею планировать расходы даже на день, не говоря уже о месяце, и потому вечно пребываю в долгах. Конечно, пока отец управляет имением, доходов с него мне не видать, как своих ушей, а ведь это приданое нашей с Ники матери… Как же надоела эта унизительная нищета! И стыдно признаться: если бы Эбби не брала уроки, я бы уже давно пошла по миру с протянутой рукой».       Сандра тяжело вздохнула и взглянула на свою ученицу, которая всё так же сидела за столом и увлечённо изучала аккуратно сложенные в две стопки рисунки и эскизы. Надо будет сказать ей, чтобы после отнесла этот мусор в гостиную — там, рядом с камином, стоит большая корзина, в которую постояльцы складывают несвежие газеты и обрезки упаковочной бумаги, чтобы хозяйке пансиона было чем растопить печи. Всему, что нарисовано в последние дни и недели, место именно там.       — Кто это? — внезапно спросила Эбигейл, отрываясь от своего занятия. Она взяла какой-то лист и протянула его Сандре изображение вверх.       — Это мой брат — Николас, — коротко взглянув на выполненный углём рисунок, ответила Сандра.       — Брат? — Эбби окинула её внимательным взглядом. — Вы так похожи. Я даже подумала, что это вы себя рисовали. В мужском обличье.       — Себя? В мужском обличье? — удивилась Сандра. — Зачем это?       — Некоторые художницы так делают, — смутилась Эбби. — Знаете, я была знакома с одной в Мексике. Её фамилия Кало — может быть, слышали?       — Кало? — равнодушно переспросила Сандра. — Нет, не слышала.       — О, разумеется, откуда вы могли слышать? — смешалась Эбби. — Она ещё довольно молода, но говорят: очень талантлива. Папа имел какие-то дела с её мужем, поэтому мы были вхожи в их дом. Я даже как-то брала у неё уроки, недолго… — Эбби запнулась и отчего-то покраснела.       — Почему прекратили? — рассеянно, всё ещё думая о своём плачевном финансовом положении, спросила Сандра.       — О, просто так, — ответила Эбби. Она покраснела ещё больше и поторопилась сменить тему: — А брат… он старше вас?       — Да, — улыбнулась Сандра. — На целых четырнадцать минут.       — Так вы из двойни? Как здорово! — Эбби даже подпрыгнула на месте от восторга. — Наверное, это очень интересное чувство — быть с кем неразрывно связанным с самого рождения?       — Интересное, — покладисто согласилась Сандра и вся внутренне подобралась, ожидая следующего вопроса, который, разумеется, тут же последовал. — А где ваш брат сейчас? — спросила Эбби.       — Он умер, — ответила Сандра и, почувствовав, что сердце пропустило удар — как бывало всегда, когда она говорила о смерти Николаса, — болезненно улыбнулась. — Точнее, его убили. Шесть лет назад, в Париже, — зачем-то добавила она, а после, спохватившись, нервно оборвала саму себя: — Впрочем, к чему вам эти подробности?       — Простите, — после некоторого молчания тихо сказала Эбби. — Я всегда всё делаю некстати.       — Не берите в голову, девочка. — Сандра закурила и бесцельно прошлась по комнате — от стола к двери и обратно. Хотелось отвлечься от воспоминаний хоть чем-то, и потому она поинтересовалась: — А где же ваши братья, Эбби? Почему вы живёте здесь одна?       — О, так получилось, — поспешно ответила Эбби. — Видите ли, папа считает, что мальчикам полезно пожить в спартанских условиях. Он говорит, что я их совершенно разбаловала. И, наверное, он прав, — самокритично призналась она. — Эти маленькие поросята вьют из меня верёвки, и я ничего не могу с этим поделать.       — Вот как?       — Да, определённо. — Эбби притворно вздохнула. — Поэтому сейчас, пока строится дом, они живут в маленьком временном домике без удобств, а я здесь, под присмотром фрау Хольм.       — Скучаете? — с улыбкой спросила Сандра.       — Очень. — Эбби улыбнулась в ответ. — Особенно по Мики, это наш младший. Другие-то уже выросли и во мне не нуждаются, да и характером в отца — не признают нежностей. А Мики другой — такой тонкий, ранимый, обидчивый… Знаю, это неправильно, но я люблю его больше других. Впрочем, что я такое говорю? Разумеется, я люблю их всех и за всех переживаю. Вот Уильяму на следующий год поступать в университет, а он не успевает по точным наукам. Джерерза не интересует ничего, кроме бокса и автомобилей, а ведь ему уже пятнадцать — пора бы определяться в выборе жизненного пути. А у Теда усы растут, представляете? В тринадцать-то лет!..       — Сплошные заботы, — насмешливо-ласково протянула Сандра, которую отчего-то тронула та нежная тревога, с которой Эбигейл говорила о братьях. — Вы и правда их балуете, девочка, и при том совершенно не думаете о себе.       — О чём это вы? — недоумённо нахмурившись, спросила Эбби.       — О молодом фон Лютцеве, например. Знаю, он звал вас кататься на лодке сегодня утром, но вы отказали, сославшись на наши уроки. — Сандра с трудом сдержала улыбку и строго продолжила: — Уроки уроками, фройляйн Мэйси, но таких жертв они не стоят.       — Я отказала вовсе не из-за уроков, — уловив насмешку и поджав от обиды губы, ответила Эбби. — Мне просто неприятно его общество.       — Правда? Отчего же? — искренне удивилась Сандра. — Мне кажется, он довольно мил.       — Может быть, — сказала Эбби и, замкнувшись в себе, замолчала.       Сандра подошла к ней и легонько потрепала по плечу:       — Не дуйтесь, девочка. Меня действительно удивляет ваше желание проводить своё свободное время в обществе скучной старой девы вроде меня вместо того, чтобы веселиться в компании сверстников.       — Мне уйти? — сухо спросила Эбби и сделала движение подняться, но Сандра удержала её, слегка надавив ладонью на плечо.       — Не обижайтесь, прошу вас. — Сандра вздохнула. — Что же… — продолжила она. — Раз уж вы не позволяете бедняге Альберту развлечь вас, то придётся этим заняться мне. Поедем завтра на этюды?       — Этюды? — всё ещё обиженно переспросила Эбби — А куда? На озёра?       — Нет, в одно место… Чуть дальше Далема. Можем по пути заехать к вашим родным и прихватить с собой младших мальчишек.       — Вот уж нет, — помотала головой Эбби. — Они же не дадут нам покоя — будут носиться, требовать внимания, задавать миллион вопросов. У вас с непривычки разболится голова, и день будет безнадёжно испорчен.       — Как знаете, — пожала плечами Сандра. — Но я правда не против их компании.       — Да и папа будет недоволен, если мы заявимся вот так — без предупреждения, — извиняющимся тоном сказала Эбигейл. — У него сейчас очень много работы, и нет времени отвлекаться на гостей. Дом и служба в министерстве отнимают много сил, и он…       — Я не настаиваю, Эбби, — прервала оправдания ученицы Сандра и, поколебавшись, решила всё же выполнить просьбу сестры, которая в каждом телефонном разговоре просила разузнать что-нибудь о загадочном господине Мэйси, с которым столь ласков новоиспечённый министр пропаганды Гёббельс. — Скажите, если это не секрет, конечно, а чем конкретно занимается ваш отец?       — Извините, Сандра, но я не особо в курсе его дел. — Эбигейл страдальчески поморщилась, и Сандра поняла, что она лжёт.       — Как знаете, — с деланным равнодушием сказала она. — Мне любопытно, не более того.       — Ох, ладно, — сказала Эбби. — Если коротко, то он консультирует правительства разных стран по поводу современных методик массовой пропаганды. Он сам их разрабатывает и применяет на практике в условиях различных политических режимов — это что-то вроде научных исследований, прикладную часть которых можно выгодно продать. Пожалуйста, не говорите об этом никому. Это не тайна, но… В общем, не говорите, обещаете?       — Обещаю, — сказала заинтригованная полученными сведениями Сандра. — Так что же, в Германии он занимается тем же самым?       — Да, и уже довольно давно. — Эбби серьёзно посмотрела на собеседницу и повторила явно чужие слова: — Германию ждёт великое будущее, Сандра.       — Да неужели? — развеселилась Сандра. — Наиновейший порядок?       — Не смейтесь, — нахмурилась Эбби. — Папа говорит, что мир будет принадлежать тем, кто научится виртуозно управлять массовым сознанием населения. Он понял это ещё тогда, когда придумал палец дяди Сэма.       — Палец дяди Сэма?       — Был такой агитационный плакат во время войны, призывавший вступать в ряды армии Соединённых Штатов. На нём…       — Я видела, — взволнованно перебила Сандра. — Подождите, вы хотите сказать, ваш отец придумал этот указующий жест?       — Да. Изначально художник нарисовал дядю Сэма со скрещёнными на груди руками, но папу словно осенило, что надо иначе, и он придумал «палец».       — Эту историю придётся рассказывать внукам, девочка, — грустно усмехнулась Сандра. — Палец, изменивший всё… Что же, я вижу, на этот раз вашему отцу достались смышлёные ученики. Все эти средневековые ритуалы, марши, речовки, плакаты… Наци знают толк в пропаганде. Скажите, а вам не страшно?       — Что вы имеете в виду?       — Я имею в виду мир, в котором людьми управляют словно марионетками. Ведь вам ещё дарить этому миру детей.       — Но это же во благо! — горячо запротестовала Эбби. — Разве плохо, что Германия наконец встанет с колен? Что немцы снова станут великой нацией? Ведь вы же немка. Вы должны это понимать.       — Я немка, но я не понимаю, — покачала головой Сандра. — Видимо, во мне говорят пятьдесят процентов еврейской крови.       — Перестаньте.       — Как скажете.       Сандра отошла к окну и, закурив, невидяще уставилась сквозь мутное стекло на улицу. «Когда же это закончится? — с тоской подумала она. — Когда же они наконец переведутся — эти спасители? Эти старшие, тёртые, ловкие мужчины с мёртвыми глазами, что не устают строить новый порядок, который однажды станет порядком старым и точно также будет сметён с дороги порядком новейшим? Когда же разомкнётся в спираль тот заколдованный круг, по которому человечество бегает не одну тысячу лет? Когда же мы наконец устремимся вперёд и вверх — туда, где по улицам не расхаживают молодчики с резиновыми дубинками, где нет нужды во врагах внешних или врагах внутренних, где нет ненависти и бессмысленных войн ею порождённых, где обер-лейтенанту медицинской службы Альфреду Глевски (талантливому хирургу, филантропу и умнице) не отрывает ноги по самые уши. Ах, да что там: как говорится, хорошо где-то в другом месте, а я всё равно здесь…»       Из состояния глубокой задумчивости Сандру вывела ученица, которая срывающимся высоким голосом (таким говорят о наболевшем) сказала:       — Я… Я знаю… То, что делает папа — это не всегда… не всегда может быть оправдано. Иногда это выглядит подлостью… это и есть подлость. Но я… Он мой отец, и вы не вправе… не вправе осуждать меня за мою любовь к нему.       — Господь с вами, девочка! — обернувшись, изумлённо воскликнула Сандра. — С чего вы взяли, что я вас осуждаю?       — Вы так жёстко говорили, — всхлипнула Эбби и, кажется, собралась заплакать.       — Не смейте реветь, — испуганно сказала Сандра и, подскочив к ученице, помахала у неё перед носом скомканным куском материи, которым обычно очищала кисти. — Иначе я буду вытирать вам сопли вот этой вонючей тряпкой.       Эбби снова всхлипнула и несколько истерически рассмеялась.       — С вас станется, пожалуй, — сквозь смех и слёзы пробормотала она. Успокоившись, она сняла с ресниц пару слезинок и спросила: — Мы поедем сегодня по адресам? Если поедем, то пора идти пить чай, фрау Хольм испекла пирог — чувствуете, как пахнет?       — Не знаю, — сказала Сандра, отвечая на первый вопрос. Она чуть нахмурилась и продолжила: — Если и поедем, то будете ждать меня на улице, в автомобиле.       — Почему?       — Чтобы не повторилось вчерашнее.       — Не повторится! — взволнованно воскликнула Эбби. — Я сама виновата, надо было одеться скромнее.       — Не говорите ерунды, Эбби, — поморщилась Сандра. — Вы вправе одеваться так, как вам нравится, не оглядываясь на всяких… всяких стареющих орангутанов.       — Орангутанов? — фыркнула Эбби. — И правда, похож. Только плешивый.       «Стареющим орангутаном» её собеседница обласкала восемнадцатого по счёту Пауля — невысокого длиннорукого мужчину с розовой проплешиной на круглой голове, который действительно чем-то неуловимо напоминал пресловутого примата. То ли длиной конечностей, то ли полусогнутой спиной, то ли безобразным поведением, которого постыдилась бы даже обезьяна.       Впрочем, в начале встречи господин Кауфберг вёл себя вполне прилично и искренне пытался помочь двум приятным фройляйн, которые спустя много лет зачем-то разыскивают то ли погибшего, то ли пропавшего без вести солдата. Сам он тем солдатом быть не может, потому что в список потерь его занесли из-за нелепой штабной ошибки, и это значительно усложнило его жизнь после войны: поди докажи этим чинушам из военного министерства, что ты жив и нигде не потерян! Пришлось пройти семь кругов ада, фройляйн, прежде чем эти твердолобые бездельники выдали ему ветеранское удостоверение. А знак он сдал сразу же, как получил распоряжение о демобилизации, вместе с оружием и обмундированием — как и положено. А уж что с ним приключилось дальше — то ему неизвестно. Впрочем, чему удивляться? Бардак он и есть бардак. Пусть даже и в революционной армии.       Он ещё долго ворчал, ругая порядки, что царили в те годы в молодой республике вообще и в вермахте в частности, крутил в руках пробитый пулей опознавательный знак, пытаясь разобрать если не фамилию, то хотя бы названия частей и фронтов, хмурился и недоумённо качал головой.       — Нет, это не мой, — наконец окончательно решил он. — Да и откуда ему быть моим? Как видите, я жив и никуда не пропал. От ранений Бог тоже миловал. Немного страдаю застарелым ревматизмом — это есть, — но оно и понятно: не слишком-то это полезно для здоровья — сидеть в окопах с мокрой насквозь задницей. Ох… — Господин Кауфберг вдруг осёкся и рассыпался в извинениях: — Прошу простить великодушно, давно живу бирюком, совсем отвык от дамского общества. Впрочем, что же мы стоим на пороге? Проходите, фройляйн, позвольте предложить вам чаю.       Сандра хотела отказаться от приглашения и ехать к следующему в списке Паулю, однако этот оказался так настойчив, что она и сама не поняла, каким образом они с Эбби оказались сидящими за круглым столом в гостиной чужой роскошно обставленной квартиры.       Пожилая помощница по хозяйству подала чай и кофе, а господин Кауфберг снял с книжной полки тонкий фотоальбом и, присев на диванчик рядом с Эбигейл, начал показывать ей свои фронтовые фотографии, перемежая демонстрацию забавными историями, которые якобы приключились с ним на передовой.       Сандра пила кофе и, слушая этот незамысловатый солдатский фольклор, от души забавлялась стремлением немолодого мужчины произвести впечатление на юную девушку, которая слушала его приоткрыв от изумления рот. Однако заметив, что «не тот» Пауль всё плотнее прижимается к девочке боком, а та пытается незаметно отстраниться, Сандра нахмурилась и отставила чашку с недопитым напитком. Конечно, по меркам немецкого общества Эбигейл была одета не совсем прилично — в светло-голубой брючный костюм, который получившая пуританское воспитание Сандра назвала бы скорее пляжным, — но есть же и некие нормы, которые предписывают воспитанным мужчинам не замечать подобных вещей, а этот… этот лысый стареющий орангутан бесстыдно пялится на открытые плечи и подчёркнутую прилегающей майкой грудь девочки так, будто сто лет женщин не видел.       — Нам пора, — резко сказала Сандра и поднялась из-за стола. Эбби с готовностью вскочила следом. — Извините, что попусту потратили ваше время.       — О, ну что вы, — пробормотал господин Кауфберг, по-прежнему не спуская замаслившихся глаз с прелестей гостьи. — Буду рад видеть вас снова, фройляйн.       — Блудливый козлик, — недовольно пробурчала Сандра, когда они спустились вниз и остановились на тротуаре, выгадывая момент, чтобы перейти улицу с оживлённым движением. — Внуки уже, небось, есть, а всё туда же.       — Почему все мужчины так себя ведут? — расстроенно спросила Эбби. Взяв приятельницу под руку, она бережно сжала её локоть и потянула за собой. — Пойдёмте, пока стоят на светофоре.       — Таково уж их естество, — ответила Сандра и отчего-то слегка расстроилась, когда Эбигейл, подойдя к автомобилю, убрала свою тёплую ладонь с её предплечья. — Не стоит из-за этого переживать.       — Каждый раз одно и то же, — горестно пожаловалась Эбби, усаживаясь за руль. Она сняла кепи и напялила на голову шляпу с огромными полями, которые защищали нежную кожу плеч от солнца. Посмотревшись в зеркало заднего вида, поправила волосы и озабоченно добавила: — Хоть в мешковину одевайся, право слово.       — Думаю, это вас не спасёт, — сев рядом, сказала Сандра и оценивающе, совсем как давеча это делал гадкий орангутан Пауль, покосилась на едва прикрытую лифом грудь собеседницы. Та перехватила этот откровенный мужской взгляд и удивлённо приподняла брови. Сандра, чуть покраснев, поспешно отвела глаза и, пытаясь скрыть замешательство, отвесила сомнительный комплимент: — Вы и в мешке будете выглядеть… э-э-э… привлекательно. Очень.       Эбби внимательно посмотрела на неё, коротко хмыкнула, однако ничего не сказала. Сандра же, осознав, что сделала ещё хуже, смущённо замолчала и принялась возиться с портсигаром и спичками.       — Думаю, на сегодня с нас хватит приключений, — прикурив и кое-как справившись с собой, сказала она. — Поедем домой?       — Поедем, — согласилась Эбби и завела двигатель. — Знаете, — сказала она спустя несколько долгих минут, когда молчать стало уже неприличным, — иногда мне кажется, что мир без мужчин был бы намного лучше.       — Совсем без мужчин? — удивлённо уточнила Сандра. — Что вы, девочка, думается мне, это было бы весьма странное место. Весьма.       — Пусть так.       — И потом, от них же тоже есть некоторая польза.       — Какая, позвольте узнать? — скептически поинтересовалась Эбби. — Грязное бельё и вечные сноси?       — Вы что же — никогда не влюблялись, милая? — с улыбкой спросила Сандра.       — Нет. — Эбби помотала головой. — Так, как пишут в книгах — нет, никогда. Убиваться по мужчине — вот ещё!       — Вы говорите, как истая суфражистка. Надеюсь, не собираетесь приковывать себя к рельсам с-бана и требовать, чтобы мужчины добровольно покинули этот мир?       — Сандра!.. — рассмеялась Эбби. — Вы хоть о чём-нибудь можете говорить серьёзно?       — Конечно. — Сандра сделала строгое лицо и добавила: — Например, об ужине. Интересно, что там приготовила фрау Хольм?       — Не знаю, — пожала плечами Эбби и, внезапно воодушевившись, добавила: — Но на завтра она обещала испечь свой вкуснейший пирог с вишнями. М-м-м, пальчики оближешь!       — И вы, разумеется, рассчитываете получить и мою порцию тоже? — прищурившись, спросила Сандра.       — Разумеется. И, кстати, это ещё одна причина, по которой мир без мужчин будет значительно лучше — они никогда не отказываются от вишнёвого пирога.       — В вашу пользу, — закончила Сандра, и они обе расхохотались на этой незамысловатой шуткой.